Как на цепи

Он разбивает кулаки о стену, добавляя избитым костяшкам целую триаду мелких ссадин и шрамов. Догадывается, — знает: Ваймак будет хмуриться, а Эбби примется по-взрослому сетовать над его поведением. И становится как-то — впервые — всё равно на чужие одобрения и порицания. Кевин Дэй — это синоним к славе и успеху. Быть Кевином Дэем — это сущее проклятье. Мир кричит: «ты молодец, Кевин». Жизнь рокочет: «ты проебался, Кевин». Рокочет голосом Рико. И где-то между этим ёмким опусом его сносит не менее ёмким «идиот», когда он сидит среди лишённых когтей и клыков Лисов. Когда срываясь от ужаса убегает от Воронов, которые в любой момент готовы сгрудиться и выклевать его новой команде глаза. В самую первую очередь ему — с калекой ведь всегда легче всего разобраться. Он путает всех вокруг и себя, проходит один и тот же путь дважды и бесконечно давится липким страхом при виде чьих-то теней. Безличных, безликих.  Духов, лишённых плоти. Он смотрит на своё отражение в зеркале, и в сжигающем рассудок бреду ферзь на его скуле готов исказиться, вернув былую двойку. Тамгой. Клеймом. Проклятием. Иногда Кевин по-чёрному завидует Миньярду: легко, наверное, быть им. Быть психом. Как будто жизнь — это целая арена с кучкой кукол, которых можно двигать как душа захочет. У Кевина талант манипулировать людьми, но даже так манипулируют всё равно только им. Даже далеко, даже на расстоянии, даже не отхлестав словами. Но Эндрю — как и другие Лисы наверняка — думает, что ему не страшно. Не страшно. А он дохнет от страха. Он трясётся побитой псиной и выжидающе смотрит в окно всякий раз, когда ложится спать. Смотрит — будто сомкни веки, и за рамой непременно мелькнёт знакомое лицо хозяина или сводного брата. И сломанная рука саднит всегда, как хочется заснуть. Как бы говоря: «не смей». Несмейнесмейнесмей. Кевин знает: тень на стене — это не просто тень. Это шаг, это шорох, это дыхание, которое точно знает, где он прячется. Вопрос времени, когда лютые птицы проголодаются и перестанут играть с жертвой. Порой кажется, что он живёт не в комнате, а в звериной клетке, и зверь тот не знает, когда придёт следующая кормёжка. А может, и не кормёжка вовсе, удар. Рывок. Ловушка. Рико раньше ему говорил: «Ты слаб, Кевин». Он говорил: «Смотри, Кевин. Смотри, как ты труслив». И каждый вдох его отныне навязчиво твердит голосом брата: «Беги, если сможешь. Но ты всё равно попадёшься«. И Кевин, впрочем, сам догадывается, но неумолимо оттягивает этот момент. На нём незримо висит рабская цепь, и Рико продолжает за неё глумливо тянуть. Иногда — часто — к нему подключается и Тецудзи, и тогда хрящи выламывает до крошева. Так получается, что он — Кевин Дэй. И быть им — это боль, это страх, это проклятие. Где-то между «идиот» и «ты молодец» он пытается отыскать волю: жить в страхе и не исчезнуть. Не исчезнуть. Даже если весь мир кричит, что пора.