Сын погибели

эдик замер, прижавшись спиной к холодной каменной стене коридора. сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. русоволосый парень стоял в нескольких шагах, его карие, почти черные глаза, казалось, впитывали слабый свет ночника, висевшего дальше по коридору. та же жуткая ухмылка, что и в кошмарах, играла на его губах. сережка в ухе слабо блеснула. — не спишь? — голос был низким, чуть хрипловатым, слишком реальным для галлюцинации. — или опять кошмары гонят? надоело уже смотреть, как ты мучаешься. эдик попытался вдохнуть, но воздух словно застрял в горле. он сжал кулаки, чувствуя, как дрожь бежит по рукам. галлюцинация. это просто галлюцинация из-за недосыпа. его нет. его нет. — ты... ты не настоящий, — выдохнул он, голос сорвался на шепоте. — уйди. парень рассмеялся. звук был ледяным, неприятным, резонирующим в тишине ночного монастыря. — как же удобно все списывать на усталость, да? — он сделал шаг вперед. эдик инстинктивно отпрянул дальше в стену. — а если я скажу, что знаю, что тебе снится? знаю, как та тень ползет по потолку в твоей келье, как шепчет тебе на ухо то, чего ты боишься больше всего? что ты недостоин. что ты ошибка. что отец светослав пожалеет, что подобрал брошенного щенка. слова били точно в цель. эдик почувствовал, как по спине пробежали мурашки, а в глазах зарябило от нарастающей паники. это были его самые потаенные страхи, вытащенные наружу этим... этим существом. — замолчи! — прошипел он, уже не в силах сдерживать дрожь. — уйди! — или что? побежишь к своему "светому отцу"? — парень язвительно скривил губы. — побежишь и скажешь, что опять видишь монстров? он уже думает, что ты сходишь с ума. а скоро и другие подумают. монахи начнут шептаться за твоей спиной. "смотрите, найденыш, бесноватый". тебе это надо? эдик закрыл глаза, пытаясь отгородиться от этого голоса, от этого образа. нереально. не может быть реальным. но холодок от присутствия ощущался кожей, запах – странный, сладковато-прелый, как увядшие цветы, витал в воздухе. звук его шагов – мягкий, едва слышный шорох по каменному полу – приближался. — я не монстр, эдик, — голос стал ближе, почти у самого уха. эдик вжался в стену. — я просто... зеркало. зеркало того, что прячется в тебе. той тьмы, что принесла тебя сюда на порог. той тьмы, что свела твою мать с ума. эдик резко открыл глаза. парень был в сантиметре от него. ухмылка растянулась до неестественных пределов, обнажая слишком белые, слишком острые зубы. карие глаза казались абсолютно черными, бездонными. — я часть тебя, — прошептал он. — и ты не убежишь. эдик вскрикнул, оттолкнулся от стены и бросился бежать по коридору, не разбирая направления. стук его сердца заглушал все остальные звуки. он мчался мимо темных дверей келий, мимо ниши с иконой, чувствуя ледяное дыхание незримого преследования на своей шее. он должен был добраться до отца светослава. только там было спасение. только там он мог понять, спит он или бодрствует, сошел ли с ума окончательно или... или это действительно было здесь. он влетел в знакомый коридор, ведущий к покоям наставника, и почти сбил с ног высокую фигуру в темном подряснике, вышедшую из тени. — эдик? — отец светослав подхватил его за плечи, не дав упасть. его лицо, обычно спокойное и мудрое, было искажено тревогой. в руке он держал зажженную свечу, ее колеблющийся свет выхватывал глубокие морщины усталости вокруг его глаз. — сын мой? что случилось? ты снова не спал? эдик, задыхаясь, вцепился в рукав его рясы, как утопающий в соломинку. он попытался говорить, но слова сбивались в комок. — он... он здесь... — вырвалось наконец. — тот парень... из снов... он стоял там... говорил со мной... отец светослав внимательно, с бездной беспокойства и любви, посмотрел на его бледное, искаженное страхом лицо, на широко раскрытые, лихорадочно блестящие глаза. он осторожно положил руку ему на лоб. — ты весь дрожишь, сынок, и горишь, — его голос был мягким, но в глубине глаз мелькнуло что-то тяжелое, почти как предчувствие. — сколько ты не спал? два дня? больше? тело и разум не выдерживают такого. идем, пойдем ко мне. выпьем чаю с медом. ты должен отдохнуть. он обнял эдика за плечи, стараясь успокоить его дрожь, и повел к своей келье. эдик, шатаясь, шел рядом, оглядываясь через плечо в темноту коридора. тени плясали и удлинялись в свете свечи. где-то в глубине, у самой границы света, ему почудилось движение. мелькнул знакомый силуэт с русыми волосами и ухмылка, растворившаяся в черноте, как дым. или это опять игра усталых глаз и воспаленного разума? эдик прижался к отцу светославу, ища защиты и ответа, которых, кажется, не было нигде. отец светослав привел эдика в свою просторную, но аскетичную келью. пахло воском, ладаном и старой бумагой. на столе горела лампада перед иконой, ее мягкий свет боролся с глубокими тенями по углам. батюшка усадил дрожащего парня на деревянную скамью у стола, сам зажег еще одну свечу и поставил на стол. — сиди, сынок, — его голос был якорем в бушующем море страха эдика. — сейчас согреемся. он налил из глиняного кувшина воды в маленький медный чайничек, поставленный на крошечную печурку, и подбросил щепок. тишину нарушали только потрескивание огня, мерное тиканье старых часов на стене и прерывистое дыхание эдика. парень сидел, сгорбившись, кулаки бешено сжимались и разжимались на коленях. он не мог перестать озираться, вглядываясь в каждый темный угол, за каждую стопку книг. где он? он здесь? он везде? — отец... — голос эдика сорвался. — он был настоящий. я слышал его голос. чувствовал... его дыхание. этот запах... как мертвые цветы. отец светослав, стоя у печурки, повернулся к нему. его лицо в мягком свете свечи казалось высеченным из камня – усталым, но непоколебимым. — разум, лишенный отдыха, способен на страшные вещи, эдик, — сказал он тихо. — он рисует картины ужаса из самых глубоких уголков души и проецирует их вовне, заставляя верить в их реальность. ты довел себя до предела. — но он знал! — эдик вскочил, глаза безумно блестели. — знал, что мне снится! знал про тень на потолке! про шепот! как?! как он мог знать?! отец светослав подошел к нему, твердо, но мягко положил руки ему на плечи и снова усадил. — потому что это твои страхи, сын мой. твой собственный разум знает их лучше всех. и в состоянии истощения он становится твоим мучителем. — он налил в простую глиняную кружку закипевшей воды, положил ложку густого меда, размешал и протянул эдику. — пей. мед успокоит нервы. ты должен поспать. здесь, в моей келье. я буду рядом. эдик машинально взял кружку, чувствуя жар через глину. пар обжегу ему лицо. он сделал маленький глоток – сладкая, почти обжигающая жидкость потекла по горлу, но дрожь внутри не утихала. он снова посмотрел на окно. оно было черным прямоугольником ночи, затянутым простой холщовой занавеской. дождь застучал по стеклу тонкими, холодными пальцами. — он сказал... — эдик заговорил, не отрывая взгляда от окна, голос был глухим, как будто не его. — он сказал, что я часть его. что я принес сюда тьму. что мать... из-за меня... — нет! — голос отца светослава прозвучал резко, неожиданно громко, заставив эдика вздрогнуть. батюшка сел напротив него, его глаза горели серьезностью. — никогда не думай так. ты – дитя божье, как и каждый из нас. твоя мать... ее путь был трагичен, но ее грех не лежит на тебе. а тьма... — он сделал паузу, выбрав слова, — тьма пытается найти лазейку в каждую душу. особенно в уставшую, измученную. и она лжет. всегда лжет. эдик опустил голову. слова отца светослава были как бальзам, но тревога, холодная и липкая, сидела глубоко внутри. он снова поднял глаза... и замер. в черном стекле окна, отражаясь в мерцающем свете свечи и лампады, стоял он. русоволосый парень. мокрый от дождя, струйки воды стекали по его бледному лицу. та же ухмылка, растягивающая губы до неестественной ширины. черные, бездонные глаза смотрели прямо на эдика. и он медленно поднял руку, указав длинным, слишком длинным пальцем сначала на эдика, потом на его грудь, где бешено колотилось сердце. его губы шевельнулись беззвучно, но эдик услышал шепот прямо в мозгу, ледяной и ядовитый: я внутри. эдик вскрикнул, отшвырнул кружку. она разбилась о каменный пол, горячий чай и осколки разлетелись в стороны. — он там! в окне! смотри! — закричал он, вскакивая и тыча пальцем в черный прямоугольник. отец светослав резко обернулся к окну. его лицо стало жестким, напряженным. он встал, заслонив собой эдика. его взгляд пристально впился в отражение. эдик видел, как глаза батюшки сузились, как он вглядывался в темноту за стеклом. на несколько секунд воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только стуком дождя и бешеным стуком сердца эдика. видел ли отец? он должен был видеть! — занавесь отдернулась, — пробормотал отец светослав, его голос был странно плоским. — ветер. или птица задела. ничего там нет, эдик. только ночь и дождь. он резко шагнул к окну и дернул холщовую занавеску, наглухо закрыв черное стекло. — но... но он был! ты должен был его видеть! — эдик задыхался, отчаяние сжимало горло. он видел! он точно видел! отец светослав медленно повернулся. его лицо было бледным в свете свечей. в глазах не было прежней уверенности. была глубокая, всепоглощающая тревога. и что-то еще... что-то похожее на ужасное понимание. — сын мой... — он начал, но голос дрогнул. он подошел к эдику, осторожно, как к раненому зверьку. — ты должен уснуть. сейчас. это приказ. ложись здесь, на мою постель. — он указал на узкую кровать в углу. — я буду сидеть рядом. читать псалмы. и мы... мы переждем эту ночь. эдик хотел протестовать, хотел кричать, что сон – это смерть, что он придет в снах. но силы оставили его. ноги подкосились. он позволил отцу светославу подвести себя к кровати, уложить, укрыть грубым шерстяным одеялом. отец сел на стул рядом, взял потрепанную книгу, открыл ее. губы его зашевелились в беззвучной молитве. эдик лежал, глядя в потолок, где плясали тени от свечи. стук дождя по стеклу сливался с тиканьем часов в один монотонный, усыпляющий гул. веки налились свинцом. борьба была проиграна. истощение валило с ног. и сквозь накатывающую волну забытья, прямо перед тем, как сознание поглотила тьма, он снова услышал его. нежный, как шелест крыльев летучей мыши, шепот где-то очень близко, может, даже внутри собственной головы: спи. я подожду. сон навалился как черная, липкая смола. эдик провалился сквозь кровать, сквозь каменный пол монастыря, в бездну, где не было ни верха, ни низа, только хаос образов и леденящий ужас. он снова стоял в монастырском коридоре, но все было искажено, растянуто, как в кривом зеркале. стены дышали, пульсируя мокрой, темной плотью. знакомый запах ладана смешался с густой вонью разложения и чем-то еще... сладковато-приторным, как духи дешевой блудницы. и он был здесь. русоволосый. но теперь он был больше. выше. его черные, бездонные глаза светились тусклым, нездоровым блеском. ухмылка стала шире, отвратительнее, обнажая ряды мелких, острых, как у рыбы, зубов. сережка в ухе качалась, превратившись в крошечную, извивающуюся змейку. он шел по коридору, и его шаги оставляли на влажном камне липкие, дымящиеся следы. — ну вот мы и одни, голубчик, — его голос был густым, сиплым, проникающим под кожу, как грязь. он остановился перед эдиком, и тот почувствовал волну того самого сладковато-гнилостного запаха. — без твоего старичка-защитника. без его скучных молитв. теперь мы можем... поговорить по-настоящему. эдик попытался отступить, но стена позади него ожила, обхватив его липкими, теплыми щупальцами. он вскрикнул от отвращения и ужаса. — отпусти! — а что, не нравится? — демон рассмеялся, звук напоминал скрежет костей по стеклу. он наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от лица эдика. горячее, нечеловеческое дыхание обожгло кожу. — а ведь могло быть и хуше. мог бы я явиться в образе твоего дорогого батюшки. — его черты поплыли, исказились, на мгновение став ужасающе знакомыми – морщины, борода, добрые глаза отца светослава, но тут же все перекосилось в мерзкую, сладострастную гримасу. — "сынок, — просипел он голосом наставника, но грязным, похабным, — давай я тебя утешу... по-особенному". — длинный, черный, как у насекомого, язык выскользнул из искаженного рта и медленно провел по губам-маскам. эдик заорал, дергаясь в липких объятиях стены. он хотел закрыть глаза, но веки не слушались. — отстань! уйди! ты не настоящий! — о, я как раз самый что ни на есть настоящий, — демон снова принял облик русоволосого парня, но теперь его одежда была рваной, обнажая бледную, покрытую странными синюшными узорами кожу. он протянул руку и грубо сжал подбородок эдика, заставляя смотреть в свои черные глаза-бездны. ногти были длинными, грязными, острыми. — я — правда. та правда, которую ты засунул так глубоко, что даже сам забыл. правда о том, почему твоя мамочка предпочла веревку тебе. — он наклонился еще ближе, его шепот был горячим и влажным в ухе эдика. — она ведь почуяла. почуяла ту тьму, что ты в себе носишь. ту гадость. она видела ее в твоих младенческих глазиках, когда кормила. чувствовала ее холодок, когда держала у груди. и поняла — лучше удавиться, чем смотреть, как это... это... растет. слезы жгучей ненависти и отчаяния хлынули из глаз эдика. слова жгли, как раскаленное железо. — врешь! — хрипло выкрикнул он. — врешь, тварь! — вру? — демон усмехнулся, отпустил его подбородок и провел острым ногтем по его щеке, оставляя тонкую, горящую полосу. — а почему тогда тебе снятся именно эти сны? почему именно я? — он отступил на шаг, его фигура начала расплываться, сливаясь с пульсирующими тенями стен. — потому что ты хочешь этого. где-то в самой грязной, самой потаенной щелке твоей души тебе нравится этот страх. этот ужас. он возбуждает, да? заставляет кровь бежать быстрее? чувствовать себя... живым? он рассмеялся снова, и смех его эхом разнесся по деформированному коридору, превращаясь в визг сотни крыс. — не бойся, найденыш, — его голос звучал уже отовсюду и ниоткуда, — мы еще поиграем. долго-долго. я научу тебя таким вещам... таким сладким, грязным вещам, что твой святой отец даже в страшном сне не представить не мог. начнем с малого... хочешь, покажу, как трепетала веревка на маминой шейке? как болтались ее босые ножки? эдик закричал, вложив в крик всю ярость, весь ужас, всю ненависть. крик рвал горло, сливаясь с визгом демона и скрежетом костей в бесконечной, поглощающей тьме кошмара. он рванулся из последних сил... ...и проснулся. с резким, хриплым всхлипом он сел на узкой кровати в келье отца светослава. сердце колотилось, как бешеное, пот заливал лицо и спину. в горле стоял комок от невыплаканных слез и крика. слабый свет лампады перед иконой освещал комнату. отец светослав сидел на стуле рядом, книга псалмов лежала раскрытой у него на коленях. он дремал, его голова склонилась на грудь, лицо было серым от усталости. тишина. только тиканье часов и завывание ветра за окном. эдик дрожал, обхватив себя руками. запах гнили, сладковатой мерзости, еще витал в ноздрях. он чувствовал жгучую полосу на щеке, где коснулся ноготь. медленно, с ужасом, он поднял дрожащую руку и провел пальцем по коже. кожа была цела, но подушечка пальца ощутила что-то липкое, едва заметное... как тончайшая паутина или высохшая слизь. и где-то, на самой границе слуха, в свисте ветра, ему почудился знакомый, похабный смешок. не снаружи. изнутри. из самой черной башни его собственного, измученного разума. утро принесло не облегчение, а новую форму пытки. тело эдика горело, как в огне, мышцы ломило, голова раскалывалась. отец светослав, с лицом, осунувшимся за ночь, с тревогой прикоснулся ко лбу и немедленно распорядился перенести его в лазарет. маленькая, белая комната с запахом трав и ладана, с жесткой койкой у стены. сюда доносился лишь приглушенный звон колоколов и тихие шаги брата лазаря, монастырского лекаря. — переутомление, отец светослав, — бормотал брат лазарь, накладывая прохладный компресс на лоб эдика. его добрые, усталые глаза смотрели с сочувствием, но и с отстраненностью специалиста. — сильнейшая лихорадка. истощение нервное. мозг, лишенный сна, творит страшные вещи. бред, галлюцинации... это все от жара и усталости. эдик пытался протестовать, шевелить пересохшими губами. он настоящий! он был здесь! он... он трогал! но слова превращались в хрип. язык был ватным, тяжелым. отец светослав стоял у изголовья, молясь вполголоса. его взгляд был полон любви и... страшной, гнетущей жалости. он верил брату лазарю. верил в болезнь, в бред. а оно знало. оно приходило, когда лазарет погружался в полуденную тишину. когда брат лазарь уходил готовить отвар, а отец светослав отлучался на молитву. запах ладана вдруг перебивался сладковатой, тошнотворной вонью увядших лилий и чего-то гнилостного. воздух густел, становился липким. тени в углу комнаты сгущались, принимая знакомую форму. — не спишь, голубчик? — прошептал голос, прямо над ухом. эдик замер, не в силах пошевелиться, скованный жаром и парализующим страхом. — как тебе твой новый... приют? чистенько, стерильно. как раз для такого испорченного, грязного создания, как ты. эдик зажмурился, стиснув зубы. нереально. бред. бред из-за жара. холодные пальцы коснулись его виска, провели по щеке, к шее. прикосновение было осязаемым, леденящим, вопреки всему жару. — все думают, ты просто заболел, — продолжал шепот, похабный, насмешливый. палец скользнул ниже, к вороту грубой рубахи, которую надели поверх его дрожащего тела. — бедняжка, перетрудился. надо его пожалеть, подлечить. — палец задержался на ключице, нажимая болезненно. — а я-то знаю правду. знаю, как ты на самом деле... возбуждаешься от этого страха. от этой близости. эдик попытался дернуться, отбиться, но тело не слушалось. оно было ватным, предательски слабым. он открыл глаза. русоволосый демон стоял, склонившись над койкой. его черные глаза светились грязным восторгом. одежда была еще более рваной, обнажая больше бледной, синеватой кожи. сережка-змейка извивалась в мочке уха. — уйди... — прохрипел эдик. — уйди, пока кто-то не пришел... — о, они не придут, — демон ухмыльнулся, обнажая острые зубки. — твой старичок молится за твое здравие. лекарь копается в травах. мы одни. — он наклонился