Всё будет плохо

***

Илья мастерски делает вид, что ему всё равно. Что ладони не потеют и не липнут, будто бы их в сладкое окунули — почему-то Илья вспоминает Толю с его этими нервными жестами рук. Что гадкое предчувствие, до того шептавшее об опасности еле-еле слышимо, теперь на основании своей правоты совершенно чётко оседает мерзотным осадком. Илья всячески использует метод Станиславского в деле: пытается уцепиться сознанием за яркий миг, когда ему было по-настоящему плевать, старается вернуть в тело ощущение расслабленности — тотального похуизма в своём безупречном проявлении. Память машет ручкой, мол, чао бамбино — сегодня лучший день, чтобы начать жить всеми своими эмоциональными эмоциями. Так почему бы не начать прямо сейчас, прямо в этот момент? Кажется, сокращается мышца под нижней губой, где-то недалеко от её уголка — интересно, Дане это видно? Это ведь всего лишь, ну, шутки. Ничего личного — только подъёбы. — Кис, меня не так легко заменить, — Илья извивается как уж на сковородке и что-то в лице ой как не вовремя зажимается. — Я такой распиздатый один на весь мир. — Редкий экземпляр. — Даня отвечает в тон — сквозит едкостью — и вискарь отпивает шотландский, как настоящий мужицкий мужик. — А ты дохуя особенный у нас, да? — Илья перекрикивает музыку, чтобы не наклоняться — почему-то сейчас страшно. — Солнце поцеловало, я так вижу. Рад, что таким, как ты, тоже дана дорога в искусство. Даня — сама взрослость, сама солидность и мужество в одном лице — ведётся, будто ему не двадцать пять, а лет пятнадцать с очень доброй такой натяжкой. Илье душно и тошно, ком в горле сгущается, давит, и вид пьяного Дани откликается какой-то позабытой тревогой. — Вот я не знаю, чтоб сделал, чтобы таким как ты — блатнякам ебучим и бездарностям впридачу — была закрыта дорога в искусство, — скалится, наклоняется за Илью и цедит негромко, но отчётливо — как всегда, собственно, и говорил. Из Ильи клокочущий, приглушённый смех прорывается силой и стремится разломать грудную клетку. — А нахуй ты тут тогда? — Илья старается улыбнуться нарочито приветливо — Данин плывущий, полный презрения взгляд истерически тыкает в совсем не постироничную недоигранность: "не верю". — Потопал бы тогда к своим преисполненным друзьям-театральникам и не ебал бы мне мозг. У Дани на лице чистосердечное удивление, словно это и близко не может быть решением или хоть насколько-то вариантом. Словно это сами собой разумеющиеся вещи: пить с Ильёй и молоть не о высоких материях да мировой литературе, а о чём-то, что, по правде, мозг разжижает — за то как. Вопрос понятный, ожидаемый, и у Ильи брови сводятся, и не объяснишь вот так сходу всё, что ничего у них нелогично. Просто торкнуло. Из башки не вылезло, потому что въелось, вгрызлось, и отрывать это от себя значит отрывать вместе с этим жизненно необходимые куски собственного "я". Дане плевать на это "я" — оно у актёров должно быть пластичным, податливым, и вне зависимости от количества всего того, что это "я" характеризует, способным нужные качества себе нарисовать, присвоить. Даня, по ощущениям, это "я" то ли с каждым их взаимодействием теряет напрочь, то ли наоборот начинает понимать его без привычных "пририсовываний" с "присвоениями". Всё становится как-то по-хорошему проще. Легче: трава зеленее, небо голубее. С Ильёй стабильная, здоровая тяга к жизни обретает смысл больший, чем просто "оставить после себя след в искусстве". Больший, чем "доказать всем, кто не понял, на что я способен". С Ильёй жить хочется больше обычного. Или так, по крайней мере, кажется. — Потрахаться с тобой хочу. Илья пучит глаза только секунду, в своей наглой манере хмыкает после. — Кто я такой, чтоб тебе отказывать, кис? Красиво блестят белые зубы.