Жажда страсти

      Первый раз, когда мы были с ним в постели, он держал руки за моим затылком. Это мне понравилось. Он тоже мне очень понравился. Он был необычен, преисполнен романтики, странен и блестящ, говорил он об очень интересных вещах. И это доставило мне огромное наслаждение.       Во второй раз он поднял платок, который я, раздеваясь, бросил на пол, улыбнулся и сказал: – Хочешь, я завяжу тебе глаза?       Со мной никто никогда так не поступал в постели. Это мне тоже понравилось. И он сам понравился еще больше, чем в первый раз, понравился до такой степени, что уже после всего, чистя зубы, я все время улыбался своему отражению в зеркале: я, вправду, нашел чудесного любовника.       В третий раз я получил от него многократный оргазм. Я уже больше не мог – он вышел из меня в десятый раз, – и я услышал свой собственный голос, который, как бы паря над постелью, умолял его продолжить. Тогда он взял меня снова. Я начал влюбляться.       В четвертый раз, когда я был так возбужден, что не мог больше ни о чем думать, он снова воспользовался моим платком, чтобы связать мне руки. В то же утро он прислал мне на работу тринадцать роз.       Пятый раз был самым неожиданным. Мы гуляли под проливным дождем, смеялись, чувствовали себя абсолютно свободными. И посреди улицы, под холодным душем небес, он остановил меня, страстно поцеловал, а затем, не дав мне опомниться, вновь поднял мой платок, который я, по привычке, носил в кармане, и завязал им мне глаза. Я полностью доверился ему, отдавшись во власть ощущений, звуков, запахов. Его нежные, но уверенные пальцы исследовали мое тело, а шепот его губ был слаще любого признания.       Шестой раз стал кульминацией. Он приготовил ужин, зажег свечи, включил тихую, завораживающую музыку. Все говорило о неземной романтике, но в самый ответственный момент он снова достал платок. На этот раз он не просто завязал мне глаза, он превратил это в игру, в танец взаимного познания. Каждое его касание было новым открытием, каждый его стон – мелодией, которая проникала мне в самую душу. Я чувствовал, как теряю границы, как растворяюсь в нем, как моя душа поет от счастья. Я влюбился по-настоящему.       Седьмой раз, проведенный в его объятиях, был словно возвращение домой. Все стало на свои места, как будто мы всегда были вместе. Его прикосновения были до боли знакомы, но в то же время наполнены новой глубиной. Я больше не искал откровений, я наслаждался тишиной, которая говорила больше любых слов. В его глазах я видел отражение себя, но уже более совершенного, более уверенного.       Восьмой раз был прощанием. Он пришел, когда я меньше всего ожидал, принес букет из моих любимых цветов и сказал, что это последний раз. Его слова были мягкими, но твердыми, как камень. Я не плакал, не просил остаться. Я понимал, что всему приходит конец, даже самой прекрасной музыке. Мы провели этот вечер как два старых друга, вспоминавших лучшие моменты, но не цеплявшихся за прошлое.       Девятый раз… его не было. Время шло, дни превращались в недели, недели – в месяцы. Я часто вспоминал его, его смех, его прикосновения, его странные, но такие притягательные слова. Иногда, когда я видел на улице мужчину, похожего на него, сердце замирало, но это всегда был кто-то другой. Я научился жить без него, но частичка его осталась со мной навсегда.       Десятый раз… это был мой собственный. Я научился любить себя. Уроки, которые он мне дал, были не только о страсти, но и о себе. Я понял, что могу дарить себе наслаждение, могу быть романтичным, могу быть странным и блестящим. Я научился быть своим собственным чудесным любовником. И это, пожалуй, было самым большим открытием. ~ 1 ~       Майское воскресенье подходило к концу, и я проводил его с другом, который недавно ушел из нашей компании. Удивительно, но после его ухода мы стали видеться чаще, чем когда работали вместе. Он живет в центре, и рядом с его домом раскинулась ярмарка. Мы гуляли, болтали, бродили среди прилавков, завтракали. Он купил себе милую серебряную коробочку в отделе, где продавали старую одежду, разрозненные книги, огромные картины с изображением грустных мужчин (их розовые губы были обведены акриловой краской) и множество других вещей, которые принято называть "антиквариатом".       