еще ниже. его дыхание, холодное и сладковато-гнилое, обдало лицо эдика. — и я хочу... проверить кое-что. проверить, насколько ты... испорчен. насколько готова эта плоть, выпестованная в святости, принять нечто... нечистое. эдик задохнулся. рука демона скользнула под грубую ткань рубахи. ледяные пальцы прикоснулись к горячей, влажной от пота коже живота. эдик взвыл внутри, но звук застрял в горле. отвращение и ужас, смешанные с каким-то невыносимым, извращенным стыдом, захлестнули его. — видишь? — шептал демон, его пальцы ползли выше, к ребрам. — тело дрожит. но не только от страха. есть там искорка... грязная, маленькая искорка... интереса? любопытства? — его губы растянулись в мерзкой пародии на улыбку. — давай погасим ее. или... разожжем? он резко наклонился. его холодные, жесткие губы впились в губы эдика. это не было поцелуем. это было вторжение. осквернение. ледяная, мертвая плоть, вдавливающаяся в его собственные горячие, пересохшие губы. сладковато-гнилой вкус заполнил рот. эдик попытался оттолкнуть голову, но рука демона вцепилась в его волосы, держа с нечеловеческой силой. одновременно другая рука рванула рубаху вниз, обнажая плечо, и ледяные пальцы с омерзительной настойчивостью полезли вниз, к поясу холщовых штанов, которые носили все послушники. панический ужас, чистый, животный, как у загнанного зверя, взорвался в груди эдика. это было невыносимо. это было за гранью. реальность ли, бред ли – не имело значения. это касалось его. его тела. его последней черты. — нет! крик вырвался наконец. дикий, хриплый, полный абсолютного отчаяния и ярости. эдик рванулся с нечеловеческой силой, рожденной чистым инстинктом самосохранения. он отшвырнул ледяное тело от себя, свалился с койки на холодный каменный пол, больно ударившись плечом и локтем. он отползал назад, к стене, вытирая губы тыльной стороной ладони, чувствуя жжение, словно от кислоты. дверь лазарета распахнулась. на пороге стоял брат лазарь с дымящейся кружкой отвара, его глаза были широко раскрыты от шока. за ним мелькнуло бледное, перекошенное ужасом лицо отца светослава. — эдик! сын мой! что случилось? — отец светослав бросился к нему. эдик, дрожа всем телом, прижавшись спиной к стене, указывал дрожащим пальцем на пустое пространство у койки. — он... он... — он задыхался, слюна смешивалась с отвратительным привкусом на губах. — здесь... целовал... руки... под одежду... — слова были обрывистыми, бессвязными, но смысл их был ясен и чудовищен. брат лазарь подошел, осторожно, как к бешеному животному. он посмотрел на пустую койку, на растерянного, бледного отца светослава, потом снова на эдика – дикого, с перекошенным лицом, с губами, красными от трения, с безумием в глазах. он вздохнул, глубоко и тяжело. — лихорадка, отец светослав, — сказал он тихо, но твердо. — сильнейший бред. галлюцинации тактильные... это бывает. тело обманывает разум. он упал, ударился... отсюда и крик. — он наклонился к эдику, пытаясь помочь ему подняться. — успокойся, чадо. это всего лишь жар. всего лишь жар. отец светослав смотрел на эдика. в его глазах боролась вера в слова лекаря и ужасающая тень сомнения, вызванная чистым, неистовым отчаянием в крике сына. он видел красноту на губах эдика – от трения? от укуса? видел дикий, неприкрытый ужас в его глазах. — брат лазарь... — начал он неуверенно. — отец светослав, — брат лазарь перебил его мягко, но настойчиво, поднимая эдика. — ему нужен покой. и сон. насильственный, если понадобится. я дам отвар посильнее. это... это пройдет. когда спадет жар. должно пройти. эдик позволил усадить себя на койку. он больше не смотрел на них. он смотрел в пустой угол, где только что стоял демон. его губы горели. место на животе и ниже, куда лезли ледяные пальцы, пылало стыдом и отвращением. он чувствовал запах гнили, сладкий и тошнотворный, витающий в воздухе. или это был запах его собственного страха? его собственного, сломленного разума? брат лазарь поднес к его губам кружку с горьким, дурманящим отваром. эдик машинально сделал глоток. он чувствовал, как отец светослав берет его холодную руку в свои теплые, дрожащие ладони, начинает читать молитву. но слова доносились как сквозь толщу воды. где грань? где кончается бред и начинается кошмар, который нельзя объяснить жаром? эдик не знал. он знал только, что оно было здесь. коснулось его. осквернило. и оно будет возвращаться. снова и снова. пока он не сломается окончательно. или пока кто-то не поверит. но кто поверит безумцу в горячке? демон не появлялся. но эдик чувствовал его присутствие. как холодок за спиной. как тихий, похабный смешок, вплетенный в шелест листьев за окном лазарета. он был здесь. всегда здесь. и следующая встреча будет еще страшнее. тишина лазарета давила тяжелее каменных сводов. брат лазарь ушел, уверив отца светослава, что сильный отвар усыпит "больного". отец светослав сидел рядом, молился, но его глаза, полные мучительной жалости и сомнения, были для эдика страшнее любых демонов. он видел в них одно: сумасшедшего. испорченного. ошибочного. жара спала, сменившись леденящим ознобом. тело болело, но боль внутри была острее. стыд. гнев. недоумение. что я сделал не так? этот вопрос гвоздем засел в мозгу. он молился усерднее других. слушался. любил отца светослава как родного. стремился к чистоте, к свету. почему же тьма выбрала именно его? почему она пришла в образе этого... этого похабника, с его ледяными руками и сладкой вонью? — ты здесь? — шепот сорвался с его пересохших губ. эдик не повернул голову, уставившись в потолок, где трепетала тень от ночника. отец светослав, уставший, задремал в кресле, его дыхание было ровным. — я знаю, ты здесь. покажись. тишина. только храп отца светослава. эдик уже хотел отвернуться, почувствовав себя идиотом, как воздух в углу комнаты сгустился. не сразу, не как раньше. медленно, словно дым из щели в полу. и запах – не такой сильный, но тот же: увядшие лилии и подвал. — скучал по мне, голубчик? — голос был тише, почти обычным, но с той же похабной ноткой. он не появился полностью, лишь полупрозрачный силуэт русоволосого парня, прислонившегося к стене, скрестившего руки. карие глаза светились в полутьме тусклым агатовым блеском. ухмылка была скорее усмешкой. — неужто решил поболтать? а я думал, ты только кричать умеешь. эдик сглотнул комок в горле. страх сдавил грудь, но недоумение и отчаяние были сильнее. — за что? — прошептал он, стараясь не смотреть на спящего отца. — что я сделал? почему ты... преследуешь меня? почему... так? — последнее слово вырвалось с дрожью, воспоминание о ледяных губах и руках под одеждой заставило его сжаться. демон рассмеялся тихо, беззвучно, лишь плечи задрожали. — сделал? да ничего ты не сделал, найденыш. ты просто... родился. — он сделал шаг вперед, его полупрозрачная фигура стала чуть плотнее. — а "почему так"? потому что такова твоя природа. грязная. слабая. наследственная. — врешь! — эдик сжал кулаки под одеялом. — я не такой! я здесь, в святом месте! я... — святой? — демон перебил его, усмешка стала шире. — о, наивный. святость – это одежка, которую тебе натянули. а под ней... под ней сидит настоящий ты. дитя черной магии и отчаяния. эдик замер. слова ударили в какую-то потаенную, забытую струну. черная магия? отчаяние? он ничего не помнил. только монастырь, каменные стены, молитвы. — моя мать... — начал он неуверенно. — она бросила меня... повесилась... — повесилась, да, — демон кивнул, его глаза сверкнули. — но перед этим она была... яркой. очень яркой. и очень голодной. голодной до красоты, до внимания, до власти над тем, кто ей нравился. — он сделал еще шаг, теперь его было видно четче. черты лица, прокол в ухе, мерзкая игра в глазах. — и знаешь, как голодные люди добывают еду? они идут на сделку. твоя мамочка пошла на сделку с теми, кто посильнее святых отцов. продала кусочек души за красоту, что сводила мужчин с ума. научилась черной ниточке вязать, зелья варить... чтоб приворожить самого красивого, самого недоступного. твоего папочку. эдик слушал, не веря ушам. сердце колотилось где-то в горле. это были сказки! страшилки! — он умер... — прошептал он. — когда я родился... — умер? — демон фыркнул. — сгорел. изнутри. приворот – штука сильная, но для объекта... смертельная. особенно когда появляется плод этой неестественной страсти. смесь черной магии, продажной души и смертной плоти. — он указал длинным пальцем на эдика. — вот это ты и есть. сосуд. в который слилось все самое поганое. мать это поняла. почуяла тьму в твоих младенческих глазах. холодок от тебя. вот и сбежала. а потом... ну, совесть, наверное, заела. или просто струсила. решила отдать сосуд в "чистое место", чтоб вымыли. — он язвительно рассмеялся. — как будто святой водой можно отмыть то, что впилось в самую душу. в кровь. эдик молчал. в голове стоял гул. слова демона ложились на какую-то пустоту, заполняя ее жуткими, но... знакомыми ощущениями. холодок. отчуждение. странные сны, которые были и раньше, до недавних кошмаров. чувство, что он не такой, как все. чужой. — она... хотела спасти меня? — спросил он тихо, не понимая, зачем задает этот вопрос твари. — хотела спасти себя, дурачок! — демон плюнул на каменный пол. пятно дыма на мгновение обозначилось и растаяло. — думала, если тебя "очистят", то и с нее грех снимется. ан нет. веревка – плохое отпущение. а твоя чертовщина... — он широко ухмыльнулся. — она просто дремала. ждала, пока тело окрепнет, разум созреет... ждала меня. или... ждала, что ты сам позовешь. признаешь. — признаю что? — эдик почувствовал, как по спине пробежали мурашки, но теперь это был не только страх. было... любопытство? отвратительное, опасное. — признаешь себя, — демон прошептал страстно, наклоняясь так близко, что эдик снова почувствовал тот сладковато-гнилой запах. — не этого жалкого послушника, который молитвы бубнит и боится собственной тени. а того, кто у тебя внутри. сильного. древнего. свободного от их дурацких правил и страхов. — его полупрозрачная рука протянулась, едва не касаясь лица эдика. — ты же чувствовал это? когда не спал? когда гнал себя до изнеможения? эту... силу? эту ярость? это желание сломать все вокруг? это не я, милок. это ты. твоя кровь. твое наследие. я лишь... катализатор. зеркало. проводник. эдик отшатнулся, ударившись головой о стену. отец светослав крякнул во сне, поправился. демон отпрянул в тень, став почти невидимым, но его присутствие висело в воздухе тяжелым маревом. — ты врешь, — прохрипел эдик, но в его голосе не было прежней уверенности. был страх перед... правдой? — ты пытаешься сломать меня. — сломать? — демон рассмеялся тихо. — я пытаюсь освободить. показать тебе, кто ты есть на самом деле. без этих монастырских оков. без лицемерия. — его голос стал убедительным, почти ласковым. — ты не должен страдать, эдик. ты должен владеть. страхом. желанием. этой... силой, что бурлит в тебе. я научу. если захочешь. просто скажи слово. признай меня. признай себя. эдик закрыл глаза. в голове метались обрывки: лицо отца светослава, полное любви и боли; холодок прикосновения демона; слова о матери, продавшей душу; ощущение чужеродности, которое он всегда носил в себе. сосуд. наследие. сила. он не знал, верить ли этому исчадию. но одно он знал точно: монастырь, молитвы, отец светослав – ничего из этого не могло изменить то, что было в его крови. то, что дремало и теперь проснулось. и от этого осознания стало не столько страшно, сколько... пусто. и странно спокойно. — уйди, — прошептал он, не открывая глаз. — сейчас. уйди. демон зашипел, как рассерженная кошка. эдик почувствовал волну холода. — как хочешь, — голос стал холодным, злым. — но помни: я рядом. всегда. и когда устанешь от их жалости, от их непонимания... когда захочешь узнать настоящего себя... просто позови. я покажу тебе такие чудеса... — его голос стал зловещим шепотом, — что твоей мамочке и не снилось. холодок отступил. запах гнили рассеялся. эдик открыл глаза. угол комнаты был пуст. отец светослав мирно спал. тишина лазарета снова сомкнулась вокруг него, но теперь она была другой. тяжелой. насыщенной невысказанным. он поднял руку, посмотрел на ладонь. та же рука, что складывалась для молитвы. та же рука, которую он сжимал в кулак от бессилия. кто я? вопрос висел в воздухе, громче любого колокола. ответа не было. только шепот наследственной тьмы в глубине души, обещающий силу и свободу от мучительной святости, которой он никогда не мог достичь. и страх теперь был не перед демоном, а перед тем выбором, который ему предстояло сделать. и перед той частью себя, которая, возможно, уже знала ответ. тишина лазарета больше не резала слух. она стала... фоном. как шум ветра за толстыми стенами. эдик лежал на жесткой койке, глядя в потолок, где уже не искал движущихся теней. тело ныло, но лихорадка отступила, оставив после себя слабость и странную, леденящую ясность. страх, тот всепоглощающий ужас перед ним, притупился. не исчез, нет. он просто отполз в дальний угол сознания, уступив место тяжелому, гнетущему недоумению и... любопытству. мерзкому, опасному. запах. сладковато-прелый, как подгнившие нарциссы. он появился не резко, а исподволь, заполняя пространство у изголовья. эдик не вздрогнул. лишь медленно повернул голову. он стоял там. русоволосый. в своем привычном, слегка рваном обличье. но сегодня не было той разъедающей похабности в позе, в взгляде. карие, почти черные глаза смотрели на эдика с каким-то... усталым равнодушием. ухмылка тлела на губах, но без прежней силы. — что, голубчик, отсыпаешься? — голос был всё тем же, сипловатым, но без ледяного шипа. скорее... привычно-грубым. — скоро вставать, на молитву. батюшка твой светослав аж извелся. эдик не ответил. смотрел. изучал. этот... никто. часть его кошмаров. наследство проклятой матери. — чего уставился? — демон скривился. — рожу не видела? или опять возбудился? — последнее слово было брошено как привычная гадость, но без настоящего огня. — зачем ты пришел? — спросил эдик тихо. голос звучал хрипло, но ровно. — опять рассказывать сказки про мою грешную мамашу? про мою «грязную кровь»? демон фыркнул, потер переносицу. жестом удивительно человеческим. — сказки... — он пробормотал что-то неразборчивое, похожее на старинное ругательство: «...тьфу, чёрт побери...». — да не сказки это, олух. правда она. горькая, да правда. а пришел... — он пожал плечами, разглядывая грубую штукатурку стены. — скушно стало. все тут у вас... праведно. тошно. эдик удивился сам себе. он не кричал. не звал отца светослава. он просто... разговаривал с этим кошмаром. как с неприятным, но неизбежным соседом. — и что? будешь меня пугать? — спросил он, и в его тоне прозвучало что-то новое – вызов? усталость? демон повернулся к нему, и в его глазах мелькнул искренний, почти обидный удив. — пугать? тебя? — он рассмеялся, но смех был коротким, беззвучным. — да ты уже и так дрожишь, как осиновый лист. хоть и прячешь. наскучило пугать. — он вдруг подошел ближе, но не нависал, как раньше. просто встал у койки. запах гнили и увядших цветов стал ощутимее. — может, поболтаем просто? как люди? а? — в его голосе прозвучала странная, неуместная нота – почти жажда общения. эдик смотрел на него. на прокол в ухе, где сережка-змейка замерла. на слишком острые клыки, виднеющиеся за губами. на глубокую, старую царапину на скуле, которой раньше не замечал. — как люди? — эдик усмехнулся сухо. — ты же не человек. — а ты? — парировал демон быстро, и в его глазах блеснул знакомый, гадкий огонек. но тут же погас. — ладно, ладно... не задирайся. просто... давно не говорил ни с кем. по-нормальному. без воплей и молитв. эдик молчал. тишина повисла между ними, напряженная, но уже без прежней леденящей ненависти. это было... странно. невыносимо странно. — кто ты? — вдруг спросил эдик. не «что», а «кто». — кроме как... кошмар мой. наследство матери. демон замер. его лицо, обычно искаженное ухмылкой или злобой, на мгновение стало просто... усталым. очень старым и усталым. он отвел взгляд, посмотрел в маленькое зарешеченное окно лазарета, за которым серел рассвет. — имя... — он произнес слово тихо, словно пробуя его на вкус. — имя у меня было. давно. очень давно. — он говорил с протяжными «о», как старики в деревнях. — звали... николаем. николай. имя упало между ними, простое, почти обыденное. не «демон», не «нечисть». николай. в нем была какая-то жуткая, нелепая нормальность. — николай, — повторил эдик, не веря своим ушам. — да уж, — демон – николай – скривился, словно имя причиняло ему боль. — дурацкое имя, да? для такого, как я. но было. пока... пока не привязался к одной душе. алчной. как твоя маманька. только посильнее. — его голос понизился, стал жестким. — продал ей всё, что мог. а потом... она сама в петлю полезла. а я... — он махнул рукой, и в жесте была бесконечная усталость и горечь. — я остался. ни к селу, ни к городу. болтаюсь. пока не найду... подходящий сосуд. чтобы пристанище было. чтобы силу вернуть. эдик почувствовал, как по спине пробежал холодок. сосуд. он вспомнил слова о своей крови, о наследстве. николай посмотрел на него, и в его карих глазах не было прежней похоти или злобы. была какая-то... оценка. и та же усталость. — а ты... интересный, — произнес николай, его голос снова стал обычным, сипловатым, без старинных интонаций. — крепкий. хоть и трясешься. и кровь... да, кровь подходящая. гремучая смесь. — он вдруг оскалился в короткой, невеселой ухмылке. — но не спеши пугаться. не съем. пока. — он повернулся, его силуэт начал терять четкость, растворяясь в предрассветных тенях комнаты. — отсыпайся, эдик. завтра... завтра поговорим еще. может, про старые времена расскажу. про дураков, что продавали души за красивый лик да сладкие речи. — его голос стал эхом, едва слышным. — спокойной ночи, дитя греха. или как там вас... наследников. он растаял. запах гнили задержался на секунду, потом вытянуло сквозняком из-под двери. эдик лежал неподвижно, глядя в то место, где только что стоял... николай. не демон. николай. с именем. с историей. с усталостью в глазах. страх не вернулся. его место заняла тяжелая, темная дума. он – наследник. наследник черной магии матери и... пристанище для чего-то древнего, потерявшего имя и силу. для николая. и завтра они снова поговорят. как люди? или как тюремщик и узник, связанные одной проклятой кровью? эдик не знал. он закрыл глаза, и в темноте за веками не было прежних кошмаров. был только усталый взгляд карих, почти черных глаз и простое, жуткое имя: николай. утренний колокол прозвучал как удар по наковальне. эдик вздрогнул, но не от страха. от... привычки. тело само поднялось с жесткой койки в лазарете. брат лазарь, с облегчением вздохнув, объявил кризис миновавшим. "Отдых, сынок, и молитва. Господь милостив". отец светослав молча обнял его, но в его глазах эдик прочел не радость, а глубокую, немую тревогу. и вопрос. тот самый вопрос, на который у эдика не было ответа. келья встретила его знакомой прохладой камня, запахом воска и пыли. узкая кровать, столик с потрепанным молитвословом, деревянный крест на стене. все как прежде. но все было иначе. воздух висел тяжело, насыщенный невидимым присутствием. эдик попытался вдохнуть глубже, вернуть ощущение чистоты, святости этого места. не вышло. словно тонкая пленка сажи осела на всем. он встал на колени перед иконой. сложил руки. закрыл глаза. губы привычно начали шептать первые слова утренней молитвы. — ооо, начал-начал, — раздался сиплый голос прямо над ухом. эдик не открыл глаз, лишь сжал пальцы до хруста. — ну давай, голубчик, проси прощения за свои грязные мысли. за то, что вчера со мной болтал, как со старым знакомым. за то, что... интересовался. николай материализовался, развалившись на его кровати, как хозяин. одна нога свесилась, другая подогнута. он грыз ноготь, рассматривая потолок. — господи, помилуй, — прошептал эдик громче, пытаясь заглушить нечисть внутри и снаружи. — помилует? — николай фыркнул. — да он тебя, как паршивую овцу, давно в стаде терпит. только ради твоего старичка. а так... — он плюнул на каменный пол. призрачное пятнышко дыма тут же растаяло. — давно бы вышвырнул. сосуд нечистый. эдик стиснул зубы. "сосуд". слово резало, но уже не так остро. он продолжал молиться, механически, вкладывая в слова всю остаточную веру, всю надежду, что святость места спасет. николай тем временем встал и начал похаживать по келье, трогая пальцем книги, склянку с елеем, ворча что-то невнятное, похожее на старорусские проклятия. утренняя трапеза в общей трапезной. эдик сел на свое место. братья кивнули, но взгляды их скользили мимо, были осторожными, как с больным, который может сорваться. он чувствовал себя прозрачным. и не одиноким. николай пристроился рядом на скамье, точнее, полувидимо навис над ней, локтем упершись в стол. — вот, — он ткнул пальцем в миску с постной кашей. — твоя "святая" пища. помои. а ведь мог бы... — он облизнулся с преувеличенным чавканьем, — ...