Алтарь

      Герсия стоит перед массивной дверью, поправляя рукава. Белое платье лежит идеально, кожа блестит, а на глазах аккуратный кукольный макияж. Лишь один непослушный локон портит картину, выбиваясь из аккуратного пучка. Герсия ловит его фарфоровыми пальцами, пытается заправить обратно, но прядь снова выскальзывает, касаясь щеки. Она замирает, затем с легким раздражением отбрасывает её – пусть будет. Не время для перфекционизма. Время для… для чего, собственно?       Руки, впрочем, снова ищут изъян, в этот раз опускаясь к фате. Призрачная ткань струится с заколки, и Герсия расправляет ее, укладывая легкое облако на плечи. Затем проверяет лицо в маленьком зеркальце на стене. И замирает. Она проводит пальцем по гладкому месту – привычной трещины на щеке нет. Опускает руку к плечу – то же самое. Герсия сжимает пальцы на тонкой, неестественно ровной глазури. Словно убрали родимые пятна.       Палец с нажимом проходится по щеке, и в этот момент его перехватывает тёплая ладонь. Голова поворачивается без привычного скрипа.       Королёр щурится, словно улыбаясь, и становится рядом. Вместо обычной накидки на нём красуется строгий темный фрак, украшенный тончайшей серебряной вышивкой – завитками столь мелкими и сложными, что они кажутся невозможными для грубой эстетики Цирка.       – Волнительно, это нормально, – говорит он без привычной сумасшедшей нотки. Герсия уже не может вспомнить, когда видела его таким в последний раз.       Она кивает, не в силах выговорить ни слова, и позволяет ему взять свою руку, положить её на сгиб его локтя. Ткань фрака кажется плотной, но тут же проминается – самой руки под ней нет. Словно напоминание о том, что цирк всё тот же, как и их аватары.       Королёр не спрашивает «готова ли она», просто смотрит на дверь, и та открывается. Яркий, теплый, золотистый свет обрушивается на Герсию, заставляя её на миг закрыть глаза. Возникает стойкое ощущение, что это не просто пиксельные проемы в стене, а настоящие высокие окна со свинцовыми переплетами, за которыми колышется что-то зеленое. Свет падает широкими, пыльными лучами на ряды стульев, где затихает шёпот гостей.       Герсия заставляет себя сделать глубокий вдох и ступает вперед. Каблуки цокают по белому полу церкви. Помни и Кауфмо, свидетели, уже стоят у алтаря из красочных цветов. Помни в платье цвета незабудки держит две тонкие свечи, и ее лицо озарено таким спокойным счастьем, что у Герсии начинает щипать в носу. Кауфмо стоит с непривычно прямой спиной, наряженный в синий костюм. Его руки сжаты в кулаки за спиной, а острый взгляд словно пытается выловить из толпы любую лишнюю тень. Это так на него непохоже, что внутри Герсии что-то щёлкает.       Но лучше об этом не думать, сейчас всё слишком хорошо.       Королёр ведёт невесту мимо рядов. Зубл часто моргает, словно пытаясь прогнать слёзы. Рядом с ней сидит Риббит. Ярко-зеленая, живая, с красной бабочкой на шее. Она что-то шепчет Зубл на ухо, и та фыркает. Совершенно естественно. Герсия отрывает взгляд, чувствуя, как что-то в груди начинает ныть.       Она видит Джекса, тут же отводящего взгляд. Видит Генгл, вытирающую глаза маленьким платочком. Даже манекены выглядят излишне живыми с этими нарисованными лицами. И над всем этим – симфония. Не музыка Цирка. Живой, сложный гул приглушенных голосов, музыки, шёпота и щебета. Почти забытый, чистый, немыслимый щебет птиц из-за тех самых окон... Он вплетается в струнную музыку, льющуюся откуда-то сверху, и создает ауру такой хрупкой, такой обманчивой реальности, что у Герсии перехватывает дыхание.       Она приходит в себя только тогда, когда Королёр отпускает её. Музыка затихает, переходя в тихое, трепетное фоновое звучание. Королёр поворачивается к ней, и в его стеклянных глазах отражается не фарфоровая кукла в фате, а девушка. Просто девушка с горящими золотыми глазами. Он наклоняется, фантомные губы касаются её лба в почтительном, прощальном жесте.       – Будь счастлива, дитя, – и Герсия слышит смешение печали и надежды.       