Внезапно меня осенило: а не вернуться ли мне к прилавку, где я видел кружевной шарф? Другу он показался "невзрачным" и "грязным". — Я знаю, что он грязный, — сказал я, повышая голос, чтобы он услышал меня сквозь уличный шум. — Но представь, каким он станет, когда я его постираю и выглажу!       Он обернулся, приложил правую руку к уху и указал на женщину в мужском костюме, которая увлеченно рассматривала старые барабаны. — Представь его чистым и глаженым. Я и вправду считаю, что это хорошая покупка. — Тогда возвращайся немедленно. Иначе его купит кто-нибудь другой, и пока ты будешь разговаривать с продавщицей, он уже будет выстиран и выглажен.       Я с досадой посмотрел на какого-то человека позади себя и попытался догнать друга, который не стал меня ждать. Но с места мне было не сойти. Медленное, ленивое движение толпы прекратилось, она замерла. Прямо передо мной трое малышей лет шести облизывали тающее итальянское мороженое. Около прилавков к барабанщику присоединился какой-то гитарист. — Это первая ярмарка под открытым небом этой весной, — сказал кто-то слева мне на ухо. Я подумал, что нужно пойти и купить этот шарф.       Сияло солнце. Воздух еще не очень прогрелся, скорее, он пахнул теплом. Небо сияло, и воздух был чист, как над каким-нибудь городишкой в Корее. Мальчик, который стоял передо мной, должно быть, попробовал мороженое у всех своих приятелей. Очень приятное весеннее настроение.       "Я знаю, что шарф невзрачный, — подумал я. — Но это все же хорошая работа, и за четыре доллара... Столько стоит билет в кино. Думаю, что я куплю его".       Но двинуться с места было уже просто невозможно.       Передо мной стоял мужчина, он улыбался мне, я — ему. Он был без темных очков, волосы падали ему на лоб. Когда он говорил (и еще больше, когда он улыбался), лицо его было просто интересным. Я подумал, что он, скорее всего, не слишком фотогеничен, особенно если примет серьезный вид. На нем была немного потертая розовая рубашка с закатанными до локтя рукавами и широкие брюки цвета хаки, теннисные туфли, но носков не было. — Я вас провожу, — сказал он. — Найдете вы в конце концов своего друга. В двух-трех кварталах отсюда народу меньше. Конечно, он мог уйти, но... — Нет, — сказал я ему. — Он живет недалеко отсюда.       Он проложил дорогу в толпе и крикнул мне через плечо: — И я тоже! Меня зовут...

***

      Сегодня четверг. В воскресенье и понедельник мы обедали в городе. Во вторник — у меня, в среду были на вечеринке у одного моего сотрудника, где нам подавали колбасу и копчености от Зейбара. Но сегодня вечером он приготовил обед у себя дома. Пока он резал салат, мы болтали на кухне. Он не захотел, чтобы я ему помогал, налил мне стакан вина и стал спрашивать, есть ли у меня братья и сестры. Вдруг зазвонил телефон. — Сегодня вечером? Нет, нет, это меня не устраивает. Это идиотство подождет до завтра.       Потом он долго молчал, строил гримасу, качал головой и наконец взорвался: — Вот дерьмо! Ну ладно, пусть приходит, но только ненадолго, я сегодня занят..." – пробормотал он, и на его лице отразилось явное раздражение и досада. "Я так надеялся, что он оставит меня в покое. Он, конечно, неплохой парень, иногда мы вместе пропускаем по стаканчику... Но у нас нет ничего общего, кроме того, что мы играем в одном теннисном клубе и работаем в одной конторе. Он вечно затягивает дела, а потом ему приходится тащить работу домой. Вот и сегодня, явится в восемь. Вечно одно и то же: работа, которую он должен был сделать две недели назад, не готова, и он в панике. Я, честно говоря, очень расстроен. Мы пойдем в спальню, а ты можешь остаться здесь и посмотреть телевизор." "Я бы предпочел вернуться домой," – ответил я. "Вот этого я и боялся! Нет. Останься. Мы сейчас поедим, а потом ты постараешься убить время, час или два. Позвони матери, какому-нибудь другу. У нас впереди будет еще целая ночь. Он точно уйдет до десяти часов. Хорошо?" "Я никогда не звоню матери, чтобы 'убить время'. Впрочем, сама идея убивать время мне отвратительна. Два часа... Если бы у меня с собой были хотя бы мои бумаги..." "Ну, тогда разберись вот с этим," – сказал он, протягивая мне портфель с таким услужливым видом, что я невольно рассмеялся. "Хорошо. Найду себе что-нибудь почитать. Но в спальню пойду я. Не хочу, чтобы твой приятель знал, что я здесь. Если он не уйдет в десять часов, я явлюсь к вам, накинув на голову простыню, верхом на метле и буду делать непристойные движения." "Гениально!" – его лицо расплылось в довольной улыбке. "Я все же перенесу телевизор в спальню на тот случай, если тебе станет скучно. А после обеда схожу и куплю в киоске журналы, чтобы ты смог посмотреть, какие непристойные жесты ты забыл..." "Большое спасибо..." – он скорчил гримасу.       