Часы

Здравствуйте. Данная запись является лишь пересказом той истории, которую мне поведал Ипполит Курагин. Так получилось, что всех обстоятельств я не знаю. О некоторых я и не поинтересовался, а о некоторых сам Ипполит не захотел мне говорить. Таким образом, какие-то события останутся для нас загадкой, на которую никто и никогда не сможет дать ответ. ✺✺✺ Был ясный день. В маленьком парке, который находился ни на окраине, ни в центре Петербурга, одним словом, в месте не совсем определённом, стояла лавка. На ней сидел Ипполит Терентьев. Выглядел он совсем болезненно. Ничего удивительного: ведь благодаря недугу Ипполиту оставалось жить пару месяцев. Но Терентьев хотел закончить свою жизнь раньше. Через две недели. Третьего марта. У него не было надежд на выздоровление. Оно и не удивительно. Какие они могут быть, в его-то положении? А страдать просто так, тащить бремя жизни, а точнее, существования… зачем? Но вопрос в другом. Почему он вышел на улицу сегодня? Что его заставило? Не что, а кто. Ответ на данный вопрос сейчас шёл по тропе, что вела к лавке. Белокурый юноша, весь из себя такой кудрявенький. Чуть старше Терентьева, всего на полгода. Он был одет в вычурный зелёный фрак, салатовый жилет, бежевые (точнее, цвета бедра испуганной нимфы, простите) брюки, ну и беленькие чулочки. Ипполит Курагин. Так звали юношу. Ипполиты познакомились при весьма интересных обстоятельствах, о которых я, к сожалению, не имею ни малейшего понятия. Весьма странно, что несуразный светский юноша подружился с тяжелобольным и печальным человеком. Но факт есть факт. Они общались запанибрата. Курагин души не чаял в своём депрессивном друге, а Терентьев доверял Ипполиту. Они по-дружески любили друг друга. Не факт, что светский дурак был ему ближе Коли Иволгина, но, вполне возможно, что наравне. Хоть тёзки дружили чуть меньше года, они очень сблизились. — Приветствую, Ипполит! — воскликнул Курагин, уже подходящий к лавке. Через секунду он приземлился рядом с больным. — Здравствуй, — ответил Терентьев. — Как ты? Что там твоя сестра? Мать? Как… самочувствие? Ипполит улыбнулся оттого, что эти вопросы были крайне глупы. Но вместе с тем ему было неудобно, но приятно, что им ещё кто-то интересуется. — Да ничего нового. Без изменений. Самочувствие ужасное. — Ох, а у меня… Я такое тебе расскажу, ты упадёшь! Там така-а-ая сплетня! Далее шёл пересказ какого-то слуха с французскими вставками. Честно сказать, Курагин и меня в него посвящал со всеми подробностями, но я ничего не запомнил. Тем не менее, если верить словам светского Ипполита, Терентьев его очень внимательно слушал и даже что-то отвечал, хоть и не знал людей, о которых шла речь. В общем, больной был заинтересован. Когда Курагин кончил свой рассказ, Терентьев сказал: — Ну что ж, если это единственное, зачем мы встретились, то, полагаю, можно расходиться. — Ипполит уже встал, чтобы пойти лежать в свою коморку, но его за рукав схватил Курагин. — Стой! Нет! Нет, я не за этим тебе писал и звал… — сказал светский Ипполит. — А зачем же? Курагин замялся, после чего сунул руку в карман. Потом достал из него что-то в кулаке. Терентьев не видел, что это, так как предмет был достаточно мал, чтобы полностью поместиться в ладони. Больной нахмурился. — Это что? — спросил он, нахмурившись. Курагин разжал кулак. К его пальцу за цепочку были привязаны карманные часы. Они были позолоченными, совсем новенькими. — Это тебе подарок, — сказал светский Ипполит. Его глаза игриво блеснули. — …маленький… — Курагин робко улыбнулся. Больной Ипполит начал смеяться, а после раскашлялся. Часы? Это издёвка? Напоминание, как мало времени у него осталось? Тем не менее он принял их, после чего, вскинув брови, спросил: — А в честь чего такие подарки? — Просто… — Курагин