мясца сочного. винца крепкого. горячего... — его голос стал похабным шепотом. эдик резко отодвинул миску, потеряв аппетит. николай рассмеялся тихо, злорадно. работа в саду. прополка грядок. солнце припекало, нагревая камни и землю. эдик, согнувшись, выдергивал сорняки, чувствуя, как пот стекает по спине. привычный труд, всегда приносивший умиротворение. теперь – нет. николай уселся на каменном бордюре грядки, подперев щеку кулаком. — копошишься, как червяк, — прокомментировал он. — а толку? помидоры вырастут – их сожрут. красота. смысл? — он сорвал травинку, начал ее грызть. — вот раньше... раньше я знал людей, которые сажали сады не для еды. для... красоты. или для ядов. — он многозначительно поднял бровь. — интереснее было. а тут... скукотища смертная. эдик пытался не слушать. сосредоточиться на земле, на запахе травы. но слова вонзались, как занозы. он видел отца светослава, проходящего мимо. батюшка остановился, посмотрел на эдика. долгим, изучающим взглядом. в его глазах была не только тревога. была... печаль. как будто он видел что-то невидимое, что окутало его воспитанника. он не стал подходить. просто перекрестился в сторону эдика и пошел дальше. этот жест, полный бессильной любви, ударил эдика больнее любых слов николая. вечер. келья. снова молитва. эдик стоял на коленях, но слова псалмов путались, теряли смысл. он чувствовал, как николай лежит на его кровати, закинув руки за голову, смотрит в потолок и... насвистывает. тихую, непристойную песенку. мелодия впивалась в мозг, заглушая святые слова. — хватит! — сорвалось у эдика. он не выдержал. — замолчи! николай перестал свистеть. повернул голову. — о? голосок-то появился? — он сел, карие глаза сверкнули в полумраке. — а то что, голубчик? молитва не идет? сердце не лежит? — он встал, подошел, встал сзади. эдик почувствовал ледяное дуновение на затылке. — может, потому что это все... не твое? — николай наклонился, его шепот был ледяным и правдивым. — келья – клетка. молитвы – цепь. братья – тюремщики. а ты... ты дитя воли. дичь лесная. и тянет тебя туда, где темно, где страшно, где... свободно. признайся себе. скучно тут до чертиков? эдик не ответил. он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. он хотел крикнуть "нет!", но слово застряло в горле комком лжи. скучно? нет. хуже. пусто. как будто его вынули из родной оболочки и засунули в чужую, тесную и неудобную. а родная... родная была темной. и звала. он не молился больше. просто сидел на корточках у кровати, уткнувшись лбом в колени. николай стоял рядом, молчаливый, но довольный. его присутствие было теперь не просто кошмаром. оно было фактом. частью его нового, искаженного бытия. рутина продолжалась, но сквозь каждое действие, каждую молитву, каждую мысль проступала тень с именем. и эдик понимал: назад пути нет. тишина кельи больше не была святой. она была звенящей от невысказанного, от выбора, который уже делался где-то в глубине его проклятой крови. он лег, отвернувшись к стене, и услышал за спиной тихий, усталый вздох. или это вздохнул он сам? разницы уже не было. ночь в келье стала адом иного рода. не кошмары, не леденящий ужас. а навязчивое, мерзкое, как липкая паутина, присутствие. николай не исчезал. он витал в воздухе, оседал на камнях холодком, дышал в затылок сладковатой гнилью. и... флиртовал. эдик лежал на узкой койке, отвернувшись к стене, вцепившись в одеяло, всем телом пытаясь изобразить сон. напрасно. — холодно тебе, голубчик? — сиплый шепот прокрался прямо в ухо, холодный, как прикосновение могильного камня. эдик сжался в комок. — а я вот вспоминаю, как в старину грелись... тесно так, кожей к коже. тепло было. особенно когда... — его голос стал низким, похабным, — ...двигались в такт. а? эдик зарылся лицом в подушку. не слышу. не слышу. — игнорируешь? — николай рассмеялся тихо. эдик почувствовал, как край одеяла приподнялся. ледяное дуновение коснулось его спины сквозь тонкую рубаху. — ой, простите-с, — николай вдруг заговорил нарочито вежливо, с фальшивой старомодной интонацией, — потревожил, сударь? аль постель узка на двоих? — край койки прогнулся под невидимым весом. — подвинься капельку. я компанейский... и не замерзнешь. эдик не двигался. он окаменел, чувствуя, как холодная пустота ложится рядом. не тело, а именно пустота, излучающая ледяной озноб и тот самый сладковато-гнилой запах. николай вздохнул с преувеличенной нежностью. — вот так лучше, а? — его шепот был прямо у самого уха эдика. ледяной палец провел по его напряженной шее. — не бойся, не кусаюсь... пока. просто полежим. поговорим. или... помолчим. — палец скользнул ниже, к ключице. — слушай, как сердце-то колотится... птичка в клетке. рвется на волю. на темную волюшку. чувствуешь? эдик стиснул зубы. каждый нерв в теле кричал. это было хуже прямого насилия в лазарете. это была пытка медленная, изощренная, разъедающая последние остатки чувства безопасности. он попытался молиться про себя, но слова тонули в ледяном ужасе и отвращении. николай зашевелился рядом. эдик почувствовал, как "пустота" придвинулась ближе, обволакивая его спину леденящей аурой. "рука" обвилась вокруг его талии сверху одеяла – невесомо, но ощутимо. — красивый ты... — прошептал николай, и в его голосе внезапно прозвучала какая-то странная, неискренняя нежность. — не то что те уроды-монахи. кровь-то сказывается... мамашина стать. — его "дыхание" стало чаще, холодным ветерком в затылок. — представляю, каким бы ты был... на воле. с деньгами. с властью. с женщинами... или мужчинами... кто тебе милее-то? а? — он хихикнул. — я б тебе устроил... такие оргии... эдик не выдержал. он рванулся вперед, свалился с койки на каменный пол, больно ударившись коленом. он отполз к стене, обхватив голову руками, дрожа всем телом. его рвало от отвращения и унижения. — уйди! — выдохнул он, голос сорвался на хриплый шепот. — уйди, тварь! навсегда! николай медленно поднялся с койки. его полувидимый силуэт в предрассветных сумерках казался выше, темнее. ухмылка исчезла. на лице – лишь холодная, усталая жестокость. — тварь? — он произнес слово тихо, но оно прозвучало, как удар хлыста. — а кто тут, голубчик, тварь? я? или ты? — он шагнул к эдику, склонился над ним. его карие глаза были абсолютно черными, бездонными. — я предлагал болтать. предлагал... согреться. по-хорошему. а ты... — он резко выпрямился. — ведешь себя, как последняя брезгливая девица. как будто не знаешь, что внутри тебя сидит куда большая мерзость, чем я. эдик поднял на него глаза. в них не было страха. была ярость. чистая, белая, всепоглощающая ярость. он вскочил, не чувствуя боли, и с диким криком, в котором смешалась вся ненависть, вся боль, все отчаяние, ударил кулаком туда, где должно было быть лицо николая. кулак прошел сквозь холодную пустоту, ударившись о каменную стену. боль пронзила костяшки, но эдик не почувствовал ее. он стоял, тяжело дыша, глядя сквозь полупрозрачного демона, который смотрел на него с... с каким-то странным, почти уважительным интересом. — ого, — протянул николай. — искорка-то есть. гневушек. — он медленно растворился, оставляя в воздухе лишь шлейф гнили и свой последний шепот, который впился в эдик, как шип: — нравится мне это. очень. ты мой, сокровище. мой проект. и мы еще поиграем... в твою ярость. он исчез. эдик стоял посреди кельи, сжимая окровавленный кулак, глядя в пустоту. слезы злости и бессилия текли по его лицу, но он не вытирал их. он чувствовал не пустоту, а... присутствие. постоянное, неистребимое. как воздух. как собственную тень. он медленно подошел к койке. не стал молиться. не попытался уснуть. он просто сел на краешек, опустив голову на окровавленные руки. келья была тиха. но тишина эта была громче любого крика. она кричала о том, что старый эдик умер. здесь, сейчас. а новый... новый принадлежал тьме. и его звали николай. он закрыл глаза. и на этот раз не пытался отогнать мысли о том, что же такое "игра в ярость". и от этого стало еще страшнее. и еще... неизбежнее. утро пришло серое и бесцветное. эдик сидел на краю койки, не молясь, не двигаясь. кулак, обернутый тряпкой, ныл тупой болью. но боль внутри была глубже. обида. недетская, горькая, выжженная в душе. не столько на похабные прикосновения, сколько на унижение. на то, что его сделали шлюхой в собственной келье. что его страх, его ярость – всего лишь "искорка" для развлечения этой... твари. запах гнили появился робко, как незваный гость, знающий, что его не ждут. николай материализовался не на кровати, а у окна, спиной к эдику, разглядывая мокрые монастырские стены. его обычно развязная поза была скованной. даже сережка-змейка в ухе не извивалась, замерла. тишина висела тяжело. не та, звенящая от угроз, а неловкая, как после ссоры. — каша сегодня, говорят, с маслом, — николай пробормотал в стекло, не оборачиваясь. голос без привычного сипа, почти обычный. — масло сливочное. не олифа. можешь съесть целую миску, без тошноты. эдик не ответил. смотрел в каменный пол между своими босыми ногами. обида комом стояла в горле. — и дождь кончился, — продолжал николай, явно натягивая разговор. — грязища, правда, по колено... но солнышко, гляди, выглянет. птички там... чирикнут. эдик поднял голову. взгляд был пустым, безжизненным. николай, почувствовав его, обернулся. их глаза встретились. в карих, почти черных глазах демона не было ни ухмылки, ни злобы. было... замешательство? досада? что-то непривычно человеческое. — чего уставился? — буркнул николай, но без злости. скорее обороняясь. — говорил же – солнышко... — уйди, — прошептал эдик. голос был тихим, плоским, как стертый монолог. — просто уйди. навсегда. николай поморщился, будто укусил лимон. — навсегда? — он фыркнул, но звук получился слабым. — это как? я ж... — он махнул рукой, обозначая себя, келью, эдика. — ...привязан. как репей к штанине. сам знаешь. эдик снова опустил голову. молчание стало еще гуще, еще неловче. николай заерзал, потер переносицу. — слушай... — он начал неуверенно, подошел на шаг. эдик не отпрянул, лишь напрягся. — насчет... вчерашнего... — николай замялся, словно перебирая слова и находя их все негодными. — ну... перегрел я, может. по-старинке. привык, что все... ну, не такие ломкие. — он попытался ухмыльнуться, но получилась кривая гримаса. — не хотел... ну... чтоб тебя рвало. честное демонское. эдик ничего не сказал. обида была глухой, непробиваемой стеной. николай вздохнул, раздраженно, и вдруг исчез. эдик на миг почувствовал пустоту – облегчение? но через секунду демон снова материализовался у стола. в его полупрозрачной руке лежало... яблоко. большое, румяное, неестественно яркое для монастырского сада. оно пахло не гнилью, а сладкой спелостью. — на, — николай протянул яблоко, избегая смотреть в глаза. — с... соседнего сада. барин там богатый, не заметит. ешь. сладко. эдик посмотрел на яблоко. на руку, его держащую. на демона, который вдруг стал походить на провинившегося пацана, сунувшего украденную конфету в знак примирения. это было так нелепо, так чудовищно не вязалось с образом похабного кошмара, что эдик чуть не рассмеялся. но смех застрял в комке обиды. — яблоки воруешь? — спросил он глухо. — не ворую! — николай возмутился, но тут же скис. — ...ну, взял. для тебя же. чтоб... слаще было. чем ихняя каша с маслом. он потянул руку ближе. яблоко выглядело сочным, манящим. эдик машинально потянулся, взял. оно было тяжелым, реальным. холодным от утренней росы. запах – чистый, земной. — спасибо... — прошептал эдик автоматически, сам не веря, что говорит это демону. николай оживился. ухмылка тронула его губы, но на этот раз без похабности. — не за что, голубчик! — он чуть не подпрыгнул от радости. — кушай на здоровье! еще принесу! груш! слив! чего хочешь! — его энтузиазм был почти жалким. эдик поднес яблоко ко рту, откусил. сок брызнул, сладкий, чуть кисловатый. вкус детства. вкус нормальности. он закрыл глаза, пытаясь вдохнуть этот миг. — а знаешь, — николай заговорил доверительно, присаживаясь на краешек стола, — я тут подумал... насчет твоего старичка. светослава. — его голос стал серьезным. — гляжу я на него... а он... нечистый что ли? не то чтоб зло, но... тень на нем. старая. ты не чувствуешь? эдик открыл глаза, подавившись. яблоко стало комом в горле. он уставился на николая. тот смотрел на него с деланным участием, но в глубине карих глаз прыгали знакомые искорки – гаденькие, провокационные. — что? — выдавил эдик. — ну, просто мысль, — николай развел руками, делая вид невиновности. — мужик он видный был, поди. в миру. мог чего натворить... или наоборот – не дотворить. а грешок такой... липнет. как смола. — он наклонился ближе, шепотом: — может, спросишь его? а? по душам? авось, полегчает ему... и тебе. обида, едва отступившая, хлынула с новой силой. холодная, обжигающая. это была не попытка загладить вину. это была новая игра. новая щель, куда запустить ядовитое семя сомнения. яблоко – лишь приманка. эдик швырнул недоеденный плод в стену. оно шлепнулось, оставив мокрый, бурый след. — уйди, — сказал он тихо, но с такой ледяной ненавистью, что николай отпрянул. — просто уйди. или я... я сожгу эту келью. с собой. николай замер. ухмылка сползла с его лица. в глазах мелькнуло что-то – не страх, а... раздраженная досада? как у артиста, чей лучший номер провалился. — ну ты и... неблагодарный, — процедил он, его фигура начала терять четкость. — яблоко... старался... — он растворился, оставив в воздухе последнее шипение: — сиди со своей обидой. как сыч. посмотрим, долго ли просидишь. запах гнили смешался со сладковатым ароматом разбитого яблока. эдик сидел, глядя на бурое пятно на стене. "заглаживание вины" длилось ровно до первой возможности вонзить нож. он обманулся. на миг – но обманулся. яблоко. простое яблоко. и он чуть не купился. он поднял дрожащую руку, вытер сок с подбородка. вкус сладости во рту превратился в горечь. самый страшный кошмар был не в похотливых прикосновениях. он был в этом – в подлом, изощренном умении играть на его одиночестве, на жажде хоть какого-то... внимания. даже от демона. эдик закрыл глаза. и в темноте не было ни света, ни покоя. только усталое эхо чужого имени. и понимание, что следующая "попытка загладить вину" будет еще коварнее. дни без него тянулись странно. не легче, а... пусто. как будто вырвали больной зуб, а язык все лижет зияющую дыру. эдик выполнял рутину: молитва, трапеза, работа в саду, вечерня. но все было плоским, безжизненным. даже тревожные взгляды отца светослава и братьев не цепляли. он ловил себя на том, что прислушивается к тишине кельи, выискивая знакомое шипение, похабный смешок, запах увядших лилий. ничего. только камень, пыль и собственное, гулкое одиночество. обида не ушла. она закисла, стала тяжелой горечью под ложечкой. но вместе с ней прокрадывалось другое чувство – почти разочарование. как будто его бросили. опять. на четвертый день, во время вечерней молитвы в храме, эдик вдруг почувствовал знакомый холодок за спиной. он не обернулся. продолжал стоять, уставившись в огонек лампады, губы шептали слова псалма. но сердце екнуло. не от страха. от... узнавания. — ну и скучища, — сиплый шепоток прокрался прямо в ухо, обжигающе холодный. — стоят, как пни, бубнят. хоть бы певичек наняли. молоденьких. с грудью. чтобы повеселее было. эдик не дрогнул. лишь сжал руки сильнее. запах – сладковато-гнилой, как подвал с залежалыми луковицами нарциссов – окутал его. — а тот, вон, — николай материализовался полупрозрачно рядом, ткнув невидимым пальцем в спину молодого послушника феофана, который сосредоточенно молился. — видишь, как губы шевелит? представляешь, что он ими еще может делать? а? — он фыркнул похабным смешком. — я б научил... за пару ночей. эдик стиснул зубы. все тот же. хуже прежнего. как будто и не было той неловкости, того украденного яблока, той его, эдиковой, сокрушительной обиды. николай будто отмотал время назад. к самому началу их мерзкого знакомства. обратно в келью эдик шел быстро, чувствуя, как ледяное присутствие плывет за ним по пятам, как тень. он хлопнул дверью, прислонился к ней спиной. николай уже сидел на его кровати, развалившись, закинув ногу на ногу. сережка-змейка в ухе лениво шевелилась. — ну что, голубчик, соскучился? — спросил он, и в его карих глазах плясал знакомый, гаденький огонек. ни слова о разбитом яблоке. о ссоре. о его уходе. — я вот по тебе... — он томно облизнул губы, — ...