Цветок с побережья Нила

Середина шестнадцатого века, Османская империя, Стамбул. Погиб Султан Сулейман Великий, оставив престол. И эту борьбу за престол взял его четвертый сын — молодой Шехзаде Селим, сына Хасеки Хюррем султан, вскоре и покинувший этот мир также, как и великий завоеватель муж. Из четвертого Шехзаде Селим стал Султаном, Падишахом — почитаемым и законным ю наследником престола, но вот беда для жителей Османской Империи: правитель молод. Конечно, в силу своего возраста, Селим, одетый в роскошные наряды, получил некоторую доля резонанса и ответственности на свою голову. Ведь он теперь султан — мнение и печать его неоспорима, имевшая большую силу, чем чьи-то головы. А резонанс…потому что был приятно изумлен тем, что теперь ему лишь стоило пальцем взмахнуть, и поданные принесут ему под ноги что угодно, не советуясь с матерью или отцом Шехзаде. Селим…полюбил выпить по вечерам. В свободное от обязанностей время, конечно, ну и праздники устраивал часто во дворце, праздновавший свою безграничную власть. Не стоит думать, что Селим, сын великого Султана Сулеймана был безответственным. Совсем нет. В нем текла кровь великих правителей, преследовавшие идею, что Ислам захватит мир. Селим был упрям, суров к обидчикам, целеустремленен и неподкупен. Он был как юная гора, которая ловила на себе раскаты грома и молнии, украшая себя и свои склоны тернистостью. К недоброжелателям или предателям Селим был жесток, но при этом достаточно справедлив. В шестнадцатом веке кроме острова Родес, Османской Империи удалось захватить древнейшую сильную державу — Египет. Османы — это не варвары, не голодные гиены, как крымские татары. Османы — львы, которые гордо подставляли саблю к горлу противника, давая выбор: смерть и неподчинение, или преклонение перед их нацией и султаном и мир. И вот, когда солнечный Каир покрылся темной ночью, где звезды и пирамиды собирали свое собственное созвездие, Египет был полностью захвачен турками. Собственно, новые земли принесли новых людей. Советник ещё прежде существовавшего Султана Сулеймана, который командовал передовым полком Османской армии при захвате священной столицы Египта самовольно принял решение, которое родилось на ходу — насильно забрать египетскую принцессу, чтобы привезти её на вечерний султанский праздник, в качестве «подарка». Её поймали вечером на окраине пустыни, спустив её прямо с верблюда, надев мешок на голову и утащив вместе с отступающей турецкой армией. Египетскую принцессу звали Джезерит Кекет — божественно нареченная противоречием как «Святая» и «Богиня тьмы». Она — потомок членов древнейшего Арабского халифата. Божественно нареченной принцесса стала при рождении, когда знатные её родственники впервые увидали внешность девочки, сравнимая только с «небесной Неферут». Глаза её были настоящим сокровищем: как два небесных сапфира светились в её миндалевидных глазах, обрамленные черными густыми лисьими ресницами. Небесно-голубые. Наверное, Джезерит обладала самым светлым оттенком глаз, который мог быть возможным в природе: на солнце, под безжалостными лучами над Каиром её радужки практически не было видно — они сливались с белком её глаза на контрасте с её смуглой, загорелой золотистей гладкой кожей. Джезерит Кекет не просто так на свою беду была похищена. Заговорщик-советник знал прекрасно легенду о «небесной Неферут», живущий в Каире. О Джезерит с самого рождения ходили легенды, что отец её обращался к черномагам, чтобы взамен на душу получить такую дочь. Джезерит на момент похищения 18 лет отроду. Стройная, статная, среднего роста девушка с длинными ногами. Фигура её была «худенькой», как называла мама, заставляя её есть больше хлеба и фиников. Тело правда было в форме отчетливых песочных часов: широкие, по сравнению с тонкой талией, бедра, и стройные красивые