Цветение

И я пытаюсь приподняться,

хочу в глаза ей поглядеть

Взглянуть в глаза и — разрыдаться

и никогда не умереть.

Я погибаю. Да, в другой раз я бы точно не начал рассказ с описания собственной смерти. Случись все иначе, я обязательно рассказал бы, что сегодня невероятно солнечный день или что мой любимый цвет — синий. Но сегодня, да и вчера, и (я уверен!) завтра меня ждут только серые зимние дни, а любимого цвета я не встречу еще целую вечность. Ладно, если я и видел синий, то точно не тот, которого бы мне хотелось — может быть, он присутствовал в чернилах или одежде моего советника. Нет, мне нужен другой синий: с темной каймой у радужки и светлыми прожилками вокруг зрачка. Во дворце императора считают, что нефрит — это дар небес. Идиоты, они просто не видели твоих глаз. Мы не виделись уже целых восемь дней. Знаешь, восьмерка так легко превращается в бесконечность, если ее повернуть в бок. К горлу снова подступает ком — нет, нет, нет никакого смысла сдерживать кашель. Сначала я думал, что это простуда: на улице самый разгар зимы и заболеть может любой дурак. Но моя болезнь не такая скучная — следом за удушающим кашлем из гортани вылетают цветы. Мелкие противные белесые цветочки со скомканными лепестками и переломанными стеблями. «Это кислица, господин» — говорит мне лекарь, когда я, как бы невзначай, показываю ему остатки своей мокроты. «Где вы нашли ее в такой мороз?». Я несу какую-то чушь (даже не помню, какую), и спешно ухожу, чувствуя, как моя грудная клетка готовится вытолкнуть из себя еще парочку цветов для моего уродливого букета. Это звучит так романтично, да? Ка Зуйгецу настолько богоподобный принц, что даже кашляет цветами. Сказка для хрупких красавиц, краснеющих от одного неосторожного взгляда. На самом деле цветы расцарапали мое горло так, что от голоса остался лишь жуткий скрип, какой слышишь, когда заходишь в заброшенный дом. Каждый приступ кашля, как маленькая смерть — моя душа прощается с телом, и оно действительно становится брошенным. «Вы неважно выглядите в последние дни, господин Джинши» — говорит рыжеволосая ведьма, лежа на кушетке. Она и сама выглядит неважно — впрочем, это нормально, когда готовишься разродиться со дня на день. У нее хитрый взгляд и пересохшие губы, складывающиеся в подобие оскала. О, она прекрасно знает, что со мной, я уверен. На днях рассказывала мне легенду своего народа о прекрасном боге, что влюбился в девушку, а та, отвергнув его чувства, превратилась в дерево (лишь бы бог ее не достал). Тогда бог нарек это несчастное дерево своей собственностью и начал есть его листья, чтобы заглянуть в будущее. Может быть, и я съел тебя? Только вот мне не светит никакого будущего, и оттого тело не принимает твоих цветочных остатков. Нет, тут что-то другое, но у меня нет сил разбираться, что именно. Уверен, ты смогла бы понять, что со мной. Исцелила бы травами или любовью. А может, оставила бы умирать, забирая цветы для своих новых лекарств. Без понятия. Надо бы вспомнить, когда это началось. Возможно, я даже не замечал первых лепестков (они у кислицы действительно крошечные), а когда заметил, стало уже слишком поздно. Поздно для чего? Глупый вопрос, ведь я бы точно не пошел жаловаться лекарю на то, что из меня выходит целый розарий. Я знаю, что в этом точно виновата ты. Твои бесстыжие синие глаза, твой вечно нахмуренный лоб, твои злые тонкие губы. Не девушка, а демон, и с твоим исчезновением я все ближе к тому, чтобы сойти с ума. Хотя нет, я уже сошел с ума. Только сумасшедшие кашляют кислицей. Я готов