соскучился. особенно по твоей... реакциям. когда краснеешь. когда злишься. милота. эдик хотел закричать. хотел швырнуть в него молитвословом. но вместо этого он... почувствовал, как что-то внутри разжимается. как будто сжатая пружина слегка ослабла. не радость. нет. но... облегчение? от того, что кошмар вернулся к привычной, отвратительной норме? от того, что не надо гадать, где он и что выкинет в следующий раз? он отвернулся, подошел к умывальнику, налил воды из глиняного кувшина в таз. — о, умываться? — николай поднялся с койки, подошел вплотную сзади. эдик почувствовал ледяное дуновение на шее. — давай, давай, умой личико. красивое же. — его "рука" скользнула по воздуху рядом с щекой эдика, не касаясь. — представляю, как бы оно смотрелось... запрокинутым. в экстазе. с полуоткрытым ртом... — он намеренно шумно вздохнул. — черт, аж сам возбудился. эдик плеснул холодной воды на лицо. капли стекали по коже, смешиваясь с внезапно выступившим потом. внутри бушевали противоречия: омерзение – и... почти благодарность за возвращение? за то, что не надо было больше существовать в этой звенящей, невыносимой пустоте? он вытер лицо грубым рукавом. — уйди, — прошептал он, но без прежней силы. голос звучал устало. — уйду, уйду, — николай махнул рукой, отступая на шаг. но не исчезая. — не мешаю красоте наводить марафет. — он прислонился к стене, скрестив руки. наблюдал. его взгляд был как всегда – похабным, оценивающим, но... привычным. как часть интерьера. как пятно сырости на камне. — только чур, сегодня не дерись. кулак-то еще не зажил, бедняжка. жалко смотреть. эдик сел на краешек кровати, спиной к демону. он не молился. просто сидел, глядя в пол. чувствовал на себе этот колющий, непристойный взгляд. и странное дело – сегодня он почти не жгло. как будто кожа загрубела. или душа. он слышал, как николай насвистывает какую-то разухабистую, неприличную частушку. слова были неразборчивы, но мелодия кричала о вещах, за которые в монастыре отлучили бы от церкви. и эдик... сидел. слушал. не звал отца светослава. не пытался заткнуть уши. он просто существовал. с этим. со своим личным кошмаром, который вернулся, будто ничего не случилось, и вел себя так, словно их последней встречей была не ссора, а приятная беседа. и самое страшное было не в похабных намеках. а в том тихом, стыдном облегчении глубоко внутри, которое шептало: ну вот и он. как всегда. можно жить дальше. он закрыл глаза. свист в ушах сливался с похабным насвистыванием николая. и различить, где кончается одно и начинается другое, было уже невозможно. дни текли, как густая монастырская похлебка – пресные, но сытные. эдик и николай... уживались. странное слово для связки послушника и демона, но иного не подобрать. коля все так же сыпал похабными шутками, цеплял грязными намеками, мог внезапно материализоваться в самой неуместной позе, вызывая у эдика прилив стыда и гнева. но теперь... теперь между вспышками ярости и отвращения появились щели. моменты почти... нормальности. один из таких моментов случился в саду. эдик, сгорбившись, окучивал капусту. солнце пекло, пот заливал глаза. николай, приняв облик полупрозрачной тени, сидел верхом на заборе, болтая ногами. — представляешь, — начал он с привычной похабной интонацией, — вон тот старый дуб, у пруда... если бы у него была... ну, ты понял... он бы сейчас... — он замялся, явно подбирая самое грязное сравнение. эдик не обернулся, продолжая втыкать тяпку в землю. но плечи его слегка напряглись в ожидании мерзости. — ...он бы сейчас... — николай сделал паузу для драматизма, — ...просто стоял. и зеленел. как все. потому что он дуб. тупой и бездыханный. — он закончил фразой плоским, разочарованным тоном, будто констатируя очевидный, но скучный факт. тишина. только стрекот кузнечиков. потом... эдик фыркнул. тихо, невольно. фыркнул еще раз, и звук превратился в короткий, сдавленный смешок. он тут же прикусил губу, но было поздно. плечи предательски вздрогнули. на заборе воцарилась тишина. потом николай медленно сполз вниз, материализовавшись почти полностью рядом. на его обычно ухмыляющемся лице было редкое выражение – чистое, немое удивление. — ты... — он произнес, глядя на эдика, который отчаянно копал землю, пытаясь скрыть дрожь в плечах и краску на щеках. — ты посмеялся? над этим? это же было... тупо. даже для меня. эдик не ответил. просто копал. но уголки его губ, вопреки воле, дрожали. это была не смешная шутка. это была провальная, глупая попытка, которая неожиданно сработала. не из-за остроты, а из-за абсурда. из-за контраста между ожидаемой мерзостью и банальным финалом. из-за... их общей, натянутой реальности. николай не стал комментировать дальше. он просто стоял рядом, наблюдая, как эдик борется со смехом, который все равно прорывался тихими всхлипами. в его карих глазах мелькнуло что-то странное – не торжество, не злорадство. что-то похожее на... удовлетворение? он отвернулся, делая вид, что разглядывает облако, но эдик заметил, как уголок его рта дернулся вверх. не в ухмылку. в нечто другое. позже, в келье, после вечерней молитвы, николай вдруг заговорил. он не витал по комнате, не строил непристойных поз. сидел на полу, прислонившись спиной к каменной стене, подальше от кровати. его полупрозрачная фигура казалась усталой. почти человечной. — помнишь, как ты меня кулаком по стене? — спросил он неожиданно. голос был без обычного сипа, глуховатым. — больно было. не тебе. мне. — он посмотрел на эдика, который сидел на койке, снимая грубые носки. — не физически. а... тут. — он ткнул пальцем куда-то в область своего призрачного сердца. эдик замер. это было... неожиданно. не в стиле николая. он ждал подвоха, насмешки. — и что? — осторожно спросил он. — да так, — николай махнул рукой, смотря в угол. — просто... осознал кое-что. что я... — он запнулся, как будто слова не шли. — черт. сложно сказать. — он поморщился, потом выпалил быстро, глядя куда-то мимо эдика: — что я к тебе... привык. сильнее, чем думал. и твоя злость... твое отвращение... оно как нож. режет. по-настоящему. — он замолчал, его лицо, обычно искаженное гримасой, было просто... потерянным. — вот и все. считай, ляпнул глупость. забудь. он резко встал, его фигура задрожала, начала терять очертания, как будто он спешил сбежать от собственных слов. эдик сидел, не двигаясь. слова висели в воздухе, тяжелые и неловкие: привык... режет... по-настоящему. это не было похоже на привычные похабные признания. это было... сырое. неловкое. почти стыдливое. и от этого – жутко реальное. — коля... — эдик начал неуверенно, сам не зная, что хочет сказать. извинить? утешить? спросить? но демон уже почти растаял. лишь его голос донесся из нарастающей дымки, тихий и сбивчивый: — да не обращай внимания. беснуется старый дурак. завтра... завтра буду прежним. вредным. обещаю. — и он исчез, оставив после себя не запах гнили, а странную, гнетущую тишину. эдик остался один. он смотрел на то место, где только что сидел демон, произнесший слова, похожие на признание в чем-то большем, чем привычка. в чем-то, что звучало подозрительно близко к "люблю", но обернутое в колючую проволоку стыда и самоиронии. он не знал, верить ли. боялся ли он теперь? да. но страх был иным. не перед насилием или похабностью. перед этой нелепой, демонической... уязвимостью. перед тем, что их странное, больное сосуществование обрело новое, опасное измерение. и завтра, каким бы "прежним и вредным" николай ни был, обратной дороги уже не будет. тишина кельи гудела от невысказанного слова, которое повисло между ними: любовь. самое страшное заклятие из всех. утро началось как обычно. эдик проснулся от колокола, умылся ледяной водой, пытаясь смыть остатки тревожного сна, где смешивались слова николая и тени от кельи. он чувствовал себя... странно. неловко. как будто случайно подглядел что-то интимное и теперь не знал, куда деть глаза. он ждал. ждал, когда появится оно. присутствие. и думал, как начать. николай материализовался не сразу. он возник внезапно, как всегда, когда эдик пытался сосредоточиться на завязывании пояса подрясника. не на кровати, а у окна, спиной, разглядывая воробьев, дерущихся за корку хлеба. — вон тот, рыжий, — николай ткнул пальцем в стекло, голос сиплый, привычно похабный, — он явно альфа. всех баб себе заберет. или пацанов. кто там у воробьев в моде? — он обернулся, и на его лице была знакомая ухмылка, растянутая до неестественных пределов, обнажая острые зубки. ни тени вчерашней уязвимости, сбивчивости. только привычный, грязный фарс. эдик замер, пояс в руках. он глубоко вдохнул. — коля... — начал он осторожно, подбирая слова. — насчет вчера... ты говорил... — вчера? — николай перебил, притворно удивленно подняв брови. он подошел, развалился на стуле, закинув ногу на ногу. — что вчера? я что-то говорил? — он притворно потер виски. — память, сволочь, подводит. особенно после... э-э-э... виртуальных оргий. энергозатратно, понимаешь? эдик почувствовал, как тепло разливается по щекам. не только от стыда. от досады. он пытался игнорировать провокацию. — ты сказал... что тебе больно. когда я злюсь. — эдик выговорил это с трудом, глядя в пол. николай фыркнул, коротко и резко, как выхлоп пара. — больно? — он рассмеялся, но смех был фальшивым, колючим. — ой, голубчик, да я же демон! у нас болевой порог – как у скалы! а что сказал... — он махнул рукой, делая вид, что отмахивается от надоедливой мухи, — ...это же факт! театр один! чтобы ты почувствовал свою... значимость. чтоб думал, что можешь меня задеть. — он наклонился вперед, и в его карих глазах вспыхнул знакомый, гаденький огонек. — сработало? а? поверил? ну хоть на миг? слова ударили, как пощечина. эдик сжал пояс так, что костяшки побелели. он хотел крикнуть, что поверил. что эти слова звучали правдивее всей остальной мерзости. но глядя на эту развязную, защитную маску, он понял – бесполезно. николай отгородился глухой стеной. вернулся в свою скорлупу похабного клоуна. — да, — прошептал эдик, опуская глаза. — поверил. дурак. в его голосе прозвучала горечь. не злость. разочарование. николай замер на мгновение. ухмылка сползла. в глазах мелькнуло что-то – быстрое, неуловимое. почти... растерянность? но тут же маска вернулась. еще кривее, еще громче. — ну вот и славно! — он вскочил со стула, закрутился по келье, как заведенный. — урок тебе, голубчик! демонам не верь! даже если они... — он сделал паузу, театрально приложив руку к груди, — ...льют слезы крокодильи и признаются в вечной любви! все вранье! для спектакля! — он остановился перед эдиком, его лицо было близко. запах гнили и увядших цветов ударил в нос. — я здесь для одного: чтобы тебя глодать. медленно. сладко. до косточки. а все эти... чувствашки – приправа. для остроты. понял? эдик не отступил. он поднял глаза и встретился взглядом с николаем. в карих, почти черных глазах демона он не увидел торжества. увидел вызов. и глухую, яростную защиту. как будто николай не его убеждал, а себя. — понял, — тихо сказал эдик. он наконец завязал пояс. — тогда... не мешай. на трапезу опаздываю. он двинулся к двери, не глядя на демона. николай отскочил в сторону, пропуская его. — давай, давай, — бросил он вслед, но голос его сорвался, потеряв привычную напористость. — набивай брюхо кашей... с маслом! — последние слова прозвучали уже слабее, когда дверь закрылась за эдиком. в коридоре эдик прислонился к холодной стене, закрыв глаза. в ушах звенело. он не верил ни единому слову николая о "спектакле". он видел ту долю секунды, когда маска треснула. видел защиту. но что было страшнее: вчерашнее неловкое признание или сегодняшняя яростная ложь? он не знал. знал только, что попытка поговорить "нормально" провалилась. мост, едва намеченный вчера, был сожжен с обеих сторон. оставалось только привычное болото их сосуществования – с похабными шутками, ледяными прикосновениями и невысказанным словом, которое теперь висело между ними тяжелее камня. он оттолкнулся от стены и пошел в трапезную, чувствуя, как по спине ползет знакомый холодок присутствия. николай шел следом. молча. но его молчание было громче любых слов. тишина монастырского быта взорвалась приездом кареты. не телеги – именно кареты, черной, лакированной, с гербом на дверце, запряженной парой сытых гнедых. из нее вышел он. владислав. все звали его владом. парень лет девятнадцати, стройный, с гордой посадкой головы и холодными серо-голубыми глазами. темные волосы, чуть вьющиеся у висков, были аккуратно убраны. одежда – дорогая, хоть и без кричащей роскоши, но тонкого сукна и идеального кроя. он окинул монастырский двор беглым, чуть презрительным взглядом, как будто попал не в обитель, а в зверинец. отец светослав представил его братии как "чадо, нуждающееся в духовном наставлении и укреплении духа". шепотом, уже потом, он сказал эдику: — отец прислал. слишком вольная жизнь, кутежи... думает, строгий уклад исправит. но я сомневаюсь, что он надолго. не монастырская душа. эдик наблюдал за новичком издалека. влад казался существом с другой планеты. уверенным, холодным, недоступным. и... невероятно притягательным. в нем не было монашеской покорности, а была какая-то магнетическая сила. эдик поймал себя на том, что разглядывает его профиль, руки в тонких кожаных перчатках, как он легко, почти небрежно отвечал на приветствия братьев. — что, приглянулся барчук? — сиплый шепот прокрался в ухо эдика, леденяще резкий. николай материализовался полупрозрачно рядом, его карие глаза сверлили фигуру влада с нескрываемой злобой. — смотрит, как барин на холопов. и пахнет... — николай презрительно сморщил нос, — ...не духами. тленом. старым золотом и прахом. фу. эдик отшатнулся, не столько от слов, сколько от яда в голосе демона. — отстань, — прошипел он. — он просто... другой. — другой? — николай фыркнул. его фигура сгустилась, стала почти осязаемо угрожающей рядом с эдиком. — он – беда. на двух ногах. и пахнет... — он вдруг замер, принюхиваясь, его лицо исказилось не просто отвращением, а чем-то вроде... узнавания? — ...знакомо. очень знакомо. будь осторожен, голубчик. не то пожалеешь. но эдик уже не слушал. его внимание было приковано к владу, который в этот момент обернулся, и его ледяные серо-голубые глаза скользнули по эдику. не презрительно. с интересом. с легкой усмешкой. эдик почувствовал, как кровь ударила в лицо. он быстро опустил взгляд. решение отца светослава ошеломило всех, особенно эдика. из-за нехватки свободных келий влада поселили... с эдиком. в его келью принесли скрипучую железную раскладушку и поставили у противоположной стены, подальше от эдиковой койки. николай наблюдал за установкой "новой мебели" из угла, его полупрозрачное тело вибрировало от ярости. он не материализовался полностью, но эдик чувствовал его гнев, как физический холод. — вот и все, — прошипел николай, когда брат-послушник, установив раскладушку, ушел. его голос был тише обычного, но от этого только страшнее. — мой дом. наш дом. и этот... этот щегол с запахом склепа – теперь сосед? — он медленно поплыл к раскладушке, его "рука" прошла сквозь железную спинку. — ой, какая жесткая постелька... небось, привык к пуху и шелку. — он повернулся к эдику, и в его глазах горел зеленоватый огонь ненависти. — ночевать он здесь не будет. обещаю. замерзнет. или... услышит такие шепотки, что волосы дыбом. или... — его голос стал сладким, как яд, — ...