плечи со стройной её спиной, покрытая мягкой мускулатурой. Подтянутый плоский живот с проблеском мышц и точеные худые икры, шея статная, длинная. Острые черты у Джезерит не совсем делали её похожей на типичную египтянку: носик её был маленький с тонкой переносицей, с легким изгибом маленькой горбинки на спинке носа, за что получала от соседских детей прозвище «кошачий нос». Четкая линия челюсти, высокие точеные скулы, совсем немного вытянутое лицо с этими миндалевидными незаметными глазами. Брови черные, густые, с легким изгибом, и такие же глубокие черные, как и её длинные прямые волосы, которые спускались девушке густой гладью по нижней части поясницы. Губы пухлые, бежево-розового оттенка, для увлажнения и красоты девушка мазала их тонким слоем меда дикий пчел.* Но теперь, Джезерит была отобрана у собственной родины. Голубоглазая красавица долгие сутки провела в дороге с мужской армией в чертовом мешке, пытаясь выбраться. Брыкалась ногами, кричала, звала о помощи, казалось, вот-вот, и прыснет ядом, как дикий скорпион. Одного воина даже поцарапала до красных, кровавых полос на его руке. За то во дворце пошел слух о её своенравности, нежеланию повиноваться. Переместимся на сегодняшний день. Шестнадцатый век, тот же Стамбул. Султан Селим проводил праздный вечер, что отмечали было непонятно, ведь за победу над Египтом свита и сам Падишах пропили уже три прошлые ночи. Однако, юный падишах, радуя своих приближенных, ещё не успевший и притронуться к бывшему отцовскому гарему наложниц. Он был горд, как лев, и душевен, как его отец. Советник же, который тайно похитил египетскую принцессу, велел «всё провернуть тихо». В султанском неведении, советник по имени Исхан привез Джезерит в главный дворец за несколько часов до праздненство. Предупредил всех гаремских евнухов о новой жительнице дворца, и в качестве представления, приказал женщинам, управляющим гаремом привести после долгой дороги принцессу в порядок. Подобно черной, дикой и непокорной пантере с золотистым каирским загаром красавица до конца отказывалась, сопротивлялась, даже ударила ногой державшего её евнуха между ног, по его вырезанному «достоинству». И в конце концов, закрыв ей рот тряпкой, девушку упрямо повели в хаммам. И вот, когда султан пил из золотой чаши расы (виноградный крепкий алкогольный напиток), пока его свита (исключительно мужчины) сидели под «градусом» с покрасневшими лицами, обсуждая что-то с молодым падишахом, показалась она. Голубоглазая красавица брюнетка с распущенными своими черными волосами, слегка набок, отчего вокруг её лица, будто черная львиная грива, под светом факелом на террасе при султанском дворце переливалась иссиня-черным. Вышла она издалека под приглушенную музыкой восточных барабанов и пунги (дудка, под которую усмиряют нрав кобры), девушка появилась медленным шагом кошачьей походки, будто идя на тонкой лезвии. Шаг за шагом, босиком, в теплом вечере султанского города Стамбула, на сцену встала именно она. Дар из Каира, вынужденная танцевать для услады глаз османских советников, вельмож и, конечно, самого падишаха. Джезерит была одета в восточный костюм для танцев, но в Османской Империи это считалось новизной (слишком уж открыто для турецких платьев). Лиф был отделен от длинной юбки с разрезами на бедрах, открывая проблеск длинных загорелых ног и плоский живот. Лиф на её шикарной груди, приподнятой им, был соткан из черных драгоценных камней цвета обсидиана, а её предплечья обвиты золотыми браслетами, напоминающих змей. Золотистая фата свисала с её вздымающихся вверх стройных рук, вившаяся за ней, как золотой полупрозрачный хвост. А юбка её была также золотистой с золотой тонкой цепью вокруг низа её живота, пока на самых верхушкам разрезов на юбке по её бедрам возглавляли золотые фигуры маленьких львиных головой с