явно расстроился. — Просто я тобой сильно дорожу. А ты скоро умрёшь. Я не про болезнь… хотя… хотя это тоже болезнь… но я… я про… как сказать… — Про самоубийство? Курагин единственный знал о том, что Терентьев хочет умереть раньше «положенного», от своих рук. Ни Коля, ни Мышкин, никто не знал. Только светский дурачок. Почему так? Больной, кажется, и сам понятия не имел, с какого перепугу доверился именно ему. Почему пустому, глупому человеку он поведал свой самый тёмный секрет? А отчего эта тайна не стала достоянием общественности на следующий же день? Почему не разлетелась сплетней? С чего вдруг Курагин, по своей глупости, не разболтался? Светский Ипполит не знал. Я единственный человек, которому он рассказал эту историю, и только оттого, что я, по его мнению, знаю, что делать, когда люди умереть хотят. Понятия не имею, с чего он это взял, я ведь даже не врач. В любом случае, об этой истории из всего света знаю только я да Курагин. Но вернёмся к разговору Ипполитов. Терентьев понимал, о чём пытался заговорить светский Ипполит, а тот почему-то не мог вымолвить ни слова. Курагин сжал губы в тонкую полоску и опустил взгляд. — Я дарю часы, потому что тобой очень дорожу и могу потерять в скором времени. Через сколько, напомни, планируешь застрелиться? — Две недели. — Две недели… — на выдохе повторил Курагин. — Это очень мало… — И поэтому ты подарил мне часы, — улыбаясь, сказал Терентьев. — Чтоб напомнить, что это «о-о-очень ма-а-ало». — Нет! Нет-нет! — испуганно воскликнул Ипполит. — Это я, чтобы показать, что я дорожу временем, которое с тобой провёл! Терентьев рассмеялся, но скоро этот смех перешёл в кашель. — Ну ты и выдумал, идиот! — Ипполит выдохнул. — Ты же понимаешь, что этим меня не отговоришь? — Я и не стремлюсь… то есть я хочу, чтобы ты жил, конечно, но… я… я только… Я не знаю, что мне сделать, чтобы ты не самоубился. Терентьев молчал и смотрел на Курагина. — Ты сделал очень много для меня. Как минимум ты был одним из моих немногих друзей. Но, пойми, тут ты не сможешь ничего предотвратить. Это только в моей власти. — Почему ты не хочешь дожить срок? Вдруг… вдруг ты поправишься? — Ты прям совсем дурак? — Терентьев легонько улыбнулся. — Я знаю, что бред, но тем не менее… — А зачем мне жить? Зачем тянуть это бессмысленное существование? Я не выздоровею, я болен слишком долго. В моей жизни нет ничего, кроме страданий и боли. — А я? Терентьев замолк. — Ты не относишься ни к тому, ни к другому. Ты мой друг. Ипполит Терентьев замолчал. Курагин же печально вздохнул. — Я понимаю, что даже то, что мы дружим, тебя не успокоит, — начал светский дурачок. — Я понимаю, насколько тебе тяжело терпе… — Я боюсь, ты не понимаешь, — перебил его больной. — Ты не сможешь меня понять. Никогда. Потому что ты счастливый. — Как же я могу быть счастливым, когда мой друг ХОЧЕТ умереть? — воскликнул Курагин, взяв Терентьева за руку. — Я же беспокоюсь! После этой фразы они долго молчали. Не могу сказать, сколько точно, но светскому дурачку этот промежуток времени показался невероятно длинным. — Прости меня, — тихо сказал Терентьев. — Прости, что втянул в это. — Ничего, — поторопился успокоить его Курагин. — Ты не виноват, что хочешь умереть. Моя задача лишь в том, чтобы ты не самоубился. И был счастлив. Хоть немного, хоть ненадолго. — Ты один из самых добрых людей, которых я когда-либо встречал, — промямлил больной, облокачиваясь на плечо светскому дурачку. А Курагин его обнял. После они разошлись. Терентьев — домой, неся в кармане тикающие часы, а Курагин пошёл в театр. Собственно говоря, именно там он мне и рассказал эту историю. И знаете, что этот дурак считает самым грустным? То, что он не знает, совершит самоубийство ли Терентьев, ведь двух недель ещё не прошло.