увидит сны. самые мерзкие. про тебя, например. эдик сжал кулаки. — тронешь его – я... я найду способ изгнать тебя. навсегда. николай замер. он медленно подплыл вплотную к эдику. холодное дыхание смешалось с запахом гнили. — грозен, — прошипел он. — защитник. а сам глазенки не отведешь от нового... друга? — слово "друг" он произнес с такой ядовитой насмешкой, что эдик вздрогнул. — ладно. играем. посмотрим, чьи нервы крепче. его... или твои. когда он начнет орать по ночам. дверь открылась. влад вошел, неся небольшой дорожный саквояж. он окинул келью тем же оценивающим, холодным взглядом, будто осматривал конюшню. его взгляд скользнул по эдику, по койке, по раскладушке, по углам... и на мгновение задержался там, где вибрировал полупрозрачный николай. в его серо-голубых глазах мелькнуло что-то – не страх. интерес? легкое недоумение? но тут же погасло. — уютно, — произнес он сухо, ставя саквояж на пол возле раскладушки. голос был ровным, бархатистым, но без тепла. — спать буду тут, надеюсь? без сюрпризов? — он посмотрел прямо на эдика. в его взгляде был вызов. николай, стоявший между ними, резко повернулся к владу. его ухмылка стала чудовищной, обнажая все острые зубки. он медленно, демонстративно провел "рукой" перед самым лицом влада, но тот даже не моргнул. лишь легкая тень скользнула по его лицу. — о, будет сюрприз, барчук, — прошипел николай так, что слышал только эдик. — самый незабываемый. обещаю. эдик стоял, зажатый между реальным новым соседом с ледяными глазами и своим демоническим "сожителем", пылающим немой яростью. келья, его маленький островок, перестала быть его. она стала полем битвы. и он чувствовал, как земля уходит из-под ног. тишина гудела от ненависти, исходящей от николая, и холодного, презрительного безразличия влада. и эдик понимал: худшие кошмары только начинаются. ночь выдалась невыносимой. влад, несмотря на всю свою барскую выдержку, метался на скрипучей раскладушке. он не кричал, но его прерывистое дыхание, сдавленные стоны и резкие вздрагивания говорили сами за себя. николай не материализовался полностью. он был тенью, холодком у изголовья, шепотом прямо в мозг влада – шепотом, полным таких мерзостей и угроз, что даже эдик, зарывшийся головой в подушку, сжимался в комок от ужаса. он слышал, как влад скрипел зубами, как вскрикивал от внезапного ледяного прикосновения к щеке, которого не было физически, но ощущалось душой. — хватит! — наконец сорвалось у эдика в кромешной тьме, сквозь подушку. — коля, прекрати! он же сойдет с ума! — пусть сходит! — прошипел николай где-то рядом, его голос был полон злобного торжества. — пусть бежит отсюда к чертовой матери! это мой дом! наш дом! а он... воняет! своей спесью и... прахом предков! очередной сдавленный стон влада, почти рыдание. эдик не выдержал. он сел на койке, дрожа. в темноте он видел лишь смутный силуэт влада, скрюченный на раскладушке. — пожалуйста... — прошептал эдик, и в его голосе задрожали слезы бессилия и стыда. — остановись. не ради него. ради... меня. мне плохо. тишина. гнетущая. лишь тяжелое дыхание влада и тиканье старых часов на стене. холодок у изголовья влада отступил. эдик почувствовал, как ледяное присутствие сместилось к нему. николай материализовался не полностью, но его силуэт, сгустившийся рядом с койкой эдика, был виден в лунном свете, пробивавшемся сквозь щель в ставне. его карие глаза светились в темноте тусклым, странным блеском – не злобой, не торжеством. чем-то другим. — плохо? — повторил николай, его голос был тише, без сипа. он не смеялся, не ухмылялся. — из-за... него? эдик кивнул, не в силах говорить. слезы текли по щекам, горячие и соленые. он чувствовал себя виноватым, раздавленным, соучастником пытки. николай медленно, будто нехотя, протянул руку. не для похабного жеста. он коснулся тыльной стороной полупрозрачных пальцев щеки эдика. прикосновение было ледяным, как всегда, но... иным. не агрессивным. не оскверняющим. скорее... неуклюже-исследующим. как будто он пытался стереть слезы. — не плачь, — прошептал он. голос звучал чужим – без привычной грязи, без старинных ругательств. просто тихо. почти... мягко. — не стоит он твоих слез. никто не стоит. эдик замер, пораженный. ледяные пальцы медленно провели по его щеке, собирая слезы. не было сладковатой вони гнили в чистом виде. был запах... гниющих лилий? тяжелый, но с горьковатой ноткой, почти как благовоние. — он... здесь. чужой, — эдик выдохнул, не понимая, зачем говорит это демону. — знаю, — николай кивнул. его рука не убиралась. ледяные пальцы скользнули к виску эдика, запутались в его темных, отросших за время болезни волосах. жест был неожиданно... нежным. осторожным. как будто он боялся сломать что-то хрупкое. — но это... не повод мучить тебя. — он бросил взгляд в сторону влада, который, казалось, впал в забытье, измученный. в глазах николая вспыхнула знакомая злоба, но тут же погасла, сменившись тем же странным, сосредоточенным выражением. он снова посмотрел на эдика. — я... могу быть другим. видишь? он наклонился чуть ближе. его лицо в полутьме было лишено ухмылки. серьезным. почти человечным. ледяное дыхание коснулось лба эдика, но не обожгло, а лишь охладило разгоряченную кожу. — могу не пугать. не... гадить словами. — он запнулся, как будто слова "ласкать", "утешать" были ему недоступны или слишком стыдны. — могу... просто быть. вот так. — его пальцы снова провели по волосам эдика, медленно, почти робко. — если... если ты этого хочешь. эдик не мог пошевелиться. ледяное прикосновение в волосах парадоксальным образом успокаивало. это было не похоже на прежние насильственные ласки. это было... странное заявление. попытка доказать что-то. что он, николай, может быть не только источником кошмаров и похабщины? что он может дать... утешение? пусть ледяное, пусть демоническое? и самое страшное – эдику, изголодавшемуся по любому контакту, по любому намеку на то, что он не один в своей аду, это... нравилось. предательски нравилось. он не ответил. просто закрыл глаза, позволяя ледяным пальцам запутываться в своих волосах. тишина кельи, еще недавно разрываемая стонами влада, теперь была наполнена только тиканьем часов и этим тихим, ледяным поглаживанием. николай не говорил больше. он просто... был. его присутствие было плотным, холодным, но лишенным агрессии. как охраняющая тень. как извращенный ангел-хранитель. эдик не знал, сколько это длилось. чувство безопасности было ложным, отравленным, но оно было. пока он не услышал ровное, наконец наступившее дыхание влада со стороны раскладушки. лишь тогда николай медленно убрал руку. его призрачный силуэт стал таять, растворяясь в предрассветных сумерках. — спи, — прошептал его голос, уже почти неслышный. — пока он не проснулся. пока... все спокойно. и он исчез. запах гниющих лилий задержался на мгновение. эдик лежал, глядя в потолок, чувствуя, как по спине бегут мурашки – не от холода, а от странного послевкусия той ледяной ласки. он не плакал больше. он был пуст. и в этой пустоте зрело понимание: кошмар не закончился. он просто сменил маску. и эта новая маска – демона, пытающегося быть нежным, – возможно, была еще страшнее прежней. но отказаться от нее... от этой ложной, ледяной безопасности... он уже не мог. дни текли в странном, напряженном ритме. эдик вкалывал в саду за двоих – свою норму и большую часть владовой. тот же, под предлогом "адаптации к духовной аскезе", чаще отсиживался в тени старой яблони, наблюдая за эдиком с отстраненным, чуть насмешливым интересом. яблоки, кстати, он уплетал с завидным аппетитом – те самые, что николай когда-то "дарил" в знак примирения. николай появлялся теперь редко и только когда эдик был один. без привычной похабщины. он мог просто стоять в углу кельи, молчаливый и полупрозрачный, или пройтись рядом в саду, его холодное присутствие было скорее... фоновым. как будто ждал чего-то. или присматривался. эдик ловил его взгляд – карие глаза без ухмылки, серьезные, почти вопросительные. но заговорить первым эдик не решался. слишком много было сломано между ними. владу явно наскучил монастырский устав. он начал откровенно сачковать: проспал утреню, "забыл" про вечернюю молитву, тайком курил за сараем. эдик видел. и молчал. по просьбе влада, которая звучала не как просьба, а как приказ с ледяной ноткой в голосе: "ты же не ябеда, да? не испортишь мне... отдых?". в один из таких дней, когда солнце пекло нещадно, эдик, согнувшись в три погибели, выпалывал сорняки на капустной грядке. рубаха прилипла к спине, пот заливал глаза. влад, развалившись в тени все той же яблони, с аппетитом хрустел крупным, румяным яблоком. николай стоял чуть поодаль, в полутени сарая, наблюдая. не за владом. за эдиком. его лицо было напряженным, почти скорбным. внезапно влад вскочил. яблоко выпало из его руки. он схватился за горло, глаза дико расширились, полные паники. лицо начало багроветь. он не мог вдохнуть, издавая лишь хриплые, булькающие звуки. он закашлялся, судорожно, беззвучно, тряся головой. эдик замер на миг, ошеломленный. потом инстинкт взял верх. он бросил тяпку, рванул к владу. по пути его взгляд скользнул на николая. тот стоял неподвижно, но на его лице не было ни торжества, ни злорадства. было... испуганное ожидание? как у ребенка, который набедокурил и ждет расплаты? — коля! — вырвалось у эдика, пока он бежал. он не кричал. прошипел. с мольбой и яростью. — хватит! прекрати! сейчас же! николай вздрогнул, его полупрозрачная фигура дрогнула, как мираж на жаре. он резко махнул рукой в сторону влада – жестом не злым, а скорее... отменяющим. владу хлынул воздух в легкие. он рухнул на колени, давясь диким, надрывным кашлем, хватая ртом воздух. слюна и кусочки яблока брызнули на землю. он трясся всем телом, бледный как смерть. эдик подбежал, опустился рядом, похлопал по спине, хотя приступ уже стихал. — ты... ты в порядке? — спросил эдик, голос дрожал. владу наконец удалось отдышаться. он оттолкнул эдикову руку, поднял голову. в его серо-голубых глазах не было благодарности. лишь дикая злоба и унижение. — что... что это было? — он прохрипел, вытирая слюну с подбородка. — ты... ты видел? он... что-то... в горле! как кляп! эдик отвел взгляд. он чувствовал ледяной взгляд николая, впившийся в него. знал, что демон ждет его реакции. — подавился, — глухо сказал эдик, помогая владу подняться. — кусок был большой. такое бывает. — бывает? — влад фыркнул, его голос вернул ледяную силу. он выпрямился, отряхивая дорогие штаны от пыли. — не "бывает". я... я чувствовал руки! ледяные! они сжали... — он замолчал, увидев выражение лица эдика. не сочувствие. предупреждение. он резко выдохнул. — ладно. спасибо, что... помог. — слова "спасибо" дались ему с трудом. он отвернулся, поднял недоеденное яблоко, разглядел его с отвращением и швырнул далеко в кусты. — больше не буду есть эту дрянь. он шагнул к монастырю, не оглядываясь, стараясь держать спину прямо, но эдик видел, как мелко дрожат его плечи. когда влад скрылся в дверях, эдик медленно повернулся к тени сарая. николай вышел на свет. его лицо было бледным даже для призрака. глаза огромными, испуганными. — я... я не хотел его убивать, — выпалил он сразу, голос сорвался на визгливый шепот. — честно! просто... просто чтоб напугал! чтоб понял, кто тут хозяин! чтоб... — он замолчал, увидев взгляд эдика. не гнев. не страх. глубокое разочарование. и усталость. — руки, коля? — тихо спросил эдик. — ледяные руки? это была твоя работа? николай замер. он опустил голову, его полупрозрачные плечи сгорбились. он копал носком невидимого сапога землю. — ну... может... чуть-чуть, — пробормотал он несвязно. — но я же остановился! как только ты сказал! видишь? я слушаюсь! я... — он поднял голову, в его глазах была паника. — он же гад, эдик! он тобой пользуется! я вижу! он тебе не друг! я... я пытаюсь защитить тебя! как умею! "защитить". удушьем. страхом. как он "защищал" всю жизнь. эдик смотрел на этого демона, который сейчас выглядел не страшным, а жалким и растерянным. который пытался купить его расположение то яблоками, то ледяными ласками, то террором по отношению к другим. — перестань, — сказал эдик очень тихо. в его голосе не было сил даже на злость. только бесконечная усталость. — просто... перестань что-либо делать. вообще. если хочешь быть рядом... будь тенью. молча. без яблок. без... рук. без всего. или уйди. он не стал ждать ответа. развернулся и пошел к грядке, поднимать брошенную тяпку. за спиной он чувствовал ледяное присутствие, висящее в воздухе, насыщенное немым воплем отчаяния и непонимания. но эдик не обернулся. ему было все равно. пусть стоит. пусть исчезнет. главное – чтобы прекратил эту жуткую, извращенную игру в заботу, которой он не умел дать ничего, кроме боли. даже когда пытался. особенно когда пытался. машина влада исчезла за монастырскими воротами, оставив после себя облако пыли и гулкую, оглушительную тишину. эдик стоял на том же месте, пока звук мотора не растворился вдалеке. потом медленно, как автомат, повернулся и пошел к своей келье. каждый шаг отдавался в висках тяжелым, глухим стуком. он зашел внутрь, закрыл дверь. щелкнул засов. и тут его будто подкосило. он не упал, просто медленно сполз по грубой древесине двери на пол, поджав колени. тихо. беззвучно. а потом его прорвало. слезы хлынули потоком, горячие и горькие. не рыдания, а тихие, прерывимые всхлипы, выворачивающие наизнанку. он не кричал. не рвал на себе одежду. просто сидел на холодном камне пола, уткнувшись лицом в колени, и трясся мелкой дрожью, пока по щекам текли ручьи. вся усталость, весь страх, все унижение последних недель – от похабных намеков николая до ледяного презрения влада – нашли выход в этой беззвучной истерике. он чувствовал себя выпотрошенным. пустым. и бесконечно одиноким. холодок появился не сразу. спустя несколько долгих минут, когда рыдания стали чуть тише. он нарастал постепенно, не как ледяной удар, а как медленное проникновение мороза в трещины. запах – не увядших лилий, а скорее... мокрого камня после дождя. и одиночества. николай материализовался не в своем привычном полупрозрачном виде. он стал... настоящим. плотным. осязаемым. он стоял на коленях перед эдиком, его карие глаза были огромными и серьезными. никакой ухмылки. никакой похабности. только какое-то странное, сосредоточенное внимание. он медленно, будто боясь спугнуть, протянул руку. настоящую руку, холодную, но не ледяную, как смерть, а скорее прохладную, как металл в тени. он не стал гладить по голове сразу. сначала просто положил ладонь на затылок эдика, на его темные, влажные от пота и слез волосы. жест был неуклюжим, лишенным привычной грации, но не агрессивным. эдик вздрогнул от прикосновения, но не отдернулся. ему было все равно. слишком опустошен, чтобы бояться или противиться. — все... — прошептал николай. голос его был тихим, без привычного сипа, почти срывающимся. — все, кончилось. уехал. больше не будет. его пальцы осторожно запутались в волосах эдика, начали медленно, ритмично расчесывать их. движение было робким, будто он впервые это делал. но в нем была какая-то отчаянная старательность. — я же... говорил, — продолжал николай, его речь была прерывистой, несвязной. — что он... не твой. что он уйдет. — он сделал паузу, вглядываясь в сгорбленную спину эдика. — не надо плакать. не стоит он. никто не стоит. он наклонился чуть ближе. его другое колено коснулось пола. он обнял эдика. не похотливо, не пытаясь прижать к себе. просто положил руку на его согнутую спину, прикрыл своим телом, создав маленькое, холодное укрытие от всего мира. его щека почти касалась виска эдика. дыхание было холодным, но ровным. эдик не сопротивлялся. он продолжал тихо плакать, но теперь слезы текли в холодное плечо николая, оставляя на его темной, простой одежде мокрые пятна. он чувствовал эту странную, нерукотворную твердость его тела, непривычный холод, который почему-то не пугал, а наоборот, приносил облегчение, как лед на рану. это было нечеловеческое утешение. извращенное. но это было единственное, что у него было. — я здесь, — прошептал николай прямо в его волосы. слова звучали глухо, будто ему самому было неловко их произносить. — всегда. как... как обещал. он не говорил больше. просто сидел на коленях на холодном полу, обнимая сгорбленную фигуру эдика, гладя его по голове своей холодной, но удивительно реальной рукой. и эдик, рыдая, понемногу таял в этом ледяном, немом утешении, понимая, что точка невозврата пройдена. его демон стал реальным. и, возможно, это было самым страшным и самым единственным утешением в его жизни. эдик не помнил, как уснул. последнее, что отпечаталось в памяти – холодное плечо под щекой, мерный звук чужого, ненужного сердцебиения где-то глубоко внутри того, кто его обнимал, и тихий шепот, больше похожий на шум ветра в печной трубе: «спи… все…». он проснулся на своей койке, укрытый грубым одеялом. в келье пахло пылью, собой и… ничем. никакой сладковатой гнили, никакого холода. только утренний свет, бледный и безразличный, пробивался в щель ставня. эдик приподнялся на локте. голова была тяжелой, глаза припухшими от вчерашних слез, но на душе – звенящая, странная пустота. как после бури. и тут он увидел его. коля сидел на краю грубого деревянного стола, спиной к окну. ноги, одетые в темные, простые штаны, болтались в воздухе. но они были… другие. не такими плотными, как вчера. полупрозрачными, как дымка на рассвете. сквозь них угадывались очертания столешницы и лежавшей на ней книги. все его тело будто колебалось, теряя четкость, подрагивая, как воздух над раскаленными камнями. вид у него был, мягко говоря, не ахти. хуже, чем у эдика после истерики. лицо – бледное, почти серое, с темными тенями под глазами. обычно насмешливые, живые карие глаза смотрели уставше и пусто. он сидел, сгорбившись, уперев локти в колени, и просто болтал ногами, бесцельно, словно заводная игрушка, у которой кончается пружина. эдик сглотнул. горло болело. — коля? — его голос прозвучал хрипо, тише шепота. демон вздрогнул, поднял голову. его взгляд сфокусировался на эдике с заметным усилием. — о, жив, — он попытался ухмыльнуться, но получилась жалкая, кривая гримаса. голос был тихим, без привычной силы и сипа, словно доносился из дальней комнаты. — а я уж думал, слезами захлебнешься во сне. пришлось бы делать искусственное дыхание. — попытка похабной шутки провалилась на полуслове. он просто махнул рукой и снова уставился в пол. эдик молча смотрел на него. на эту тень вчерашней реальности. на дрожащие, теряющие форму ноги. — что с тобой? — спросил он наконец. — ты... как будто заболел. коля фыркнул, но звук вышел слабым. — заболел? — он покачал головой, и это движение тоже казалось замедленным, затрудненным. — нет, голубчик. это... расплата. за вчерашний цирк. он помолчал, собираясь с силами. — выйти... наружу... вот так, по-настоящему... — он сделал паузу, переводя дух, которого у него, в общем-то, и не было. — ...