Теперь мы квиты

Первое что Лирен почувствовала, когда очнулась, была прохладная, мокрая ткань на лбу. Первое что подумала: Какое унижение. Девушка слабо зажмурилась, помотав головой в попытке смахнуть наваждение, но прохлада со лба никуда не делась, скорее как будто наоборот, стала тяжелее. – Я, конечно, знал, что Вы так просто не сдадитесь от какого-то там снотворного, но на секунду я все-таки поверил в то, что мне придется искать нового капитана, Аверрис. Лирен слабо проморгалась, после чего все-таки повернула голову к нависшему над ней мужчине, а именно к его невозмутимой, бесконечно недовольной физиономии. Ашриэль, кажется, был не в самом лучшем расположении духа. Впрочем, как и всегда. Интересно, его хоть что-то в этой жизни хоть что-то радует? Скукота. – Так просто ты от меня не отделаешься, Аши, – хрипло усмехнулась она, после чего вновь попыталась убрать со лба холодное полотенце, – Убери... – У Вас жар, так что лежите и не рыпайтесь. Элеонор скоро вернется, она ушла за лекарствами. Но Лирен, очевидно, такой ответ не то чтобы удовлетворил. Она нахмурилась, и морщась от проедающей предплечье боли от пореза, занесла руку и взяла Карна за запястье, стараясь надавить на него и убрать его ладонь со своего лба. – Убери я сказала. – А я сказал не рыпайтесь. – шикнул Ашриэль, стряхивая руку Аверрис. Та безвольно упала обратно на жесткую поверхность. Какая настойчивость. Придурок. Лирен подняла взгляд на потолок, обвела им все доступные обзору местечки и быстро поняла, что они находятся в закутке Сайлена, где он переодевал ее накануне, чтобы не вызвать у начальника смерть от сердечного приступа раньше времени. Сейчас здесь пахло железом, порохом и терпким одеколоном Карна, который кажется с ним сросся. Зрение наконец прояснилось окончательно, силуэты предметов обрели четкость. Картинка становилась все более ясной и все менее приятной: местечко может и сносное, даже симпатичное, но оказаться в таком поганом состоянии на все еще чужой территории было попросту безрассудно. Все свои раны и малочисленные проигрыши в подтасовках Лирен предпочитала пережидать по тесным комнаткам над баром Гарра в гордом одиночестве, зашивая раны на живую и слушая как безбожно завывал сосущий от голода желудок. Не больше не меньше, никакой заботы, компресса и уж тем более гребанного члена Магистериума. Лирен наконец посмотрела на самого Ашриэля, закрывающего собой тусклый теплый свет настольной лампы. В тени выступили сведённые к переносице брови, поджатые тонкие губы: ладно, он выглядел больше сосредоточенным, чем злым. Его глаза бегали по лицу Аверрис, рассматривая ссадины и подсохшую над бровью кровь, а руки уже параллельно меняли компресс на новый, более прохладный. – Что? Нравится смотреть на слабых? – вновь заговорила Лирен, в попытках словить зрительный контакт с Карном, но тщетно. Он усердно избегал встречи, словно в ее ранах таилась грандиозная правда, или все-таки его спасение от нового повода для нервного тика. Откуда столько "энтузиазма", оставалось только гадать; с чего вообще такая доброта? Ашриэль выглядел абсолютно негармонично в этой каморке, слишком стерильный и простой для такого окружения, словно попавший в другой мир. Но тем не менее, он сидел здесь, в попытках привести Аверрис в сознание. И скорее всего, не первый час. – Всего лишь возвращаю должок. – Ну не-ет, Аши. Мне, конечно, многие чего-то да должны, но тебя в свой список должников за несчастные попытки сбить температуру, я не записала, не переживай. Интересно, выглядела ли она сейчас в его глазах также уязвимо, как и он тогда, в холодном поту и рваном кашле в пентхаусе? Спасибо что хоть не стоял над гадкой авантюристкой с кинжалом, и не искал лезвием сонную артерию. В конце концов, это ее привилегия, дарить столь легкую смерть. Но даже так, сама мысль о том, что Лирен приходилось терпеть эту мнимую "заботу", приводила ее в смятение. Чуждое ей явление, корыстное, мерзкое и смердящее подвохом. Аверрис может быть и не в самом расцвете сил, и возможно ее ситуация правда требовала поддержки... – А ты даже миленький, когда не хмуришься. – А вы когда молчите. Девушка глухо зашипела, когда капли воды побежали вниз по лицу, скатываясь в уши и к подбородку. Полотенце казалось все более холодным. Она снова попыталась убрать руку Ашриэля, чуть более окрепшим хватом, но увы и ах, не повезло. Чувствовать себя слабой после обморока, настолько чтобы быть не в состоянии противиться было стыдно, лишь бы никто из Нижнего города не узнал об этом мрачном эпизоде. – Это... Унизительно. Карн скупо усмехнулся, будто довольный признанием поражения. Он наконец убрал со лба Лирен полотенце и отложил его поодаль. Та слегка нахмурилась в недоумении. Улыбка не была искренней и хотя бы немножко приятной, скорее уставшей, но удовлетворенной. Морщинка на переносице смягчилась. – Что? Смешно тебе? Да, твоими же словами, но а кто не без греха… – Возможно, Аверрис, как ни странно, мы и похожи. О как. – В чем это? Ну-ка расскажи мне, на ушко можешь, не стесняйся. Однако, Ашриэль ответил не сразу. Он выпрямился, откидываясь назад к столу, и стянув с него неизвестного содержимого бутылек, вернулся в прежнее положение. Лирен откровенно пялилась на него, в попытках понять, что на уме у этого "маразматика". Пыталась прочитать, о чем он думает, о чем скажет, откуда у него у самого на лице царапина на подбородке... О, неужели все-таки задели? Лирен стоит узнать, кто это сделал, и пожать ему руку. Вручить пару соларов за такую меткость и удачную попытку обезобразить еще больше это смазливенькое лицо... – Вы ненавидите быть слабой. – неожиданно заговорил Карн, откупоривая бутылек. Он извлек оттуда небольшую каплю мази и склонился ниже. – А именно, когда вас такой видят. Думаете, что вы самая сильная, самая умная... – Я и есть, Аши. – ...