Королёр разворачивается и уходит на своё место в первом ряду, оставляя её одну. Перед Рагатой. Перед пустым пространством слева, где в тени стоит Он.       Рагата улыбается, когда Герсия поднимается и становится напротив жениха. Регистратор одета в платье из мягкой, тёмно-синей ткани, и в руках у неё небольшая, потертая книжечка. В её единственном глазу плещется знакомая нежность, и Герсия снова начинает поправлять непослушный локон. Волнительно настолько, что хочется прокусить губу, лишь бы переключиться.       – Друзья, – начинает Рагата, не скрывая радости в голосе, – Сегодня мы собрались, чтобы стать свидетелями смелости. Смелости выбрать свет даже в самой густой тьме. Смелости поверить в «завтра», когда все вокруг кричит о вечном «сегодня».       Герсия слушает, ощущая на себе взгляды. Кауфмо – подбадривающий, хоть и настороженный. Помни – сияющий, полный веры. Она чувствует тепло солнечного луча на своем плече. Оно настоящее. Оно греет глазурь.       Рагата переворачивает страницу книги. Герсия расплывается в улыбке, протягивая руку в пустоту, в ту самую тень слева. Её пальцы встречают… ничто. Прохладный воздух. На мгновение всё внутри холодеет, заставляя выловить из событий всевозможные звоночки. Герсия невольно покачивается, делая шаг назад, но её тут же ловят. На талию ложится рука. Перчаточная? Нет. Обычная. Человеческая. Теплая, прямо обжигающая. Пальцы, живые и уверенные, обвивают её фарфоровые костяшки, поглаживают мелкие шарниры на пальцах.       Тепло бьёт вверх по руке, как электрический разряд, заполняет пустоту в суставах, плавит изнутри. Она уже успела позабыть, каково это – чувствовать не подогретую цифровую имитацию, а пульсирующую, влажную, живую теплоту плоти.       Свет падает на его лицо. Герсия не видит его, слишком размыто, поэтому снова вглядывается в их сплетённые руки. Её рука в его – хрупкая белизна в смугловатой, тёплой ладони. Контраст настолько болезненно прекрасен, что в её горле встаёт ком. Настоящее рыдание, которое не может вырваться наружу и лишь бьётся внутри.       Она чувствует легкое, едва заметное давление его пальцев. Мягко. Он трижды стучит пальцем по костяшке, в их старой тихой традиции напоминания о любви, и Герсия кладет вторую руку поверх, повторяя жест. В её памяти что-то трескается. Тонкая, невидимая глазурь – образ того дня, когда она стояла в белом не здесь, а там. Когда ждала, а вместо шагов услышала чужие голоса.       Но сейчас-то он здесь. Сейчас пальцы сжимают её руку. Значит, тот день – просто дурной сон. И никак не наоборот.       Рагата говорит что-то ещё, но Герсия слышит только обрывки, пропущенные сквозь призму этого всепоглощающего ощущения. Пусть говорит дольше, пусть это длится вечно. Она не двигается. Вообще. Даже веками. Только считает его пульс у себя в запястье.       Если это сон – она разберётся с тем, кто её разбудит. Даже если это будет Кейн. Даже если это будет Рагата.       Но, благо, рука остаётся. Твёрдая, настоящая. И в этот момент Герсия позволяет себе всхлипнуть. Всё равно слёз не будет, но облегчение – да. Она поднимает взгляд, пытаясь разглядеть лицо того, кто ощущается сродни чуду. Свет играет на неровностях, скрывая черты, как будто кукла смотрит на него сквозь запотевшее стекло. Она видит тёмные волосы, знакомый изгиб брови. Он улыбается, хоть Герсия и не видит губ. Просто чувствует улыбку в легком напряжении его пальцев, в наклоне головы. Та самая деталь, что теперь существует только в самом охраняемом, забетонированном уголке её сознания.       – Герсия, – откуда-то звучит голос дорогой подруги, и невеста поджимает губы. Если бы можно был убрать всех, оставить лишь их вдвоем... – Ты берёшь этого человека в мужья? Обещаешь ли ты любить его, чтить его и хранить верность, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит вас?       Последние слова отдаются в тишине церкви ледяным эхом. Герсия нервно улыбается, игнорируя непонимающий взгляд свидетельницы. Она чувствует, как по её спине пробегает холодная рябь, но тепло руки перевешивает, сжигает этот страх.       Глупые слова. Смерти здесь нет. В цирке вообще ничего не заканчивается, просто переходит в другую форму. Будь то появление здесь или рассеивание – всё одно и то же.       – Да, – она кивает. Две его ладони обхватывают её, словно пытаясь согреть и успокоить. – Обещаю. Я обещаю.       Взгляды тут же обращаются к жениху. Вся церковь замирает в ожидании. Даже птицы за окном смолкают. Рагата задаёт тот же вопрос, обращаясь к Нему. Произносит его имя.       Имя.       Она слышит место него лишь помехи. И когда приходит в себя, понимает, что молчание слишком уж затянулось. Тепло в руке Герсии начинает меняться. Оно не угасает, нет, просто становится другим – неживым, ровным. Исчезает пульсация, влажность кожи.       Она цепляется сильнее, её фарфоровые пальцы впиваются в его запястья, выскальзывая из слабеющей хватки. Сознание тает, Герсия опускается до молитв, глядя на размытое лицо. Она чувствует, как ногти податливо проваливаются в кожу. Липко. Ему больно? Пусть. Пусть будет что угодно, только не пустота. Золотые глаза упрямо пытаются ухватиться хоть за какую-то надежду.       Он молчит. И его тело покрываться рябью, словно изображение на воде, в которую уронили камень. Черты расплываются, сливаются в общем фоне. Тонкие пальцы проваливаются глубже, но он уже течёт сквозь них, как горячий воск, оставляя на глазури красные разводы. Вместо возмущения раздаётся низкочастотный гул, от которого дрожит пустота фарфора. Материя окончательно теряет форму, расплываясь по пальцам вниз, пачкая платье и пол.       Герсия вскрикивает беззвучно, хватаясь за пустоту. Солнце больше не греет плечо, цветы на алтаре вянут на глазах, превращаясь в серый пепел. Лица гостей застывают, а затем начинают трескаться, как старая краска. Она видит, как улыбка Рагаты превращается в маску ужаса, как Кауфмо делает резкое движение вперёд, но его тело замедляется, растягивается, как кадр в сломанной плёнке.       Свет окончательно гаснет, не давая возможности даже заметить остальные разрушения. Церковь, гости, алтарь – всё схлопывается в одну чёрную точку, безжалостно вышвыривая невесту в реальность.

***

      Она вздрагивает, будто тело уронили с высоты. Грудь судорожно ходит вверх-вниз, веки открываются с тихим скрипом. Неестественная тьма уходит слишком медленно. Проходит несколько долгих минут, прежде чем сознание приходит в норму. Оглушительная тишина постепенно разбавляется нарастающим, тошнотворно-весёлым мотивом цирка, пробивающимся сквозь стены. Герсия медленно, с натугой поворачивает голову. Вторая половина кровати пуста, одеяло идеально ровное, подушки плотно взбиты.       Она поднимает руку, в которой только что держала тепло. В ней лежит запасная конусообразная кисть без пальцев. Наверно, надышалась реставрационным составом перед сном, иначе почему это повторилось? Такое ощущение, будто в пустую голову насыпали щедрую горсть опилок.       Музыка Кейна отдается по телу раздражающей вибрацией, но встать, чтобы закрыть дверь, кажется просто невозможным. Она же всегда её закрывает, что за день такой... Герсия даже не замечает, как луч света из приоткрытой двери медленно переползает на её лицо, заливая слепящей белизной кукольные черты. Пылинки в луче танцуют хаотичный, бессмысленный танец. Такие же нереальные, как всё остальное.       Тихий, почти неслышный стук по косяку заставляет выйти из бесконечных мыслей.       – Герс? – Новенькая. Хотя, наверно, уже стоит воспринимать её как полноценного игрока цирка. – Не спишь?       Герсия вздыхает, не в силах ответить. Горло сжато. Из-за двери показывается силуэт. Помни замирает на пороге, поглаживая себя по плечу. Вид куклы в неестественной неподвижности явно не помогает с неловкостью.       – Мы там поиграть собирались, – тихо выдыхает Помни, уже жалея о просьбе Генгл.       – Иди, – хрипло отзывается кукла. Думать совершенно не хочется. – Подойду.       Герсия медленно поднимает руки и прижимает холодные ладони к вискам. Внутри черепа, там, где должны быть мысли или привычная пустота, – лишь навязчивый, весёлый мотив. Дверь закрывается. Кукла подносит кисть к глазам. Под белыми фарфоровыми ногтями красуется багровая краска. Кажется, она правда сходит с ума.