простить тебе демоническую натуру, а еще тот факт, что ты конченая дура, и даже то, что ты никогда меня не полюбишь. Дьявол, да сейчас я готов принести тебе собственную голову на блюдце, лишь бы ты вернулась ко мне. Правда, тебя скорее всего не особо заинтересует моя голова (там внутри ничего, кроме мыслей о тебе). Нет, тебе подавай камни из коровьих желчных или, на худой конец, чью-нибудь высушенную печень. Я просто не нужен тебе, Маомао. Какая разница, бьется ли твое сердце сейчас, если оно не принадлежит мне? Я дурак. Извини меня. Я обязательно найду тебя или хотя бы твое тело. Спасу и больше никуда не отпущу: запру за семью замками, чтобы само солнце не смело угрожать тебе. «Господин, вы слышите меня?» — фигура Гаошуня отделяется от мыслей и зависает напротив. Вместо ответа мое тело готовится к очередному приступу кашля. «Не сейчас» — шепчу я то ли Гаошуню, то ли своему горлу. Гаошунь уходит. Горло разрывает тысяча осколков. Теряю сознание, а, может быть, просто засыпаю. Чувствую, как ты гладишь меня по щеке, и целуешь в лоб. Чувствую настолько остро, будто ты действительно способна так сделать. Не знаю, откуда у меня воспоминания о том, чего никогда не было. Ты шепчешь: «мне холодно». Моя бедная девочка, совсем замерзла в этот кошмарный январь. Трижды проклинаю то божество, которое посмело припорошить снегом твои любимые травы. Так сильно хочу согреть тебя, что сразу же просыпаюсь. Тебя нет. А я даже не могу позволить себе как следует расстроиться: нужно разбираться с изменой клана Ши, нужно разбираться с противным стратегом, нужно разбираться с ухудшающимся состоянием Гекуе. Еще немного, и я сам разберусь: на плоть и кровь. В груди вместо сердца трепыхается воробей. Недобитый. Я приподнимаю голову со стола, разминаю затекшую шею, и пытаюсь удержать полумертвую птицу в себе. Пока еще помню робкие движения ее крыльев. Ты переломала их, когда хлопнула дверью перед моим носом. Как нерадивое дитя, небрежно, без злого умысла. Заперлась вместе с каким-то из очередных моих подарков, и не пускала. А я тогда все бился и бился в запертую дверь, и сердце все билось и билось, выбиваясь из груди. А потом кашель. Или сейчас? Неважно, сейчас-то я точно кашляю и вместе с гноем и цветами на стол брызжет темно-бордовая кровь. Пачкает какие-то важные бумаги, смешивается с чернилами и въедается в древесину. Зачем-то стучу по испачканному столу. Звук какой-то пустой и до боли знакомый. Все громче и громче. Почти так же безнадежно звучал стук в ту самую проклятую дверь. Впусти меня, Маомао. О, если бы ты тогда впустила меня! Ведь сейчас тебя нет ни за одной дверью. Под моим столом, разумеется, тоже. Меня все злит. В первую очередь, раздражает глухой стук то ли в груди, то ли в висках. Хватит стучать — никто не откроет. Я заперт в этом гниющем заживо теле. «Помогите! Помогите мне кто-нибудь, молю!» — хочется закричать. Но это все пустое: мне некого просить о помощи. Молчу. Вместо этого беру с собой пузырек с чернилами и выхожу под низкое зимнее небо. Вдыхаю колючий воздух. Наверное холодно. Приходится спасать себя самостоятельно (до сих пор не привык к этому, мне даже волосы расчесывает прислуга). Спускаюсь в темницу. Своды ее совсем черные — обратная сторона выбеленных небес. Здесь умирает всякая тень, и здесь же сидит она. Перепуганная. Заплаканная. Моя. Тварь, у которой то ли лишняя родинка, то ли недостающая (не помню). Теряю хватку и плохо различаю собственные безделушки. Ничего удивительного — в такой-то темноте. Хотя кожа ее светится даже здесь, в пыльной