открытой пастью. На макушке же девушки было тонкое золотое украшение. Золотая полупрозрачная фата была и обмотана вокруг нижней части её лица, оставляя открытыми невероятно светлые голубые глаза в гуже черных ресниц. Для османов танец её был настоящим искушением. Это не турецкие движения, это что-то…более южное, более восточное, более близко к традициям не средиземного, а красного моря. Танец живота смешанный с танцами востока: кошачьи шаги, вздымающиеся стройные руки с тонкими аккуратными пальчиками двигались медленно, плавно, пластично, чувственно. Каждый удар барабана от музыканта был плавным, но с нотой дерзости, удар ритма её бедрами. Её шикарная грудь в черном лифе, которая была немаленькой в пропорциях её стройной фигурой, вздымалась в танце. Девушка наровила в своих движениях спускаться вниз, но не отдавала зрителям такой чести сделать танец более откровенным, а лишь дразнила. Под её взгляд, направленным на стол падишаха со слегка упрямо суженными её светлыми глазами, она в танце задевала волосы, обнажая украшение в виде маленького камня между её ключиц на шее, будто ещё чуть-чуть и она спуститься своим прикосновением к своей груди. Медленно поворачиваясь вокруг себя, двигала плечами под ритм музыки, заставляя маленькие золотые медальоны на её юбке звенеть в такт хищной вечерней мелодии. Воздух был густ от аромата жасмина, розовой воды и сладкого дыма наргиле. Факелы, закрепленные на мраморных колоннах, отбрасывали трепещущие тени на лица собравшихся вельмож и военачальников. Вино лилось рекой, золотые кубки наполнялись снова и снова под смех и шумные беседы. Тем временем… Султан Селим восседал на низком, но богато украшенном седалище, облокотившись на расшитые шелком подушки. На его лице играла легкая, немного отрешенная улыбка. Еще одна победа, еще один праздник. Власть была сладка, как этот заморский ракы, но уже начинала отдавать привычной горечью. Взгляд его, обычно острый и оценивающий, блуждал по толпе, пока не застыл. Она появилась из темноты, как видение, рожденное самим шайтаном или ангелами — Селим не мог решить. Музыка сменилась, стала низкой, гипнотической, пульсирующей, как кровь в висках. И она начала двигаться. Вокруг стола султана разговоры стихли. Один из беев, уже изрядно выпивший, обронил кубок, и звон золота о мрамор прозвучал невероятно громко в наступившей тишине. Все смотрели на танцовщицу. Смотрели на танец— на нее. На эту дикую, неукротимую энергию, закованную в золото и обсидиан. На взгляд ее светлых, как лед в пустыне, глаз, который, казалось, видел всех и ничего одновременно. Один из молодых пашей, уже изрядно выпивший, не сдержался и громко выдохнул: «Клянусь Пророком, это дитя самого пустынного джинна!» Селим даже не взглянул на него. Его пальцы сжали ножку чаши так, что костяшки побелели. Весь его мир сузился до этой золотисто-черной фигуры, танцующей под чужие, гипнотические ритмы. В нем закипела странная, новая смесь: всепоглощающее желание, вспыхнувшее как пожар в сухой степи, и жгучее, почти яростное любопытство. Кто она? Откуда этот огонь в глазах? Танцует ли она действительно для него и для всех этих подвыпивших мужчин? Селим медленно выпрямился. Легкая усмешка исчезла с его губ. Он отставил свой кубок, и этот жест был замечен его верным визирем, сидевшим рядом. Визирь нахмурился, его опытный взгляд скользнул от султана к танцовщице и обратно. Каждое движение принцессы было вызовом. Изгиб бедра — насмешка. Взмах руки с золотой фатой — плеть. Даже скрытый за тканью рот, казалось, кривился в презрительной улыбке. Она не танцевала для их услады. Она доминировала. И в этом было что-то настолько непривычное, настолько пьянящее, что у Селима перехватило дыхание. Он видел красавиц. В гареме отца были женщины со всей империи. Но эта… Она была не просто красива. Она была