для таких, как я, это как... как тебе прыгнуть с утеса без страховки. только в тысячу раз больнее. и дороже. — он посмотрел на свои полупрозрачные руки, сжал и разжал кулак, с трудом. — тратишь... ну, силу, что ли. свою суть. чтобы слепить из нее подобие плоти. на время. эдик слушал, не отрывая взгляда. внутри что-то сжималось – не страх, а что-то другое. почти... вина. — и... трудно обратно? — тихо спросил он. — ага, — коля кивнул, и его голова на мгновение стала совсем прозрачной. он поморщился, будто от боли. — как вязнуть в болоте. чем дольше был снаружи, тем глубже засасывает обратно. и болит. все болит. будто тебя на части рвут. — он посмотрел на эдика, и в его потухших глазах на миг мелькнуло что-то старое, знакомое – едкая усмешка. — доволен? видел, какая я несчастная жертва ради твоих красивых глаз? эдик не ответил. он сбросил одеяло, встал. ноги были ватными. он подошел к столу, остановился перед колей, который сидел, свесив ноги, и смотрел на него снизу вверх с усталым безразличием. — зачем? — выдохнул эдик. — зачем ты это сделал? я же... я не просил. коля отвел взгляд. снова уставился в пол, продолжая бесцельно болтать ногами. — сам не знаю, — пробормотал он невнятно. — дурак, видимо. старый, глупый дурак. — он замолчал, потом добавил уже тише, почти шепотом: — не мог смотреть, как ты... ну. ревешь. вот и все. вот и все. никаких красивых слов. никаких объяснений. просто «не мог смотреть». от демона. от существа, которое, по его же словам, создано, чтобы мучить и глодать. эдик протянул руку. медленно, неуверенно. он не знал, можно ли. нужно ли. его пальцы коснулись руки коли. она была холодной, но не ледяной, как вчера. скорее, прохладной, как камень в тени. и почти неосязаемой. как дым. коля вздрогнул от прикосновения, но не отдернул руку. его полупрозрачные пальцы дрогнули под эдиковыми. — не надо, — прошептал он, не глядя. — бесполезно. все равно... уйду. обратно. надо... восстановиться. — как? — спросил эдик, не убирая руки. — как обычно, — коля горько усмехнулся. — время. твоя... энергия. страх, что ли. злость. — он наконец поднял на эдика глаза. в них не было привычного огня. только усталая пустота. — так что злись на меня. пожалуйста. это... поможет. он дрогнул, его силуэт замерцал, как плохая связь. — мне пора, — его голос стал совсем призрачным. — пока не развалился на куски тут у тебя на полу. спи... или что ты там делаешь. он не стал дожидаться ответа. его форма окончательно потеряла очертания, расплылась и растворилась в утреннем воздухе, как дым от задутой свечи. от него не осталось ничего. ни запаха, ни холода. только легкая рябь в воздухе да память о его усталом, потрепанном лице. эдик стоял один посреди кельи, держа руку в пустоте. прикосновение к холодному дыму еще сохранялось на кончиках пальцев. и внутри, вместо облегчения, поселилось новое, тяжелое чувство. он впервые увидел цену. цену его демонического... внимания. и понял, что это дороже любых яблок. и страшнее любых кошмаров. неделя пролетела в странном, вымученном ритме. эдик пытался. он действительно пытался. он вспоминал влада – его холодные глаза, презрительную ухмылку, то, как он заставлял эдика покрывать его прогулы. он сжимал кулаки, пытаясь разжечь в себе злость, обиду. но внутри была только усталая пустота. как пепел после пожара. влад уехал. он стал просто воспоминанием, картинкой без эмоций. он думал об отце светославе – о его жалостливых, полных тревоги взглядах. о том, что он, эдик, вечный источник беспокойства, недостойный воспитанник. должна была родиться боль, стыд. но приходило лишь тяжелое, апатичное согласие: «да, я такой. да, я неудачник». это не горело. это тлело, и тления было недостаточно. он даже пытался злиться на самого николаю. вспоминал его похабные намеки, ледяные прикосновения, тот ужас, что он сеял. но вместо ярости приходило то самое воспоминание о холодном плече, о дрожащих, полупрозрачных ногах, о словах «сам не знаю... не мог смотреть». и злость таяла, оставляя после себя горьковатую, непонятную жалость. монастырская жизнь шла своим чередом. молитва, труд, трапеза. все как всегда. но эдик делал все механически, словно сквозь толстое стекло. он чувствовал себя пустым сосудом, из которого выплеснули все – и хорошее, и плохое. а без этих эмоций нечего было отдавать. нечем было «кормить» того, кто сидел где-то в глубине, забирая последние силы на восстановление. келья была пустой. по-настоящему пустой. ни шепота, ни холодка, ни запаха гнили. только он и тиканье часов. эта тишина стала давить сильнее любого кошмара. и только через семь долгих дней, когда эдик уже почти смирился с вечным одиночеством, он вернулся. эдик вечером чинил разорванный подрясник, сидя на койке. в воздухе запахло остро и знакомо – не просто гнилью, а именно той самой, колиной смесью увядших лилий и подвала. сердце екнуло. эдик не поднял головы, только пальцы замерли на грубой ткани. — что, голубчик, шитьем занялся? — раздался сиплый, знакомый до боли голос. в нем снова появилась привычная ядовитая живость, но с легкой, едва уловимой хрипотцой, будто после долгой болезни. — мог бы и дырочку поинтереснее сделать. в стратегическом месте. для... вентиляции. эдик медленно поднял взгляд. коля стоял, прислонившись к косяку двери. он был снова полупрозрачным, как обычно, но контуры его немного плыли, будто он не до конца сфокусировался. ухмылка на лихе была прежней, наглой и похабной, но под глазами все еще лежали темные тени. он выглядел... потрепанным. выдохшимся. но – собой. — я... пытался злиться, — тихо сказал эдик, опуская глаза на подрясник. — не получалось. коля фыркнул, оттолкнулся от косяка и поплыл по келье, делая вид, что разглядывает убогую обстановку. — да? — бросил он через плечо. — а я, знаешь, как на диете сидел. на голодном пайке. крохи какие-то. — он обернулся, и в его карих глазах плясали знакомые искорки, но без прежней силы. — твои потуги на злость – это как сухарик обсасывать. "очень" питательно. — он подплыл ближе, его холодок окутал эдика. — ничего. теперь я сам о себе позабочусь. восстановлюсь. — он наклонился, и его шепот снова стал ледяным и влажным в ухе эдика. — начнем с малого. представляешь, отец светослав сегодня за ужином... и он понес свою привычную похабную чушь, смакуя детали, выискивая самые низменные и грязные трактовки в самых обыденных действиях братии. но сегодня это не вызывало у эдика ни отвращения, ни страха. он сидел, слушая этот сиплый, знакомый голос, и чувствовал только одно – леденящее, стыдное облегчение. кошмар вернулся. но он был предсказуем. знаком. своим. и после недели тишины и пустоты даже этот ядовитый поток слов был лучше, чем ничего. эдик не перебивал. он просто слушал, глядя в пол, и понемногу ледяная волна привычного отчаяния начинала вытеснять апатию. это было больно. но это была жизнь. его жизнь. николай, закончив свой грязный рассказ, замолчал и уставился на эдика, ожидая реакции. хоть тени злости. хоть капли стыда. эдик просто вздохнул. — хорошо, что ты вернулся, — прошептал он так тихо, что сам почти не услышал. николай замер. его ухмылка сползла. в глазах на миг мелькнуло то самое потерянное выражение, что было неделю назад. он быстро оправился, фыркнул. — конечно хорошо, — буркнул он, отплывая к своему привычному месту у стены. — без меня ты тут с ума сойдешь от скуки. или от своей праведности. — но в его голосе не было прежней едкости. была какая-то... неуверенность. он снова стал обычным. вредным, похабным, невыносимым. но что-то внутри него надломилось в тот вечер, когда он стал реальным. и эдик это видел. и это знание было новым, тихим ужасом, куда более страшным, чем все предыдущие кошмары. сон стал новой ареной. единственным местом, где николай позволял себе то, на что у него, видимо, все еще не хватало сил в мире явном – быть полностью осязаемым. не полупрозрачной дымкой, а плотным, реальным, невероятно сильным. сколько раз он прижимал эдика во сне? прикрывая его рот холодной, но совершенно настоящей ладонью, чтобы не кричал? сколько раз его губы, тонкие и жесткие, касались кожи эдика – шеи, плеча, ключицы – оставляя не синяки, а ледяные, пылающие следы, которые исчезали с пробуждением, но память о которых жила под кожей, как фантомный зуд? сколько раз его руки, с длинными пальцами и острыми ногтями, скользили под надетой на эдика во сне рубахой, исследуя каждый мускул, каждую косточку с похотливым, изучающим интересом? не причиняя боли. просто... владея. эдик никогда не шел на контакт первым. он замирал, как кролик перед удавом, пытаясь отодвинуться, отвернуться, спрятаться в складках сновидения. но сон был территорией коли. здесь он был богом и тюремщиком. и чем больше эдик сопротивлялся, тем изощреннее становились ласки, тем тише и настойчивее звучал в самом мозгу тот самый сиплый шепот: расслабься... все равно не вырвешься... почему бы не получить удовольствие? ты же хочешь... я чувствую... вот здесь... и здесь... и самое ужасное было в том, что он... хотел. не осознанно. не мозгом. телом. какими-то глубокими, животными инстинктами, которые просыпались под этими ледяными, настойчивыми прикосновениями. страх – острый, сладкий, дурманящий – смешивался с чем-то другим. с постыдным, диким возбуждением, которое заставляло кровь бежать быстрее, а кожу – гореть. он просыпался с криком, зажатым в горле. с влажным от пота телом и предательским трепетом внизу живота. с чувством глубочайшего стыда и омерзения к самому себе. он бежал умываться, тер кожу до красноты, пытаясь смыть невидимые следы, но память о прикосновениях въелась глубже любой грязи. а потом, днем, он ловил на себе взгляд коли. тот никогда не говорил прямо о ночных визитах. но в его карих глазах, когда они оставались одни, плескалось непотребное, торжествующее знание. он мог просто ухмыльнуться, облизнуть губы и бросить какую-нибудь невнятную похабную фразу вскользь, от которой у эдика по спине бежали мурашки – уже не только от страха. — хорошо поспал, голубчик? — мог спросить он, проходя мимо, когда эдика вдруг резко бросало в жар. — лицо такое... отдохнувшее. румянец. эдик молчал, опуская глаза, чувствуя, как горит лицо. он ненавидел эти намеки. ненавидел тот животный трепет, что пробуждал в нем этот демон. ненавидел себя за то, что его тело предавало его с такой легкостью. а коле... коле это нравилось. это было лучше любой прямой власти, любого открытого насилия. эта тихая, разъедающая эдика изнутри борьба между отвращением и потребностью. он видел, как эдик начинает бояться не только его, но и собственного тела, своих снов. и это было слаще любой боли, которую он мог причинить физически. он стал появляться в снах чаще. его прикосновения становились не просто настойчивыми, а... изощренными. он изучал, что заставляет эдика вздрагивать сильнее, что вырывает у него тихий, предательский стон, который он тут же пытался подавить. и он находил эти точки. с пугающей точностью. эдик начал бояться засыпать. он снова, как в самые первые дни, работал до изнеможения, надеясь проваливаться в беспамятство, а не в сон. но усталость лишь делала сны ярче, а его сопротивление – слабее. и однажды ночью, когда ледяные пальцы снова скользнули по его коже, он не оттолкнул их. не замер. а издал тот самый тихий, сдавленный звук, который так жаждал услышать демон. и проснулся не с криком, а с тихим, безнадежным всхлипом, в мокрой от поста и стыда постели, с диким биением сердца и осознанием, что проиграл. что где-то в самой глубине его испорченной, проклятой души ему начало нравиться то, что должно было пугать. и николай, сидя где-то в углу его сознания, уже праздновал победу. самую полную и самую мерзкую. дни стали наполняться новым, странным содержанием. между похабными шутками и ледяными прикосновениями в снах появились паузы. эдик начал задавать вопросы. робко, с опаской, будто прикасаясь к раскаленному металлу. — а... ваш мир... он какой? николай, обычно такой болтливый на мерзкие темы, впервые замолчал, рассматривая эдика с неожиданной серьезностью. его карие глаза сузились. — мир? — он хрипло рассмеялся, но без привычной едкости. — милый, у нас нет "мира". есть... ничто. хаос. вечный холод и шепот. — он провел рукой по воздуху, и за его пальцами потянулся серый, безжизненный туман, тут же растаявая. — представь самую глухую, темную ночь. без звезд. без луны. без звуков. только ты... и чувство, что ты никто. вечно. вот это и есть... дом. эдик молчал, пытаясь осмыслить эту бесконечную пустоту. в его собственной келье стало еще холоднее. — а материализация? — спросил он тише. — как это... работает? — а, это уже интереснее, — оживился коля, его глаза блеснули. он подплыл ближе, становясь чуть плотнее. — это как... плетение из ничего. берешь энергию. чужой страх, боль, злость... или... — он многозначительно посмотрел на эдика, — ...другие, более сладкие эмоции. и лепишь из них форму. чем сильнее эмоция, тем прочнее плоть. — он протянул свою полупрозрачную руку, разглядывая ее. — но это... дорого. и больно. как носить кожу наизнанку. а обратно... обратно сложнее. тянет, понимаешь? к реальности. к теплу. к... таким вот, — он ткнул пальцем в грудь эдика, и тот вздрогнул от ледяного прикосновения. самое невероятное эдик приберег напоследок. он выдохнул вопрос, в который сам не верил: — а... стать человеком? навсегда? это... возможно? тишина повисла густая, напряженная. николай замер. вся его развязность куда-то испарилась. он смотрел на эдика так, словто тот спросил о возможности достать с неба луну. — возможно, — наконец прошептал он, и в его голосе прозвучала несвойственная ему тяжесть. — в теории. есть... легенды. — он отвернулся, будто говоря о чем-то запретном. — если найти достаточно... сильную привязку к этому миру. не просто эмоцию. что-то настоящее. что-то, что будет проводником. и пройти через... ну, это сложно объяснить. как переродиться в огне. только огонь этот будет жечь душу, а не тело. шансы... — он резко махнул рукой. — ничтожны. почти нулевые. чаще просто рассыпаешься в прах. или становишься... не тем и не этим. вечно голодным призраком. — он обернулся к эдику, и в его глазах горел странный огонь – смесь надежды и страха. — зачем тебе это? а? тебе мало меня такого? эдик не ответил. он смотрел в пол, но в голове бушевал вихрь. образы вечного холода и шепота. боль материализации. призрачная, безумная надежда на превращение. это было одновременно ужасающе и... завораживающе. он начал понимать цену каждому похабному намеку, каждому ледяному прикосновению. за всем этим стояла не просто злоба. стояла бесконечная, изматывающая тоска по чему-то реальному. и он, эдик, был для коли этим окном в реальность. источником той самой "силы", "энергии". и, возможно... тем самым "проводником"? это осознание было самым страшным. оно связывало их куда прочнее, чем любой страх или отвращение. оно рождало странную, извращенную ответственность. и тихую, запретную жалость, которая была слаще любого страха. время с колей текло странно. эдик пытался. он предлагал просто посидеть в тишине, посмотреть вместе на закат из окна кельи, что вызывало у демона лишь язвительные комментарии о «дешевой романтике для недоумков», даже пробовал рассказывать о своих мыслях, о книгах, которые читал. но коля был неисправим. любая попытка нормального общения тут же оборачивалась похабным намеком, едкой шуткой или ледяным, слишком откровенным прикосновением, от которого эдик вздрагивал и замыкался. это было как пытаться приручить дикого зверя, который лишь притворяется ручным, чтобы вцепиться в руку. в один из таких дней, разбирая старые фолианты в монастырской библиотеке, эдик наткнулся на книгу. скромную, в потрепанном переплете, с простым названием: «о природе человека и продолжении рода». он краем глаза видел подобные у брата-лекаря, но никогда не заглядывал внутрь. сейчас же, украдкой, он открыл ее. внутри были сухие, научные тексты и схематичные, безжизненные рисунки. он листал страницы, чувствуя, как по щекам разливается краска, но и испытывая жгучее любопытство. — охо-хо, — сиплый шепот прозвучал прямо у уха. эдик вздрогнул и захлопнул книгу, прижимая ее к груди. коля витал рядом, полупрозрачный, с огромной, довольной ухмылкой. — наш мальчик повзрослел? нашел похабную книжонку? давай, покажи дяденьке, что там такого интересного? — отстань, — буркнул эдик, пытаясь пройти к выходу, но демон преградил ему путь. — да ладно тебе, — коля склонил голову набок, делая фальшиво-обиженное лицо. — я же эксперт в этих вопросах! куда уж каким-то монахам с их занудными книжками. — он метнул презрительный взгляд на фолиант в руках эдика. — это все бред. сухая теория. скучища смертная. эдик хотел было возразить, что это знание, что это важно, но слова застряли в горле. он просто стоял, сжимая книгу, чувствуя себя глупо и неловко. коля помолчал, изучая его. потом его ухмылка сменилась на странную, сосредоточенную гримасу. — слушай, — начал он, и в его голосе неожиданно пропал привычный похабный подтекст. он звучал... почти серьезно. — если уж так хочешь узнать, как все это... работает... по-настоящему... — он сделал паузу, подбирая слова. — я могу рассказать. показать. без всякой этой... — он мотнул головой в сторону книги, — ...ерунды. эдик замер. сердце заколотилось где-то в горле. это была ловушка. точно ловушка. очередная извращенная игра. но в тоне коли прозвучала незнакомая нота. не насмешка, а... предложение. почти деловое. — ты... будешь смеяться, — выдохнул эдик, опуская глаза. — нет, — ответил коля быстро, слишком быстро. его полупрозрачная фигура сгустилась, стала чуть реальнее. — слово демона. ну, или как там. — он махнул рукой. — буду... нормальным. просто расскажу. как есть. если, конечно, интересно... эдик смотрел на него. на это странное, лишенное ухмылки лицо. на карие глаза, в которых сейчас плескалась не похоть, а какое-то напряженное ожидание. и эдик, к своему ужасу, почувствовал, что ему... интересно. не похабщина, не грязь. а именно что знание. из первых, хоть и нечеловеческих, уст. — только... нормально, — прошептал он, сжимая книгу так, что корешек затрещал. — или я... я обижусь. надолго. угроза прозвучала жалко, но коля кивнул с необычной серьезностью. — договорились, — сказал он тихо. — нормально. без... моих обычных штучек. — он сделал паузу и добавил уже шепотом, отводя взгляд: — попробую. он отплыл в сторону, давая эдику пройти. тот, все еще не веря себе, двинулся к своей келье, чувствуя, как по спине ползет ледяной след присутствия демона. но на этот раз холодок был другим. не угрожающим. а... деловым. и от этого было еще страшнее. потому что эдик впервые добровольно согласился выслушать урок о самом сокровенном от самого похабного существа во вселенной. и самое ужасное было в том, что где-то в глубине души он ждал этого урока с трепетным, непотребным любопытством. коля, к удивлению эдика, и правда старался. его объяснения были, конечно, далеки от научных, полны колких сравнений и едких комментариев о «глупости человеческой конструкции», но они были... информативными. без привычных похабных ухваток и ледяных вторжений в личное пространство. он говорил о механике, о биологии, даже о химии – все это, конечно, через призму своего, демонического, циничного восприятия, но факты излагал четко. эдик слушал, краснея до корней волос, но не от страха или стыда, а от сконцентрированного внимания. это было странно. извращенно. но он узнавал что-то новое. ночью, оставшись один в тишине кельи, на него нахлынуло обратное. не возбуждение от новых знаний, а тяжелое, давящее осознание. он лежал на спине, уставившись в темноту потолка, и шептал в непроглядную тьму: — я точно попаду в ад. после всего... что в голове. что... что я чувствую. никакими молитвами не отмолить. отец светослав напрасно трудился. я... испорчен. изначально. воздух в углу кельи сгустился, запахло озоном после грозы и мокрым камнем. — ад? — раздался знакомый сиплый голос, но без обычной ехидцы. — скучно там, голубчик. одни и те же лица, одни и те же вопли. как в плохом трактиве. — коля материализовался на краю кровати, не садясь, а как бы зависнув над ней. его карие глаза светились в темноте тусклым агатовым блеском. — может, сбежим? куда-нибудь... где потеплее. я знаю пару мест. не рай, конечно, но и не такая уж дыра. эдик фыркнул, но беззлобно. это была шутка. очередная колина попытка казаться беззаботным. — или... — коля наклонился чуть ближе, его голос стал игривым, соблазняющим. — раз уж все равно гореть... может, наконец проявишь инициативу сам? во сне, например. а? не все же мне стараться. скучно одному солировать. эдик замер. слова «прояви инициативу» отозвались в нем странным, вибрирующим эхом. он слишком хорошо запомнил лекцию коли о физиологии. слишком ярко представил все то, о чем тот рассказывал с циничной точностью. и щедро сдобрив теорию практикой в его же снах. страх и запретное влечение сплелись в тугой, горячий клубок внизу живота. он повернулся на бок, чтобы смотреть на демона. на его размытые в полутьме черты, на блестящие глаза. — ладно, — выдохнул эдик, и голос его дрогнул. — научи меня... целоваться. тишина повисла густая, осязаемая. коля замер. его полупрозрачное тело дрогнуло, стало на мгновение чуть плотнее от неожиданности. ухмылка, уже начавшая было кривиться на губах, замерла. — что? — он просипел, и в его голосе впервые зазвучало не притворное, а самое настоящее изумление. — ты же сказал... проявить инициативу, — эдик говорил глухо, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не видеть реакции. его сердце колотилось где-то в горле. — я... я не умею. и хочу... чтобы первый раз был... не во сне. и не как... нападение. он ждал насмешки. похабного комментария. ледяного прикосновения, которое все испортит. но вместо этого коля медленно, будто против воли, опустился на край кровати. пружины не прогибались под его невесомостью. он сидел, отвернувшись, и долго молчал. — дурак, — наконец выдохнул он, но без злобы. с какой-то непонятной, сдавленной нежностью. — целоваться... это же не техника. это... — он замялся, ища слова, и это было так на него не похоже. — ...