"Ты и есть мой мир"

Он не мог оторвать полного любви и благоговения взгляда с её светлого детского личика, с её чудесной, словно сошедшей из-под пера великого художника, озаренной улыбки. Лавиния мечтательно разглядывала июльское небо. По нему над холмами плавно плыли тучи, похожие на гонимые ветром небрежно разбросанные по небосводу пушистые ломтики ваты. Воздух вокруг был пропитан ароматом нагретой солнцем травы и диких цветов. Мэттью жадно дышал им, пропитывался им, пытаясь забыться и всецело отдаться этому моменту. Ветер ласково колыхал края светло-голубого платья Лавинии. Пышные волосы девушки, напоминавшие колосья спелой пшеницы, были собраны в простую прическу, с несколькими прядями, выбившимися на свободу и танцующими, подхваченные ветром, в воздухе. Теплое, свежее дыхание лета бережно перебирало её волосы, играло ими. Мэттью, так и не успев сменить форму, сохранившую на своих складках пыль долгого пути и запах фронта, сидел на расстеленном пледе, расшитом тонкими, изящными узорами. Его огрубевшие ладони, уже привыкшие крепко держать траншейную лопату, теперь казались ему самому чужими, когда он касался нежной кожи Лавинии. Он боялся, что если сожмет руку чуть сильнее, то снова почувствует не тепло любимой женщины, а холодный приклад винтовки. И всё же он пытался бережно обнимать её талию, словно силясь удержать этот бесценный миг, который им удалось заполучить, обрести из неизбежного течения времени. В его глазах, цвета глубокого океана, где только вчера бушевали бури войны, теперь отражалась только она - Лавиния. Рядом с ней он наконец-то мог просто выдохнуть, оставляя войну где-то далеко за горизонтом. Природа вокруг них расцветала в полном великолепии английского лета, словно сама судьба заботливо решила подарить им передышку от хаоса мира. Они выбрали уединенный луг на окраине Хэмпстеда, где холмы мягко спускались к реке, а воздух был насыщен сладким нектаром жимолости и лаванды. Трава, высокая и сочная, колыхалась под ветром, создавая иллюзию живого зеленого моря, где каждый стебелек был волной, а цветы - всплесками пены. Здесь цвели ярко-алые маки, которые то и дело всплескивались воспоминаниями в памяти Мэттью о пролитой крови на полях битв, но теперь, в этом райском тихом уголке, они почему-то казались ему символом хрупкости и бесценности жизни. Дикие розы обвивали старые дубы, чьи кроны раскинулись над ними, словно изумрудный бархатный шатер, отбрасывая кружевные тени на землю. В кронах прятались птицы, они пели свои вечные мелодии, упивались ими, переливаясь трелями, которые эхом отзывались в душе Кроули, напоминая ему о детстве в Йоркшире, о тех беззаботных днях, когда война была чем-то нереальным и далеким. Лавиния была истинным воплощением той чистоты и нежности, в которой Мэттью так отчаянно нуждался и искал, казалось, всю свою жизнь. Её кожа, бледная, словно морской жемчуг, щеки, покрытые легким румянцем от солнца, излучали тепло, которое проникало в его душу, заставляя затихать бесконечный, изнуряющий гул войны. Она была бесконечно далека от светского мира спеси. Не было в ней в того презрительного холода, того жестокого равнодушия, тщеславия и высокомерия, с которыми ему однажды пришлось столкнуться из-за своих чувств. Тогда он испытал лишь горечь и разочарование. Нет, Суайр обладала простотой, искренностью и открытостью, которые Кроули так ценил в людях. Лавиния казалась ему прекрасным полевым цветком, который не нуждается в садовниках и оранжереях, чтобы цвести. Её глаза, мягкие, как бархат сумерек, смотрели на небо с такой задумчивостью, словно она разгадывала тайны вселенной, скрытые за этими пушистыми облаками. - Смотри, Мэттью, - прошептала она тихо, её голос был мелодичным и тихим, подобен шелесту листьев. - Эти облака... они плывут с такой мирной размеренностью, с такой свободой, будто война не коснулась небес. Её слова повисли в воздухе, полные прекрасной наивности и глубины, и Мэттью почувствовал, как его сердце сжимается от любви, смешанной с болью, ведь он-то знал, что границы войны простираются даже сюда, в их тихий уголок, в их временное убежище от остального мира. Время вокруг словно замедлилось. Пространство пребывало в какой-то сладкой, опьяняющей гармонии, а мир словно сосредоточил весь свой взор лишь на них двоих. Солнце щедро заливало луг медовым светом, окрашивая всё в теплые тона. Где-то из-за холмов, иногда доносился отдаленный свистящий гул поездов, слыша который, Мэттью на долю секунды замирал, а его пальцы непроизвольно сжимались в кулаки: в этом звуке ему всё ещё слышался вой тяжелых снарядов, летящих в его окоп. Пикник, разложенный на пледе, был простым: корзинка с сэндвичами из ржаного хлеба с ветчиной, свежие румяные яблоки и пара бутылок лимонада, искрящиеся озорными пузырьками. После Западного фронта с его черствыми сухарями и металлической на вкус водой из ржавых баков это теперь казалось Мэттью лучшим пиром на свете. Рядом с плетенной корзинкой аккуратно лежал букет полевых цветов, связанных лентой из шляпки Лавинии, который Кроули собрал и подарил ей по пути сюда. Мэттью повернулся к ней, его пальцы нежно коснулись