камере, клянусь. Конечно, она же должна была играть роль своей двуличной госпожи. Такая вот бестолковая фарфоровая куколка. Хорошенькая даже в изодранном платье и с обкусанными губами. «Прошу, убейте меня… Господин» — хнычет и прижимает разбитые колени к груди. Прячется от меня в углу своей клетки. Наивная дура, хочет к своим подружкам — все, кто как-либо был связан с кланом Ши во Внутреннем дворце, уже болтаются в петле, сожжены заживо или разорваны на тысячу кусочков. Одна она осталась. Можно сказать, стремительно вымирающий вид. «Заткнись». «Господин, у вас кровь…». Когда я бью ее по щекам, на всю камеру стоит такой звон, будто бьются чайные блюдца. Может, она правда из фарфора? Скулит. «Закрой глаза». И она закрывает. У нее красивые полупрозрачные веки. Чем-то похожи на ту ерунду, что я выплевываю из себя. Я макаю пальцы в чернила и рисую ей новые глаза. Две бездонные синие точки. Не похожи. Совсем не похожи на мою любовь и мою смерть, мою хрупкую маленькую девочку, которую отобрали у меня. Но хорошее воображение все еще при мне. «Моя Маомао» — шепчу ей на ушко, и она вся сжимается. Но глаза не открывает. Все же что-то там в голове у нее есть. Пахнет она совсем не травами. Пот вперемешку со страхом. Кислятина. Снова бью по фарфоровым щекам, и она вздрагивает: веки трескаются морщинистой сеткой. Ну какая же она бездарная актриса — только и может, что молча сидеть на кресле и отыгрывать надменную шлюшку. Ее тело хрустит подо мной. Фальшивая донельзя: хочет показаться сухой, а по щекам уже текут слезы, да и между ног очень даже мокро. Она вяло протестует, пытается оттолкнуть, но это все так мелочно и глупо. Закрываю глаза и представляю: твой хитрый прищур и сморщенный носик. Я уверен, что был бы для тебя хорошим любовником, Маомао, но почему-то все равно не могу представить, как ты стонешь в ответ на мои ласки. Но я заглядываю в тебя, в этот глубокий темный океан (наверняка ядовитый), ловлю блики солнца над твоими ресницами, и целую тебя в самую душу. И затем сон становится явью: твоя ослабшая ручка проводит по моей щеке, твои черствые губы касаются моего лба… Это не ты, Маомао. «Дерьмо». Я душу ее. Душу ее помыслы, ее движения, душу саму ее лживую отвратительную сущность. И пока я сжимаю ее горло, внутри у нее все тоже сжимается. Какая же сука. Меня тоже начинает душить. Нет, не несчастная девчонка, зажатая подо мной — она, наоборот, совсем не шевелится. Чувствую, как взбухший ком продирается через горло, лишает меня права на воздух, лишает меня права на мысли о тебе. Нет, прошу, мне нужно всего мгновение с тобой, Маомао. Один раз — всего лишь один раз — заглянуть в твои глаза. Хриплю, но не дышу. Пот ручьем катится со лба и капает на костлявое тело, переломанное по моей воле. Я вгрызаюсь в чужую ключицу, как собака вгрызается в брошенную кость, будто бы надеюсь отобрать себе несколько мгновений жизни. А потом из горла вылетает растерзанная птица — неужели мое сердце? Нет же, какой-то уродливый кровавый сгусток. Глаза застилает дымка — не знаю, проснусь ли еще раз. Фокусируюсь на сгустке и наконец-то встречаюсь взглядом с тобой. Среди тошнотворного алого вперемешку с бурым выглядывают два маленьких небесно-синих глаза. Нежные незабудки, с такими аккуратными лепесточками и немного разочарованным желтым в зрачках. Как бы говорят: «мне холодно», и мне становится так стыдно, что я лежу здесь, в грязной камере, рядом с незнакомой шлюхой, испачканный в крови и гное. Ты прижимаешься ко мне, и я понимаю: это я превращаюсь в дерево. Пришло время зацвести.