чувство. которое... ну. — он резко обернулся, и в его глазах горел странный огонь – не похоть, а что-то более сложное. — ладно. как хочешь. урок первый. закрывай глаза. эдик закрыл. мир погрузился в темноту. он чувствовал лишь ледяное присутствие рядом и бешеный стук собственного сердца. — не бойся, — прошептал коля, и его голос прозвучал прямо перед губами эдика. холодное, легкое дуновение. — это... всего лишь прикосновение. что-то холодное и упругое коснулось его губ. не грубо. не властно. осторожно, почти робко. это был не поцелуй. это было... исследование. холодное давление, которое медленно, плавно двигалось, заставляя губы эдика неметь и в то же время гореть. не было ни сладковатой гнили, ни отвратительного вкуса. только холод и нарастающая, предательская волна тепла, поднимавшаяся изнутри ему навстречу. — вот так, — прошептал коля, отрываясь. его дыхание было прерывистым, чего эдик раньше никогда не замечал. — почувствовал? это... основа. все остальное... приложится. эдик не открывал глаз. он поднял руку, коснулся своих губ. они горели. а внутри все переворачивалось от ужаса и какого-то дикого, запретного восторга. его первый поцелуй. холодный, как лед, и данный демоном. и он... он хотел еще. — еще, — прошептал он, не узнавая свой собственный голос. коля замер. потом тихо, сдавленно рассмеялся. — ненасытный, — в его голосе снова прозвучала знакомая ехидна, но на этот раз мягкая, почти ласковая. — ладно. урок второй... язык. но это уже... посложнее. эдик не ответил. он просто снова закрыл глаза, отдаваясь на волю ледяного кошмара, который вдруг стал единственным, кто мог дать ему то, в чем он так отчаянно нуждался, – пусть искаженное, пусть проклятое, но знание. и прикосновение. второй урок случился там, где коля был полновластным хозяином – во сне. но на этот раз все было иначе. знакомый коридор монастыря не был пульсирующим и деформированным. он был... идеальным. точной, чуть приукрашенной копией, залитой мягким, золотистым светом, которого никогда не существовало в реальности. даже воздух пах не пылью и ладаном, а чем-то свежим, почти весенним. и коля... коля был почти человеком. почти. его черты были четкими, плотными, русоволосые пряди падали на лоб вполне реалистично. только глаза – все те же бездонные карие пучины – выдавали в нем нечесть. и легкая, едва уловимая дымка по контуру тела, будто реальность слегка плыла вокруг него. он стоял перед эдиком, не ухмыляясь, не делая похабных жестов. просто смотрел. серьезно. — здесь... проще, — сказал он, и голос его звучал почти обыкновенно, лишь с легкой, бархатистой хрипотцой. — ощущения... почти как у вас. можно не бояться... что я распадусь. эдик стоял, чувствуя, как сердце колотится не от страха, а от чего-то другого. от ожидания. от странного доверия к этому сновидческому миражу. — что будем делать? — спросил он тихо. — то, что просил, — коля сделал шаг вперед. он не парил, не скользил – шел нормальными шагами. — учиться. только... расслабься. здесь не больно. не холодно. он приблизился вплотную. эдик почувствовал исходящее от него тепло. не человеческое, живое, а ровное, согревающее, как от печки. это было обманчиво и ужасно уютно. — закрой глаза, — мягко скомандовал коля. эдик повиновался. темнота за веками была не страшной, а ожидающей. прикосновение было таким же, как в реальности – холодные, упругие губы. но теперь они быстро согревались от его собственного тепла. они двигались медленно, уверенно, но без натиска. это был не захват, а приглашение. коля вел его, показывая ритм, силу давления. эдик пытался повторять, движения его были неуклюжими, робкими. — вот так, — прошептал коля прямо в его губы, и дыхание его было теплым. — не торопись. это как... танец. чувствуй партнера. потом что-то изменилось. прикосновение стало влажным, легким, скользящим. это был уже не просто поцелуй. это было... обещание чего-то большего. эдик инстинктивно отпрянул, но коля не стал настаивать. он просто замер, губы в сантиметре от его. — боишься? — спросил он без укора. — нет, — выдохнул эдик, и это была правда. ему было странно, непривычно, но не страшно. — просто... не знаю, как. — я покажу, — голос коли звучал обволакивающе, гипнотически. — разреши? эдик кивнул, не в силах вымолвить слово. он снова закрыл глаза. второе прикосновение было иным. более настойчивым, но все таким же бережным. он чувствовал, как что-то влажное и теплое скользнуло по его губам, прося разрешения войти. он разомкнул их с тихим, сдавленным вздохом. и это было... не так, как он ожидал. не грубо, не грязно. это было странно интимно. теплое, живое скольжение, полное неожиданной нежности. коля не торопился, давая ему привыкнуть к каждому новому ощущению. это был не урок техники. это было посвящение. медленное, терпеливое, заставляющее все тело трепетать от нарастающего, горячего возбуждения. эдик забыл, где он. забыл, кто он. забыл, что это – демон, нечисть, его личный кошмар. было только это – тепло, странная ласка и нарастающая внутри буря, сладкая и всепоглощающая. он сам не понял, когда его руки запутались в русоволосых прядях коли. волосы были мягкими, почти настоящими. он почувствовал, как в ответ крепче сжимаются пальцы на его затылке, притягивая ближе, глубже. когда коля наконец оторвался, эдик был пьян от ощущений. он тяжело дышал, опираясь лбом о плечо демона. то было твердым и надежным. — вот... примерно так, — проговорил коля, и его голос снова был сиплым, но без насмешки. в нем слышалось странное удовлетворение. — для первого раза... неплохо. эдик не ответил. он просто стоял, прижавшись к тому, кто был и не был человеком, и чувствовал, как по его спине бегут мурашки от осознания одного простого факта: ему это понравилось. до жути. и он хотел еще. проснулся он один. в холодной, пустой келье. с сухим ртом и памятью о тепле на губах, которого не могло быть. и с тихим, ясным пониманием, что точка невозврата осталась далеко позади. он не просто принял своего демона. он захотел его. и это было страшнее всего. эдик не мог смотреть в глаза никому целую неделю. каждый взгляд отца светослава, каждый случайный кивок монаха в коридоре казался ему обвинением. он чувствовал жгучий стыд, будто на лбу у него выжгли клеймо, рассказывающее о его греховных уроках, о ледяных прикосновениях и о том сладком, пожирающем позоре, что он испытывал. он прятался в библиотеке, делал вид, что читает, но буквы расплывались перед глазами, превращаясь в насмешливую ухмылку колючих зубов. через семь дней терзаний, сидя на своей койке и глядя на луну за окном, он принял решение. ему нужны были ответы. не увертки и не насмешки, а правда. он дождался, когда в коридорах стихнут шаги, и погаснет свет под дверью отца светослава. сердце бешено колотилось, ладони были влажными. — коля, — прошептал он в темноту, слишком тихо. в углу комнаты сгустился серый туман, холодный и безжизненный. из него проступили знакомые черты. — что, голубчик? не спится? — голос демона звучал устало, без привычной едкой игривости. — опять мучают стыдливые грешки? — я хочу спросить, — эдик говорил, глядя на свои руки, сжатые в кулаки на коленях. — что будет, если ты... если ты вдруг станешь человеком? в воздухе повисла тишина, такая густая, что ее можно было потрогать. коля медленно материализовался чуть больше, став чуть четче, но оставаясь призрачным пятном в полумраке. — опять за свое? — наконец произнес он, и в его тоне сквозил неподдельный, почти животный ужас. — я же говорил, это бессмысленно. болезненно. шансов нет. — но если? — настаивал эдик, впервые за долгое время подняв на него глаза. — если найдешь этого.... проводника. пройдешь через этот огонь. станешь настоящим. что тогда? ты... ты бросишь меня? колья тень резко дернулась, будто от удара. он издал короткий, хриплый звук, не то смешок, не то стон. — вот оно что. боишься, что твой личный демон от тебя свалит, получив свое? — он покачал головой, и его силуэт колыхался, как пламя на ветру. — нет, дорогой. все с точностью до наоборот. он приблизился, и ледяное сияние окутало эдика. — если я стану человеком, я стану смертным. слабым. уязвимым. — он произнес эти слова с таким отвращением, будто они были отравой. — я буду стареть, болеть, сморщиваться и в конце концов умру. и это навсегда. никакого возврата в хаос, никакой вечности. только ничтожная горстка лет и полное, окончательное небытие. он наклонился так близко, что эдик почувствовал леденящее дыхание на своей щеке. — и знаешь, что самое ужасное? — прошептал он, и его голос вдруг стал тихим и серьезным, без единой ноты насмешки. — если я стану человеком, я буду привязан к тебе еще сильнее. не сверхъестественной связью жертвы и палача, а всей ничтожной человеческой тоской. я буду нуждаться в тебе, как в воздухе. буду ревновать до сумасшествия. буду бояться тебя потерять каждую секунду. я стану твоим рабом по-настоящему. и я ненавижу эту идею. эдик замер, пытаясь осмыслить сказанное. это был не ожидаемый ответ. — но... ты же говорил, что быть здесь больно. что это как кожа наизнанку. — ага, — коля фыркнул, и в звуке снова появилась привычная едкость. — а быть человеком — это как быть содранной кожей постоянно. вечно кровоточить от каждого дуновения ветра. нет уж, голубчик. я лучше останусь тем, кто я есть. вечным голодным призраком в твоей спальне. это куда удобнее. он отступил назад, и его форма снова начала расплываться. — так что можешь не волноваться. твой кошмар никуда от тебя не денется. пока ты сам меня не прогонишь... или не умрешь. — он произнес последнее слово почти невесомо, но оно повисло в воздухе тяжелым свинцом. эдик смотрел, как его очертания тают, и чувствовал странное облегчение, смешанное с новой, еще более глубокой тоской. он не будет брошен. его проклятие будет длиться вечно. и часть его, самая темная и запутанная, была этому только рада. — я не прогоню, — тихо выдохнул он в уже пустой угол. из темноты донелся последний, едва слышный шепот, полный горькой нежности: — я знаю, милый. я знаю. прошло несколько дней, но мысль не отпускала. она сидела в глубине сознания, сверля и требуя ответа. эдик чувствовал себя предателем — ведь коля уже все объяснил, вывернул перед ним свою боль и страх наизнанку. но любопытство и какое-то странное, извращенное желание обладать демоном полностью, не призраком, а чем-то почти реальным, оказалось сильнее. он поймал его в саду, в укромном уголке за старым дубом. коля был едва виден, лишь легкое мерцание в воздухе, рябь на поверхности реальности. — коля, прости, — начал эдик, ломая пальцы. — я знаю, что ты не хочешь. но... я должен знать. ради меня. просто расскажи, как это должно было бы быть. что нужно сделать? какой обряд? воздух резко остыл. рябь сгустилась, и в ней проступили очертания скул, резкий изгиб брови. послышалось низкое рычание. — мы это уже обсуждали, — голос демона прозвучал тихо, но в нем звенела сталь. — тема закрыта. навсегда. — но почему? ты же все знаешь! ты говорил про легенды! — эдик сделал шаг вперед, его голос дрожал от натуги. — я просто хочу понять. мне... мне нужно это понять. — тебе нужно перестать ковыряться в вещах, которые тебя сожрут заживо! — шипение колю было резким и злым. он материализовал руку и схватил эдика за подбородок. пальцы были ледяными и обжигающими. — хватит. выбрось эту дурь из головы. эдик вздрогнул от боли, но не отстранился. в его глазах стояли слезы — искренние, от бессилия и отчаяния. — пожалуйста, — выдохнул он, и голос его сорвался в детский шепот. — я ни у кого не могу спросить. только у тебя. ты же мой... ты всегда здесь. сделай это для меня. просто расскажи. я больше не буду просить. просто... чтобы знать. колья хватка ослабла. он смотрел на него, и в его темных глазах бушевала буря — ярость, раздражение и то самое что-то, что всегда заставляло его уступать. он отшвырнул руку с таким видом, будто коснулся чего-то грязного. — черт возьми, — прошипел он, отворачиваясь. его силуэт замерцал яростнее. — ладно. ладно! только чтобы ты отстал раз и навсегда. чтобы ты понял, насколько это идиотская, безнадежная затея. он обернулся к нему, и его лицо исказила гримаса отвращения. — нужна кровь. твоя. много. не просто капля, а настоящая жертва. — он говорил резко, отрывисто, выплевывая слова. — нужна воля. твоя добровольная, осознанная воля отдать часть своей жизни, своей силы. привязать меня к этому миру через себя. и нужна смерть. маленькая. смерть того, кто я есть. ритуал — это самоубийство, понимаешь? я должен позволить этому миру разорвать меня на части, растворить, а потом собрать заново из твоей крови и твоего желания. один неверный шаг, малейшая дрожь в твоем голосе — и все. меня не станет. а ты останешься с выжженной душой и пустотой внутри. доволен? удовлетворено твое любопытство? эдик стоял бледный, впитывая каждое слово. он представлял это. кровь. боль. риск все потерять. — и... это сработает? — прошептал он. — я же сказал — легенды! — коля взревел, и ветви дуба над ними качнулись без ветра. — никто не выживал! все, кто пытался, либо сходили с ума, либо исчезали! это не путь к жизни, мальчик, это путь в никуда! теперь ты все знаешь. оставь меня в покое. с этими словами его фигура распалась, растворилась в солнечном воздухе, оставив после лишь ледяное пятно страха и горькое послевкусие истины. дни сливались воедино, серую, беспросветную массу. эдик боялся. страх стал его второй кожей, плотной и липкой. он понимал — ему нет места в монастыре. под сводами, пахнущими ладаном и старой древесиной, он чувствовал себя чужим, гнилым яблоком в корзине со святыми дарами. он был отродьем, плодом черной магии, и каждое его дыхание здесь было кощунством. но уходить один он боялся еще больше. мир за стенами был огромным, холодным и абсолютно пустым. а по ночам приходил коля. всегда приходил. в снах его прикосновения были почти осязаемыми, а шепот — огненным, впивающимся прямо в мозг. он касался, гладил, пробовал на зуб, говорил похабные вещи, от которых эдик просыпался с стоном и с влажным бельем. но даже во сне он теперь уставал. это был бесконечный, изматывающий марафон, из которого не было выхода. однажды ночью, после особенно тяжелого кошмара, где коля заставлял его делать немыслимые вещи, эдик сел на кровати, обхватив голову руками. в груди была пустота, черная и бездонная. в углу комнаты колыхался полупрозрачный силуэт, наблюдая. — я сойду с ума, — тихо сказал эдик в темноту, не глядя на него. — или ты сведешь меня с ума. — развлекаю, как могу, голубчик, — отозвался коля, но без обычного злорадства. в его голосе была лишь усталая привычность. — может, тебя и нет вовсе? — эдик поднял на него глаза, и в них стояла настоящая, детская надежда на то, что это правда. — может, я просто безумен? это была бы милость господа. бред. болезнь. а не... не демон. коля медленно прошелся по комнате, его форма плыла над самым полом. — а что тебе приятнее думать? что ты сумасшедший, чье сознание треснуло по швам? или что ты и вправду так особенный, что к тебе приставили персонального искусителя? — он остановился перед ним. — лично мне первое кажется обидным. эдик не улыбнулся. он сжался в комок. — я хочу умереть, — выдохнул он, и слова повисли в воздухе, тихие и окончательные. — я не святой. я даже не нормальный. я ошибка. чудовище. и если ты галлюцинация — значит, я и правда не в себе, и мне тут не место. а если ты настоящий... значит, мне и правду место в аду. так зачем тянуть? воздух в комнате застыл. коля помолчал так долго, что эдик уже подумал, что тот исчез. но потом раздался его голос, тихий, низкий и налитый такой свирепой злобой, что эдик инстинктивно отпрянул к стене. — это мое. — что? — не понял эдик. — твое отродье. твое падение. твое безумие. твоя смерть. — каждое слово было обледеневшим камнем, падающим в тишину. — это все мое. я на это имею право. я это