силой. Оскорбленной, пленной, но не сломленной. В ее пластике читалась ярость дикой кошки, загнанной в клетку, но не желающей покориться. И этот внутренний огонь, контрастирующий с ледяным взглядом, сводил его с ума. Когда она повернулась, и свет факелов упал на золотую цепь на ее животе, на львиные головы на бедрах, Селим почувствовал странный трепет. Это был не просто украшения пленницы. Это были регалии воительницы. Царицы. «Кто она?» — его голос прозвучал тихо, но с той металлической ноткой, которая заставляла трепетать даже самых храбрых. Он не отрывал взгляда от танцующей фигуры. Советник Исхан, сидевший чуть поодаль, наклонился вперед, и на его губах мелькнула едва уловимая, довольная улыбка. Ловушка, казалось, захлопывалась именно так, как он и планировал. —Ох, мой Властелин…это мой подарок Вам, из самого побережья Нила. Упрямая, кошка…но красивая, загляденье… Танец приближался к своей кульминации. Музыка нарастала, барабаны бились чаще, а движения Джезерит становились все более резкими, дерзкими, полными скрытой ярости. И каждый ее взгляд, брошенный в сторону возвышения, где сидел Падишах, был подобен выстрелу. Молодой султан не мог и не хотел отводить глаз. Незнакомое, щемящее сердце чувство, темное и всепоглощающее, уже пускала внутри него свои корни. Он готов был поклясться Аллаху, что не видел никогда ничего подобного. Музыка смолкла с последним резким ударом барабана. Джезерит замерла в окончательной позе: одна рука изящно изогнута над головой, другая — у бедра, подбородок гордо поднят, грудь вздымалась от дыхания и скрытого гнева под черными камнями лифа. Тишина повисла в воздухе, густая и напряженная, нарушаемая лишь треском факелов и тяжелым дыханием некоторых мужчин. Султан Селим не хлопал. Он медленно поднялся с места. Шелковая халва шуршала, а золотое шитье на его кафтане мерцало в огне. Его движение было плавным, полным скрытой силы, как у хищника, покидающего засаду. Взгляд его, темный и неотрывный, был прикован к фигуре египтянки. Он сошел с невысокого возвышения, и свита замерла, отодвигаясь, давая ему дорогу. Он приближался к ней неторопливыми шагами, его тень, отброшенная факелами, накрыла ее первой. Аромат сандала, амбергриса и власти, исходивший от него, столкнулся с запахом жасминового масла и пота, окружавшим ее. — Остановите музыку, — его голос был тих, но слышен каждому. — И оставьте нас. Советник Исхан сделал почти незаметный жест. Музыканты и большинство вельмож, перешептываясь, начали поспешно удаляться с террасы. Оставались лишь несколько безмолвных стражников у дальних колонн и верный визирь, стоявший в почтительной, но внимательной позе. Селим остановился в двух шагах от Джезерит. Так близко он мог разглядеть каждый ресничный луч, обрамляющий ее невероятные глаза, тонкую золотую цепочку на лбу, легкую дрожь в ее руках — от усталости или ярости, он не мог сказать. — Сними фату, — приказал он, и в его голосе не было просьбы. Это был спокойный, уверенный приказ султана, привыкшего, что его слова — закон. Взгляд её, Кекет, полный ненависти и вызова, встретился с его взглядом. Она не шевельнулась. Тишина натянулась, как тетива лука. Даже визирь затаил дыхание. Никто и никогда не осмеливался игнорировать прямое повеление падишаха. Селим не повторил просьбы. Медленно, с ледяным спокойствием, он сам поднял руку. Его пальцы, длинные и ухоженные, но с твердыми мозолями у основания от сабли, коснулись края золотой полупрозрачной ткани у ее виска. Он не дернул, а лишь дал почувствовать свое намерение, его тепло против ее кожи. Его глаза не отрывались от ее глаз, выискивая в них страх, покорность, что угодно. — Ты во дворце султана, — произнес он почти шепотом, но так, что слова прозвучали громче любого крика.  — Ты стоишь перед самим Падишахом. Каждая твоя непослушная ресница принадлежит мне. Каждый вздох. Каждая мысль. И имя твое. Назови его. Кто ты, дикая кошка, привезенная мне в подарок? В его тоне сквозило не только любопытство. Там была та самая одержимость — желание не просто обладать, а расшифровать, подчинить, понять эту загадку, брошенную к его ногам. Воздух вокруг них зарядился электричеством, смесью гнева, неприкрытого интереса и опасной, зарождающейся страсти. Судьба Джезерит Кекет висела на волоске, и следующее ее слово или движение могло стать роковым. Сейчас, по мере своего нараставшего недовольства, она должна была пройтись по тонкой грани вежливости и умеренной дозировки дикости своей натуры. Голубоглазая красавица брюнетка на мгновение вспыхнула своими невероятно светлыми глазами, будто они натянулись у самих её висков. Напряжение от раздражения. Так как её нижняя часть была скрыта, глаза оставались главным её фокусом. Джезерит медленно, не торопясь, глядя ему в глаза, подняла свою стройную руку. Тонкая ладонь коснулась лишь едва его пальцев на её висках, на изгибе её высоких скул, и будто помогая ему, сняла золотистую фату с нижней части своего лица. Продолжение её божественно красивой физиономии пронзило его в самое сердце, как острый клинок: слегка вздернутый кончик носа у тонкой переносицы, пухлые, глянцевые от медового тонким слоем, карамельного глянца губы, аккуратный, но острый подбородок, слегка приподнятый. Пока она неспеша снимала фату, её глаза закрылись на секунду, изображая притворную невинную покорность. А распахнув вновь свои черные густые ресницы с лисьим изгибом, вновь встретилась с ним глазами, нашла его черные ирисы. —Джезерит. Меня зовут Джезерит Кекет, мой Падишах. Слова её звучали с оттенком вкрадчивости, четкости, граничащей с резкостью, но никак её голос. Голос её плавный, бархатно-мелодичный, как её танец, или как густой, прозрачный мёд цвета темного дуба. В её голосе присутствовал легкий египетский акцент: иностранный, как у тех, кто жил ближе к побережью красного моря, с плавно перетекающими в предложении буквами, но резкой и совершенно четкой буквой «р». Никакого поклона, никакого подобострастия или услужливости не было не в её движениях, ни в словах её. —Я принцесса по крови из Каира. Меня похитили, Падишах. Селим не отступил ни на шаг. Его пальцы, коснувшиеся ее кожи, остались в воздухе, когда она сама сняла фату. Ее притворная покорность была столь же обжигающе откровенна, как и ее дерзость. Она не раболепствовала. Она представлялась. Как равная. Джезерит Кекет... Имя зазвучало в его уме, отозвавшись эхом от стен дворца, который когда-то строил его предок, завоеватель. «Святая» и «Богиня тьмы». Ох, Аллах, как это подходило ей. —Джезерит…, — повторил он, и ее имя на его устах прозвучало как заклинание, тяжелое и сладкое. Голос у молодого султана был низкий, рокочущий, и от того, как задумчиво, будто смакуя первозданное вино, он произносил её имя, этот его рокот звучал ещё более будоражаще изнутри. Его взгляд скользнул по ее чертам, впитывая каждую деталь — прямой кончик носа, карамельный блеск губ, острый подбородок. Но всегда возвращался к этим небесным сапфирам, пылающим теперь не гневом, а холодной, расчетливой решимостью, упрямством, несгибаемой волей характера. Ее признание в похищении было не жалобой. Это был укор. Обвинение, брошенное прямо в лицо падишаху в его же дворце. — Принцесса по крови, — сказал он, и в его голосе прозвучала легкая, опасная усмешка.  — Значит, я принимаю в своих стенах королевскую особу. Хотя и незваную. Он сделал шаг назад, давая себе и ей пространство, но его присутствие все еще ощущалось как тиски. Он повернулся к визирю, не сводя глаз с Кекет. — Визирь. Комнаты в покоях для особых гостей в женской половине. Не в общих покоях гарема. Отдельные. С охраной у дверей, — его приказ был четким.  — И чтобы с ней обращались соответственно ее происхождению. Одежды, еда, слуги. Все, что требуется принцессе. Визирь, опытный царедворец, лишь склонил голову, скрывая удивление. «Особые гости» в женской половине — это уровень, близкий к фавориткам или важным политическим заложницам. Нечто большее, чем наложница, но меньшее, чем законная жена. Неопределенное, а значит, опасное положение. Селим снова обратился к Джезерит. Его голос потерял официальный оттенок, стал тише, интимнее, но от этого не менее властным. —В Османской империи есть закон. И воля султана — высший закон. То, что привезли тебя сюда без моего ведома… это проступок. Он будет рассмотрен. А Исхан…он примет кару на себя за свою вольность. Он позволил этой фразе повиснуть в воздухе, давая понять, что судьба советника Исхана теперь висит на волоске из-за ее слов. Это была и уступка, и демонстрация силы. Смотри, твое слово уже имеет вес. Но лишь потому, что я этого позволил. — Но теперь ты здесь. В Стамбуле. Во дворце Падишаха. И твой танец…  — он слегка наклонил голову, и в его темных глазах вспыхнул тот самый одержимый огонек. Проблеск того самого чувства вожделения, интереса и негасимого любопытства, который он вкусил к ней, увидав её первое появление на его праздненстве.  —…твой танец усладок для моих очей, прекрасная принцесса. Ты привлекла моё внимание, и я не позволю тебе…увядать в низшем гареме. Ты не рабыня, Джезерит. Он приблизился снова, на этот раз так, что лишь сантиметры разделяли его богато расшитый кафтан и ее почти обнаженный, сверкающий золотом стан. —Ты под моим личным наблюдением, цветок с побережья Нила… Его последние слова прозвучали как обещание и как угроза одновременно. Он поднял руку и, не касаясь ее, провел ладонью в воздухе вдоль линии ее щеки, повторяя траекторию снятой фаты. — Отведите принцессу в ее новые покои.  Бросил он через плечо.  — И чтобы никто не беспокоил ее без моего личного приказа. Никто. Стражи у колонн шагнули вперед, но осторожно, ожидая ее реакции. Селим же, в последний раз бросив на нее долгий, испепеляющий взгляд, медленно повернулся и направился назад к своему опустевшему столу, оставляя ее в центре террасы, одну, но уже опутанную невидимыми нитями его интереса и власти. Ночь только начиналась, но его влечение к ней, интерес в огранке вызова, смертельно опасное и невероятно соблазнительное, заманчивое, была уже в разгаре. Пухлые губы Джезерит скривились в подобии презрения, настороженности и недовольстве. Его показная власть уж слишком раздражала её, и кажется, Джезерит раздражала его пафосность. «Вызов». Да не хотела она играть с ним. Не хотела его внимания. Её заставили — она сделала. А на покои с личными слугами и охраной у двери… меньшего она от самой себя не ожидала. Заставили бы идти в общий гарем — она бы руками уперлась, и внутрь не зашла. Пиналась, ругалась, дралась, вырывалась, устроила бы голодовку. Но не даже бы внутрь не зашла. Когда мужчина страж шагнул к ней, подняв руку, желая взять её за локоть, голубоглазая красавица отдернула руку, нахмурив свои черные густые брови, взглянув на стражника оценивающе. И всё таки…султан не заставил быть её рабыней — подумала Джезерит, и последовала за стражником молча, так и не дав ему прикоснуться к себе. Дворец Топкапы пах изнутри сандалом, амброй, виноградом, крепким и бродившим. Его коридоры были широкими, окна были огромными, без подобия на стекло из-за теплого климата. Бедра Джезерит в звенящей из-за маленьких золотых медальонов деликатно покачивались при её походке, следуя за мужчиной в черных одеяниях с бородой. И вот, в женском крыле отдельных знатных покоев, куда селили фавориток властелинов султаната или даже законную, но оставленную в сторону жену, комната нашла себя сама. Светлая, с огромной дверью, роскошно украшенная и с большим двуспальным