Но по факту вы такой же человек, раненный и пытающийся забить пустоту внутри пустой болтовней, авантюрами и мулкаром. Вы думаете, что хорошо скрываете это, но отнюдь, ваша боль все еще ясна как день. Пришла очередь Лирен сжимать губы и хмуриться. О, Аши, как мы заговорили! Он словно еще тогда в Элизиуме нащупал в груди у нее рану, и неустанно давил, ожидая пока та даст слабину. Чего он хотел, выжать из Лирен хоть одно доброе слово, надломить? Поиздеваться? Кто-кто, а член Магистериума едва ли имеет право на такое. Эта рана умела кусаться. Но он продолжал. Карн даже не старался быть аккуратным: говорил прямо и грязно, тщетно полосовал этот каменный панцирь, который Лирен наращивала годами. Наивный идиот, не он первый не он последний, кто пытается забраться Аверрис под ребра и раскопать там нечто сокровенное, чем действительно можно будет потом воспользоваться против нее. Но даже так, у мужчины уже был слабый, но рычаг давления, чего он еще хочет? Это начинало раздражать, и даже желание перевести все в шутку отпадало. Он провел подушечкой пальца по ране, поперек переносицы, обрабатывая ее мазью. Следом проделал то же самое и с бровью. – То, что вы не показываете своей слабости, не значит, что ее нет. – Ох, так в этом мы и похожи, Аши? – стараясь скрыть в голосе нотку раздражительности, ответила Лирен, – Ты тоже набил себе такое имя потом и кровью, чтобы никто и не подумал, что Карн, - сам Карн! - может иметь слабость. – Именно из-за нее вы и рванули в Нижний город, хотя был приказ. – Там были мои люди! Аверрис порывисто поднялась, выбивая из рук мужчины склянку. Слабость от снотворного и жар еще давали о себе знать, ломая предплечья, но всплеск злости оказался сильнее. Хватит. – ...Я годами, твою мать, собирала этих людей. – девушка приложилась лопатками к стене и свысока уставилась на Карна. – Пока они готовы ради меня на все, черта с два я брошу их. Они прошли со мной огонь, воду и медные трубы, какие твоим корабликам и не снились. Они может быть и не самые хорошие люди, отнюдь, но преданные мне, и этого достаточно. И если ты думаешь, что просто так меня раскусил, потому что также зарываешься в своей боли, то нихрена подобного, Карн. Пока ты защищаешься, я атакую. Подскочившее из-за резкого подъема давление дало о себе знать: голова неумолимо закружилась, потяжелела, угрожая вновь упасть мертвым грузом на худую подушку. – Не надо рыться у меня в башке, я ясно выразилась? Тело дало сбой. Дрожащими руками Лирен оперлась на то место, где только что лежала, и упала обратно. Но как-то, слишком плавно. Под плечом и над головой ощущалась широкие мужские ладони, тут же скользнувшие прочь. Тяжело дыша полной грудью, Аверрис глянула на Ашриэля, из-под спадающих на лицо жемчужно-белых прядей. И он... Нет, он был хмур, но словно в тревоге. Да плевать. Лирен Аверрис сама чудесно знала, как бездна, от которой она никак не могла отвести взгляда, уже сама вглядывается в нее. Сама знала, насколько паршива ее нищая душонка и как она погрязла в этом хаосе. Знала, что чаще всего не могла закрыть свой поганый рот, потому что боялась остаться наедине с собой и имела неосторожность дать волю своим страхам и грезам. Знала, что умирала каждый раз, когда в бессоннице ее жрали мысли. И все равно продолжала вставать. И никто не имеет права копаться у Лирен в душе, ни одна живая тварь. Никто, пока в ее уставшей, зажившей сотни раз груди, еще бьется сердце. Пусть этот надутый индюк думает, что знает ее, пусть будет тщетно копаться в ее душе, раз ему так хочется, но он никогда не доберется до истины, которой он так ищет. Ни за что. Больше никто и никогда не узнает, как в груди Лирен растет пустота, сопровождаемая последними словами брата и пинтами алкоголя. К горлу подступила тошнота. – Я не хотела терять своих людей. – тихо хмыкнула девушка, сжимая руки в кулаки, – Ты знаешь, какого это, милый Аши, терять близких? Милый Аши не отзывается. Мужчина закрывает глаза и вздыхает, опуская голову. пока плечи напрягаются: видно, как он ломается перед неизвестным выбором, мнется и трескается. Может быть, Лирен и сама в этой схватке смогла надавить на больное, незаживающее место, кровящее всякий раз как притронешься. Что-то внутри него также билось истеричной птицей, рвущейся наружу. А может, это что-то как раз жгло его ключицы холодным серебром кольца. Твоя боль также ясна как день, Аши. Карн сдается. Расправляет плечи, и встает со своего насеста. Поднимает с пола упавшую склянку, и возвращая ее на стол, отходит, намереваясь уйти. Ресницы Лирен дрожат от усталости, пока темнота не настегает ее совсем. – Теперь мы квиты.