выращивал. я за этим охотился. годами. а ты сейчас собрался это у меня украсть? самовольно? взять и лишить меня всего? он наклонился, и его лицо, искаженное чистой, неметаморфной яростью, возникло перед эдиком в сантиметре. — ты не посмеешь. ты не имеешь права решать, когда это закончится. понял? я не позволю. если ты сунешь голову в петлю — я перережу веревку. если бросишься в реку — я вытащу тебя за волосы. если глотнешь яду — я выбью его из тебя. ты будешь жить. будешь страдать. будешь гнить здесь. и принадлежать мне. до самого конца, который наступит только тогда, когда я решу, что мне стало скучно. эдик смотрел на него, завороженный этим взрывом ненависти. и парадоксальным образом в этой чудовищной угрозе он нашел то, чего так отчаянно искал — подтверждение. подтверждение того, что он не один. что его чудовище реально. что его боль имеет значение для кого-то, даже если этот кто-то — демон. он медленно выдохнул. слезы высохли. в груди по-прежнему была пустота, но теперь она была заполнена ледяной, безразличной ясностью. — ладно, — просто сказал он. — как скажешь. и повернулся лицом к стене. после кошмара эдик лежал, не в силах пошевелиться. по спине ползли мурашки, тело было влажным от холодного пота, а в ушах все еще стоял тот самый низкий, ласковый смех, сливавшийся со стоном. он сглотнул ком в горле, повернулся на бок и уткнулся лицом в тонкую подушку, но это не помогало. запах демона, холодный и сладковатый, въелся в ткань, в кожу, в легкие. в углу, как дымка от погасшей свечи, колыхался тот, кто только что был главным действующим лицом его ужаса. он молчал, и от этого молчания хотелось кричать. эдик сжал кулаки. слова вырвались сами, хриплые, сорванные, пропитанные слезами, которые он не мог выплакать. — я ненавижу тебя, — прошептал он в подушку. — понимаешь? ненавижу. всем сердцем. всей душой. ты мне противен. воздух дрогнул. коля медленно проявился чуть четче, приняв свой привычный облик. он склонил голову набок, будто изучая интересное насекомое. на его губах играла легкая, безразличная улыбка. — это мы уже проходили, дорогой, — произнес он лениво, растягивая слова. — и что с того? ненависть — отличная приправа. острая. я ее уважаю. эдик сглотнул. он ждал всего — насмешки, злости, новой угрозы. но только не этого спокойного, полного принятия. это равнодушие обожгло больнее, чем любая жестокость. — мне не все равно! — голос эдика сорвался на крик, но тихий, беспомощный. — мне от тебя плохо! мне страшно! я не хочу этого! — но ты же этого хочешь, — поправил его коля мягко, как взрослый ребенка. — ты просто еще не дорос до того, чтобы в этом признаться. а ненависть... она лишь подтверждает, насколько все это для тебя важно. спасибо, что поделился. было очень... насыщенно. он сделал преувеличенно глубокий вдох, будто вдыхая аромат дорогих духов, а не отчаяние семнадцатилетнего мальчишки. эдик почувствовал, как по щекам текут горячие слезы. он рухнул лицом в подушку снова, стараясь заглушить рыдания. его ненависть оказалась бесполезной. она не пробила броню, не причинила боли. она была принята, как данность, как часть их больной игры. и от этого он чувствовал себя абсолютно голым, уничтоженным и бесконечно одиноким. в углу тихо послышался вздох. — успокойся уже. испортил весь воздух истерикой. спи. завтра пристану к тебе с новой силой, нужно же отплатить за такую щедрую порцию чувств. — голос колю стал чуть резче, в нем мелькнуло раздражение, но не из-за ненависти, а из-за слез. из-за этой человеческой, надоедливой слабости. но для эдика это уже не имело значения. он лежал и плакал тихо, пока силы не оставили его. а коля наблюдал за ним, холодный и ненасытный, принимая его слезы как еще одну форму подношения. неделю эдик не говорил с колей. он просто молчал, выполняя монастырские правила, как автомат. а по ночам лежал с открытыми глазами, игнорируя шепот и холодные касания, будто их и не было. эта тишина была страшнее крика. в ней коля начал нервничать. он материализовался плотнее, чем обычно, сидя на краю кровати, пытаясь поймать его взгляд. — что, голубчик, обидки? — голос его звучал натянуто, фальшивый медок капал с каждого слова. — давай уже, хватит дуться. скажи, чего ты хочешь. эдик медленно повернул к нему голову. глаза его были пустыми, как два высохших колодца. в них не было ни страха, ни ненависти, только холодная, отточенная решимость. — я понял, как все может закончить, — тихо сказал он. голос был ровным, без единой дрожи. коля фыркнул, но в его глазах мелькнула тревога. — опять про смерть? мы это... — нет, — эдик перебил его. впервые. — не «про смерть». это ультиматум. он сел на кровати, прямо напротив демона. смотрел ему в глаза, не отводя взгляда. — мы проводим обряд. ты становишься человеком. — он сделал паузу, давая словам вес. — или я убью себя. не один раз. я буду пытаться снова и снова. ты же говорил, что не позволишь. что вытащишь. ну что ж, — губы эдика дрогнули в подобии улыбки, в которой не было ничего живого. — посмотрим, сколько раз ты сможешь это сделать. сколько раз ты заставишь меня жить против моей воли. я даю тебе бесконечность, коля. бесконечность вытаскивания меня из петли, из воды, выбивания яда изо рта. ты получишь не одну мою смерть, а десятки. сотни. и каждая будет для тебя болью. и каждая будет моей победой. он замолчал. в келье было так тихо, что слышалось биение его собственного сердца. лицо колю исказилось. полупрозрачные черты поплыли, заколебались, как в сильной жаре. в его глазах вспыхнула неподдельная, дикая ярость, смешанная с ужасом. — ты... ты не посмеешь... — его голос скрипел, как несмазанная дверь. — я привяжу тебя к кровати! я буду держать тебя в беспамятстве! ты... — ты не можешь контролировать меня каждую секунду, — парировал эдик все тем же ледяным, мертвым тоном. — а мне нужна всего одна. всего одна неудачная секунда. я буду ждать ее. я буду искать ее. всегда. это будет единственное, чем я буду жить. твой личный ад, коля. из моих самоубийств. он видел, как дрожит воздух вокруг демона. видел, как его собственная холодная решимость разъедает его, как кислота. коля был сильным, но он питался его эмоциями. а сейчас перед ним была лишь пустота и воля, твердая, как сталь. — зачем тебе это? — прошипел коля, и в его голосе впервые зазвучало что-то похожее на отчаяние. — зачем ты это делаешь? стать человеком — это... — потому что я хочу видеть тебя настоящим, — эдик сказал это просто, как само собой разумеющееся. — хочу видеть, как ты стареешь. как болеешь. как боишься. как умираешь по-настоящему. я хочу разделить с тобой это. или я разделю с тобой свои смерти. выбирай. демон отшатнулся от него, будто от раскаленного железа. его форма замигала, распадаясь и собираясь снова. — ты сумасшедший, — выдохнул он с каким-то животным ужасом. — ты абсолютно безумен. — да, — согласился эдик. — и это твоя работа. так что решай. твой безумец предлагает тебе сделку. он лег обратно на подушку и закрыл глаза, демонстрируя, что разговор окончен. что решение за колей. в углу комнаты еще долго стояло тихое, яростное шипение, похожее на кипение смолы. потом оно стихло. и в тишине прозвучало одно-единственное слово, вырванное с мясом, с ненавистью, с бессильной яростью и странным, непонятным даже для самого демона оттенком чего-то, что могло бы быть уважением. — ладно. эдик очнулся утром с ощущением, будто его голова была заполнена горячим свинцом. воспоминания о вчерашнем разговоре возвращались обрывками, каждый — как удар током. он сжался под одеялом, чувствуя, как по спине бегут мурашки стыда и ужаса. это сказал он? он, который прыгал от собственной тени, который не мог и слова против кого-то сказать? эти ледяные, безжалостные слова... этот ультиматум... это был не он. будь он в своем уме, в своем обычном состоянии, он бы скорее язык проглотил, чем такое кому-то сказать. он себя не узнавал. в нем говорил кто-то другой — отчаянный, жестокий, доведенный до края. этот кто-то его пугал куда больше призрака в углу. день прошел в лихорадочном оцепенении. он ловил на себе взгляд отца светослава — добрый, обеспокоенный. «эдик, сынок, да ты совсем бледный. опять не спал?» он лишь мотал головой, чувствуя, как внутри все сжимается от лжи. если бы он знал... если бы кто-нибудь знал, что творится в его душе и что он натворил... ночь пришла слишком быстро. эдик сидел на кровати, вцепившись пальцами в край тюфяка, и ждал. страх сменялся надеждой, что коля передумает, что все это был бред, что ничего не будет. надежда сменялась леденящим ужасом, что будет. воздух в углу сгустился не с насмешливой неспешностью, а резко, сразу. коля материализовался почти полностью, но выглядел иначе. не было ни похабной ухмылки, ни ленивой грации. он был собран, серьезен, его карие глаза горели мрачным, почти что человеческим огнем. он смотрел на эдика без всяких «голубчик» и «дорогой». — передумал? — спросил он прямо, голос глухой, без интонаций. эдик сглотнул и покачал головой. слова застряли в горле. сила, двигавшая им вчера, иссякла, оставив лишь пустоту и страх. — хорошо, — коля кивнул, будто констатировал факт. — тогда слушай. и запоминай. я повторять не буду. если ты хоть в чем-то ошибёшься... если дрогнет твоя рука или голос... ты не просто убьешь меня. ты разорвешь саму нить, что связывает меня с этим миром. я не просто умру. я рассыплюсь в ничто. меня не будет. никогда. ни в какой форме. и часть тебя, та, что со мной связана, умрет вместе со мной. ты останешься пустой оболочкой. овощем. понял? эдик кивнул, не в силах издать ни звука. — предметы, — коля начал перечислять, отчеканивая каждое слово. — острый нож. не кухонный, а хороший, из железа. монастырский резец для пергамента сойдет. восковая свеча. одна. ты ее зажжешь. чаша. глиняная, простая. и святая вода. эдик вздрогнул. — святая вода? но... — она будет жечь меня как кислота, — коля пояснил без тени улыбки. — это часть цены. это нужно. ты поймешь, когда придет время. достанешь? — я... я попробую, — прошептал эдик. — не "попробую", а достанешь, — холодно парировал коля. — теперь сам обряд. будет полночь. здесь. ты останешься один. зажжешь свечу. произнесешь моё имя. настоящее. то, что знаешь только ты. — он сделал паузу, давая этому ужаснуть. — потом возьмешь нож и проведёшь лезвием по ладони. глубоко. крови должно быть много. наполнишь чашу. потом... потом возьмешь эту чашу и плеснешь мне в лицо. эдик аж подпрыгнул на месте, глаза расширились от ужаса. — нет... — да, — отрезал коля. его голос дрогнул, выдавая тот ад, который его ждал. — это будет больно. невыносимо. я буду кричать. может, наброшусь на тебя. ты должен выдержать. не отпрянуть. не убежать. потом... потом ты подойдешь ко мне, обольешь свои руки кровью из чаши и... обнимешь меня. должен быть контакт. кожа к коже. твоя кровь, моя боль, твое желание... всё смешается. и либо я стану человеком, либо мы оба умрем. вот и весь сказ. он замолчал, тяжело дыша, будто только что пробежал марафон. его полупрозрачная грудь сильно вздымалась. — последний шанс, эдик. отказываешься? эдик сидел, обняв себя за плечи, трясясь мелкой дрожью. перед ним стоял не демон-искуситель, а несчастное, загнанное в угол существо, которое он сам приговорил к пытке. и себя вместе с ним. он посмотрел на свои руки. чистые, бледные. которые скоро должны будут держать нож и лить кровь. — нет, — выдавил он. — я не отказываюсь. коля смотрел на него еще мгновение, а потом просто растаял, не сказав больше ни слова. оставив эдика наедине с инструкцией к их общему самоубийству и тихим ужасом от того, во что он превратился. эдик достал все вещи. резец для пергамента, тяжелый и холодный, он украдкой вынес из скриптория, сунув за пояс. глиняную чашу для омовений стащил из пустой кельи. восковую свечу — из часовни, притворившись, что хочет помолиться. святую воду оказалось сложнее всего — он зачерпнул ее ладонями из купели, когда никого не было рядом, и перелил в маленький пузырек, обжигая кожу. последним он написал записку. сидя на своей койке, дрожащей рукой выводил буквы на клочке бумаги. «отец светослав, простите меня. я не смог быть лучше. спасибо за всё. не ищите меня. эдик.» он не писал, куда исчезнет. просто оставил записку под матрасом, чтобы ее нашли потом. когда все кончится. полночь. в келье горела одна-единственная свеча, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены. воздух был густым и неподвижным. эдик стоял посреди комнаты, держа в одной руке резец, в другой — чашу. пузырек с водой торчал из кармана рясы. сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. в углу, не дожидаясь зова, сгустилась тьма. коля появился сразу, почти материальный, лишь слегка пропускающий свет. он не шутил. не ухмылялся. он просто смотрел на эдика, и в его глазах был тот самый вечный холод, который он когда-то описывал. — готов? — его голос прозвучал хрипло, без привычных прикрас. эдик молча кивнул. слова застряли в горле комом. он поставил чашу на пол. — тогда начнем, — прошептал коля. — имя. эдик закрыл глаза, собравшись с духом. воздух в легких застыл. — николай, — выдохнул он, и имя, настоящее имя, прозвучало в тишине как выстрел. воздух вокруг демона дрогнул, будто от звона невидимого колокола. он напрягся, его черты стали резче, реальнее. — дальше, — его голос прозвучал с усилием. эдик поднял резец. лезвие холодно блеснуло при свете свечи. он приставил его к ладони, к той самой нежной коже, что никогда не знала ран. рука дрожала. — сделай это, — прошипел коля, и в его голосе прозвучала не просьба, а приказ. приказ себе и ему. эдик сжал зубы и провел лезвием. острая, жгучая боль. тепло хлынуло по его пальцам, капая на пол. он аж всхлипнул, зажимая рану, но потом разжал пальцы и подставил под струйку крови чашу. алая жидкость медленно наполняла глиняную емкость. стало пахнуть медью и чем-то диким. когда чаша наполнилась наполовину, он отнял руку, зажимая рану тряпкой. боль пульсировала в такт сердцу. — вода, — напомнил коля. он стоял неподвижно, как статуя, лишь мышцы на его лице подрагивали от предчувствия. эдик дрожащей рукой достал пузырек, вылил святую воду в чашу с кровью. раздалось легкое шипение, и по поверхности пробежала рябь. жидкость на миг вспыхнула странным, серебристым светом. теперь самое страшное. он поднял чашу. она была тяжелой и теплой. — прости, — прошептал он, глядя на колю. — не время для сентиментолизма, — тот стиснул зубы. — делай! эдик зажмурился и изо всех сил плеснул содержимое чаши ему в лицо. раздался звук, которого он никогда не забудет. будто раскаленное железо опустили в ледяную воду. дикий, нечеловеческий вопль вырвался из груди колю. его фигура забилась в конвульсиях, задымилась. по полупрозрачной коже поползли черные, обугленные пятна, будто его прожигали изнутри. он рухнул на колени, скрючившись от невыносимой боли, его пальцы впились в собственные плечи, оставляя кровавые полосы. — держись! — крикнул ему эдик, сам напуганный до смерти тем, что натворил. — держись, коля! он упал перед ним на колени, сунул руки в теплую, липкую лужу крови и воды на полу, облил ею ладони и, преодолевая животный ужас, обхватил ими его плечи. прикосновение было ужасным. кожа под его пальцами была то обжигающе горячей, то ледяной, она пульсировала и дымилась. коля закричал еще громче, пытаясь вырваться, но эдик вцепился в него изо всех сил, прижимая к себе, шепча что-то бессвязное — то молитвы, то его имя, то просто «держится, пожалуйста, держись». они сидели так, посреди кельи, оба в крови, один — крича от боли, другой — рыдая от ужаса и жалости, связанные теперь не магией, а этим жутким, добровольным актом взаимного уничтожения. свеча на полу догорала, коптя последним своим огнем. сначала эдик подумал, что ничего не вышло. что все кончено. тело в его объятиях было тяжелым, безжизненным и неподвижным. не дышало. он сидел на коленях в луже крови, держа на руках то, что минуту назад было колей, а теперь было просто холодной, обугленной плотью. горячие слезы текли по его щекам беззвучно, капая на темные волосы того, кто лежал у него на коленях. из его уст вырывался сдавленный, безумный шепот — обрывки молитв, проклятий, имен. вдруг плечи под его руками вздрогнули. едва уловимо. эдик замер, боясь пошевелиться, боясь, что ему показалось. потом тело в его руках сделало резкий, судорожный вдох. шумный, с хрипом и бульканьем, будто тонувший человек впервые вынырнул на поверхность. грудь под тонкой рубашкой поднялась, опала, и снова поднялась — уже ровнее, глубже. эдик не мог поверить. он смотрел, затаив дыхание, как это тело, теперь настоящее, плотное и тяжелое, начинает жить. как кожа, еще секунду назад обожженная и дымящаяся, становится просто горячей, человечески горячей. как под его ладонью проступает ровный, набирающий силу пульс. он медленно, боясь причинить боль, провел рукой по его волосам. они были мокрыми от пота и крови, но настоящими. шелковистыми. — коля? — прошептал он, и голос его сорвался. тело вздрогнуло снова. веки дрогнули, затем медленно, с невероятным усилием, приподнялись. и эдик увидел глаза. все те же карие, почти черные глаза. но в них не было привычной насмешки, холодного блеска или ярости. в них была только животная, всепоглощающая боль и дикий, непонимающий ужас. он смотрел на эдика, не узнавая, не понимая, где он и что с ним. — всё хорошо, — захлебнулся эдик, и его собственные слезы потекли ручьем, но теперь это были слезы безумного, немыслимого облегчения. он прижал его голову к своему плечу, гладил по волосам, по спине, ощущая под пальцами лопатки, позвонки, тепло живой кожи. — всё кончилось. ты здесь. ты жив. ты настоящий. он чувствовал, как то тело слабо вздрагивает в его объятиях, слышал прерывистое, хриплое дыхание у своего уха. он плакал уже не от страха, а от счастья, такого острого, что оно было почти болью. он шептал ему на ухо бессвязные, ласковые слова, какие только мог придумать — что он молодец, что он держался, что теперь все будет по-другому, что он не один. и они сидели так среди ночи — два израненных мальчишки, один на коленях в крови, другой — живой и дышащий у него на руках, смотрящий в пустоту широко раскрытыми, испуганными глазами, только что рожденными в мир, который для него был сплошной болью. но он дышал. и это было чудом.