После бифштекса и салата мы пили кофе в гостиной, сидя рядом на мягком диване, обитом голубой хлопчатой материей, не новой и вытершейся на углах. "Как ты варишь кофе?" – спросил я. "Как варю кофе?" – озадаченно переспросил он. – "Просто. Пользуюсь кофеваркой. Это нормально, по-моему?" "Послушай, я готов отказаться от журналов, если ты мне достанешь вон того Жида в белой блестящей обложке, там, наверху на полке, слева. Я обратил на него внимание, когда мы ели. Я всегда находил, что он непристоен."       Но когда он достал Жида, оказалось, что книга на французском. А Кафка, который упал на пол, пока он доставал Жида, был на немецком. "Ничего," – сказал я. – "У тебя нет, случайно, 'Сердечных горестей Белинды'? Или лучше даже 'Страстей в бурную ночь'?" "Я очень огорчен," – ответил он. – "Я не думаю, что..."       Его огорчение и стеснительный тон еще больше вывели меня из себя. "Тогда, пожалуйста. 'Войну и мир' в том, помнишь, прелестном и тонком переводе на японский..."       Он положил книги, которые держал в руках, и обнял меня: "Котёнок мой..." "Мне кажется," – сказал я самым неприятным голосом, – "что называть меня 'котёнком' еще рановато. В конце концов, мы знакомы всего девяносто шесть часов..."       Он прижал меня к себе. "Послушай," – сказал он, – "я вправду очень огорчен. Я вижу, что получилось очень нехорошо. Сейчас я отменю это..."       Но в ту минуту, когда он собирался снять трубку, я вдруг почувствовал себя смешным. Я откашлялся, сглотнул слюну и сказал ему: "Нет, не надо, – пробормотал я, чувствуя, как неловкость сменяется каким-то странным, почти детским упрямством. – Пусть приходит. В конце концов, это всего лишь два часа. Я справлюсь. Просто... просто не называй меня больше 'кошечкой', ладно?"       Он улыбнулся, и его улыбка была такой искренней и облегченной, что я невольно улыбнулся в ответ. Напряжение, висевшее в воздухе, немного рассеялось, хотя легкое раздражение все еще тлело где-то внутри. "Хорошо, – сказал он, поглаживая меня по волосам. – Никаких 'котят'. Только... как мне тебя называть? У тебя ведь есть имя, верно?"       Я закатил глаза. "Конечно, есть. Но сейчас это неважно. Просто... просто будь собой. И постарайся, чтобы твой приятель не засиделся. Я не шутил насчет простыни и метлы."       Он рассмеялся. "Я понял. Обещаю, он уйдет. А пока... может, все-таки попробуешь почитать Жида? Или Кафку? В конце концов, это классика. Может, ты откроешь для себя что-то новое."       Я скептически посмотрел на книги. "На французском и немецком? Ты серьезно? Я, конечно, не против расширить свой кругозор, но не настолько. У меня нет ни малейшего желания ломать себе голову над чужим языком, когда я и так чувствую себя запертым в чужом доме, ожидая, пока уйдет твой приятель."       Он вздохнул. "Ладно, ладно. Я понял. Тогда... может, просто посидим? Поговорим? Или ты хочешь, чтобы я перенес телевизор прямо сейчас?"       Я покачал головой. "Нет, не надо. Просто... расскажи мне что-нибудь. Что-нибудь интересное. Что-нибудь, что заставит меня забыть о времени и о том, что я здесь."       Он задумался, потирая подбородок. "Что ж... я могу рассказать тебе о своей работе. О том, как мы пытаемся спасти мир от... ну, от скуки, наверное. Или о том, как я однажды чуть не утонул в бассейне, пытаясь произвести впечатление на одного парня."       Я усмехнулся. "Начни с бассейна. Это звучит более многообещающе, чем спасение мира от скуки. Хотя, судя по всему, ты в этом преуспеваешь."       Он улыбнулся, и в его глазах зажегся озорной огонек. "Хорошо. Так вот, это было в студенческие годы..."       И он начал рассказывать, а я слушал, постепенно расслабляясь. Его голос был приятным, а история – забавной. Я даже почти забыл о том, что скоро должен прийти его приятель, и о том, что я застрял здесь на неопределенное время. Почти. Но все же, где-то на задворках сознания, маячила мысль о простыне и метле. На всякий случай.