ложем, украшенной индиго-синим балдахином. Восточные узоры на одной из стен, где располагалась скамья для владелицы комнаты и её гостей с маленьким низким кофейным столиком. Бурый мех неизвестного зверя в качестве ковра был постелен напротив большого вертикального зеркала с резьбой в его оконтовке. Тахта, расписанная оранжевом узором по ткани, располагавшаяся у кровати и несколько массивных, изготовленных из ароматного, свежего, черного дуба сундуков для украшения или одежды. —Весьма недурно… Джезерит обращалась больше к себе, чем к кому либо другому, входя в свою новую обитель с густым ароматом сандала и амбры со сложенными ладонями перед собой на уровне своих бедер. Слегка суженные ледяные на её контрастной внешности глаза с пропущенными густыми бровями, волчьим взглядом скользила по квадратным метрам. Не золотая огранка, и не античные, на египетский лад колонны с мраморной плиткой на полу — но и без этого вполне сойдет для жилья. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь шепотом ветра за узорчатыми решетками окна и далеким плеском фонтана во внутреннем дворике. Джезерит Кекет осталась одна. Но ненадолго. Через некоторое время дверь беззвучно открылась, и вошла не евнух, а пожилая женщина с умным, строгим лицом, одетая в дорогие, но темные одежды. За ней следовали две молодые служанки-рабыни, неся серебряные подносы. На одном — кувшин с водой, чаша для умывания и мягкие полотенца. На другом — легкие одеяния из белоснежного шифона и шелка, явно османского покроя, но высочайшего качества, и поднос с едой: сладкие финики, виноград, лепешки, мед и кувшин прохладной шербета. Женщина, Кахья-хатун (старшая над прислугой в этой части дворца), оценивающим взглядом окинула Джезерит с ног до головы, не скрывая ни любопытства, ни неодобрения ее нынешнего «костюма» почти с материнской строгостью. — Его Величество, Султан Селим Хазрет-шах, шлет тебе эти дары,  — произнесла она на чистом османском языке, ее голос был сухим и лишенным эмоций.  — И приказывает обеспечить всем необходимым. Ты будешь отдыхать. Завтра… — она сделала небольшую паузу,  — завтра тебя ждет новая одежда и, возможно, если Султан сочтет нужным…пригласит тебя в свои покои… От последнего «обещания» в животе у Джезерит что-то неприятно и холодно скрутило. Покои? Внутренняя ненависть, как разгорающиеся языки пламени вздымались внутри неё холодным огнем, сея твердую неприязнь. Неужели? Только так здесь можно завоевать власть, более дорогие и премиальные шелка? Ублажить султана? Джезерит отчаянно надеялась, что Падишах окажется умнее своих инстинктов в… южной части тела, и не последует бездумно, ожидая, что «небесная Неферут» покорно падет перед ним.  Служанки поставили подносы на низкий столик и опустились на колени в почтительном поклоне, не смея поднять глаз на загадочную пленницу с глазами цвета зимнего неба. — Охрана у дверей для твоей же безопасности, — добавила Кахья-хатун, и в ее тоне прозвучал скрытый смысл: и для безопасности других.  — Никто не войдет без приказа Падишаха. Ты можешь звонить в этот колокольчик, если потребуется что-то иное. — Она кивнула на маленький серебряный колокольчик, лежащий рядом с подносом. Сказав это, она развернулась и вышла, оставив Джезерит наедине с роскошью, тишиной и давящим грузом неопределенности. Весь дворец, от стражей до служанок, уже знал: появилась Новая. Та, на которую пал особый, тяжелый и заинтересованный взгляд молодого султана. И эта новость разносилась по коридорам и покоям быстрее любого ветра, сея любопытство, зависть и тревогу. Джезерит могла догадаться, что произойдет в том змеином гнезде гарема, уровнем пониже её, узнав о появлении новой, необузданной, непоколебимой красавицы со статусом принцессы и бездонными глазами, подобными свечению солнечного неба над бескрайними пустынями.