её щеки, проводя по ней, словно по драгоценному шелку. - Лавиния, моя дорогая. - его голос, обычно твердый и решительный, теперь дрожал от эмоций. - Эти недели на фронте... они были тьмой, бесконечной ночью без звезд. Но мысли о тебе помогали мне верить, что этот безумный мир когда-нибудь снова станет прежним. Твои прекрасные письма, которые я перечитывал сотни раз - всё это дарило мне свет надежды. Лавиния, ты была тем единственным проблеском света, который не давал мне окончательно затеряться в той тьме. Там я понял, что только ты - моя единственная опора в этом мире. Его слова, полные глубины, эхом отозвались в её душе, и она подняла взгляд, встретившись с его глазами. В них она увидела не только любовь, но бесконечную нежность, восхищение, обожание. - Мэттью… - ответила она, её рука легла на его ладонь, переплетая пальцы. - Я ждала тебя каждый день, молясь, чтобы ты вернулся. Этот долгожданный миг... я так счастлива, что он наступил. Что ты снова рядом… - Я боюсь быть такой счастливой. - вдруг шепотом произнесла Лавиния. Он тонул в её чудесном, детском, но таком мудром взгляде, полного волнения и тепла. - Ведь война ещё не окончена, и вскоре ты вновь уедешь. Но я безгранично счастлива и благодарна Богу за наши совместные мгновения, отвоёванные ожиданием и тоской друг по другу. За мгновения, где нет войны, крови и смертей… Где есть только мы с тобой. Её губы коснулись его в поцелуе, нежном, будто прикосновение лепестка, но полном страсти, что рождается лишь из настоящей любви, закаленной долгой разлукой. Ветер слегка усилился, принося с собой аромат дождя из далеких туч, но солнце все ещё царило, золотя края облаков, превращая их в сияющие нимбы. Вокруг влюбленных весело и с интересом порхали бабочки разных окрасок, садясь то на цветы, то на корзинку, словно благословляя их союз. Мэттью вспомнил, как днями сидя в затопленных холодной грязью траншеях под постоянным вражеским огнем, где от копоти и пороховых газов солнце казалось тусклым медным шаром, он мог только мечтать об этом долгожданном заветном моменте, когда он наконец окажется рядом со своей любимой, в её теплых умиротворяющих объятиях, а вокруг будет только шелест травы и легкое дуновение июльского ветра. Душа его, обретя покой в тепле её дыхания, была полна сладостной отрады и безмятежности. Лавиния, почувствовав мысли любимого, прижалась ближе. Её голова, нежно склонившаяся на плечо Мэттью, стала решающим мгновением, после которого его возвращение домой наконец стало настоящим. Она закрыла глаза, вдыхая его запах - смесь табака, военной формы, пропитанной дымом и гарью и его самого. В этот миг мир казался совершенным: ветер шептал им слова утешения, небо дарило чувство свободы и безграничности, а их любовь, глубокая и проницательная, ликовала, радостно упивалась в этом торжестве покоя и красоты. Время шло медленно и незаметно. Они говорили о будущем - о Даунтоне, где Мэттью надеялся построить новую жизнь после войны, о детях, которые в будущем будут бегать по этим же лугам, где сейчас сидят лишь они, и о долгожданном мире, который обязательно должен был наступить. Но в глубине души Мэттью боялся, что этот день был лишь хрупким даром, с милостивым великодушием подаренным им провидением. Лавиния, едва заметив перемены на лице Кроули, сильнее сжала его руку. Её улыбка, та робкая, волшебная улыбка, стала еще ярче, словно пытаясь осветить тени сомнений и страхов. Мэттью вновь поцеловал её. Он не мог иначе выразить ей свою благодарность. Мужчина повернулся к Лавинии с неожиданной нежностью, прервав их разговоры о будущем. Сейчас у них было настоящее. Он взял её руку в свою и, глядя в её удивленные глаза, прошептал с той искренностью, что рождается из глубин души: - Дни рядом с тобой кажутся мне чудом, которое я боюсь потерять, едва закрыв глаза. Эти слова повисли в воздухе. Лавиния замерла, её дыхание на миг затаилось, а румянец на щеках расцвел ярче, обретя цвет маков на лугу вокруг них. Сейчас Мэттью показался ей еще более уязвимым. Его плечи слегка расслабились, а в глубине глаз мелькнула тень той боли, которую он редко позволял себе показать. Казалось, весь мир на мгновение замер, раздавшись эхом его признания, полного глубокой, проникновенной любви, что переживет любые бури времени. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оттенки розового, красного и оранжевого. Они лежали на пледе, глядя вверх, где облака теперь сверкали в предзакатных лучах солнца, казались величественными, полными тайн. Мэттью взял её руку, поднес к губам и поцеловал каждый пальчик, словно исполнив священный ритуал. - Ты моя жизнь, Лавиния. - прошептал он. - В твоих глазах я вижу весь мир, чистый и прекрасный. - А ты - моя жизнь. – ответила девушка. – Ты и есть мой мир. Атмосфера вокруг них густела от эмоций, воздух вибрировал от бьющихся в унисон сердец. Природа затихла в трепетном восхищении пред этой любовью. Они молча лежали, не разжимая рук, растворенные в вечерней прохладе, пока подкравшиеся тени не стерли границы между небом и землей. Мир вокруг окончательно утонул в сумерках, оставив их наедине в этой густеющей синеве.