Наследники ночи

Иккинг: «Всё ясно, я умер.»

Стоик: «Нет, хотя очень старался.»

***

Я не знаю, сколько это длилось. Небытие было полным. Ни звуков, ни запахов, ни ощущения собственного тела. Даже времени не было — только пустота, в которой я висела, невесомая и бестелесная. И мысль. Одна-единственная, застывшая где-то в этой пустоте, как муха в янтаре. Он ждёт. Я не слышала своего голоса. Я вообще ничего не слышала. Но мысль была. Чёткая, как удар сердца. Кто-то ждёт. Где-то там, наверху. На ветру. Смотрит на часы. Волнуется. Этот кто-то — самое важное. Я не помнила лица, не помнила имени. Только чувство: он есть. Он ждёт. Я должна вернуться. Я пыталась пошевелиться — и не могла. Вокруг было что-то плотное, но я не чувствовала его прикосновения. Будто меня залили в бетон, но бетон этот был тёплым и не давил. Я просто спала с открытыми глазами в полной темноте. Пицца. Мы должны были забрать пиццу. С двойным пепперони. Откуда это? Я не знала. Картинка вспыхнула и погасла, оставив после себя только тепло. Чей-то голос в голове: «Не опоздаю». Я не знала, кто это сказал. Но от этих слов внутри разливалось что-то тёплое и щемящее — будто кто-то невидимый и очень родной осторожно сжал моё сердце в ладони. Я попыталась вспомнить, что было до темноты. Грохот. Свет погас. Боль. Острая, как... как что-то очень острое. А потом ничего. Я, наверное, в больнице. В коме. Меня откопали, я сплю, а он ждёт. Мысль была глупой, но она грела — маленький огонёк в кромешной тьме. Он ждёт. Значит, надо проснуться. Надо встать и пойти к нему. Он не должен ждать. Он замёрзнет там, на ветру. Я сосредоточилась. Собрала всю волю в кулак — и толкнулась. Что-то хрустнуло. Не звук — я его не слышала. Но почувствовала. Вибрацию. Дрожь, пробежавшую по тому, что было мной. Скорлупа вокруг меня пошла трещинами. Я поняла это не глазами — их я ещё не открыла, — а чем-то другим. Чувством. Будто кожей увидела, как тонкие линии разбегаются по поверхности — как трещины на пересохшей земле, как узоры на старом льду. Я толкнулась снова. Сильнее. И провалилась наружу. Воздух ударил в ноздри. Не просто ударил — ворвался, разорвал лёгкие, заставил сделать судорожный, глубокий вдох. Он пах сыростью, камнем, пылью — и чем-то ещё. Чем-то, чего я не знала, но что вдруг показалось почти родным. И холодом. Глубинным, подземным холодом, от которого по спине пробежал озноб, а чешуя — откуда я знала это слово? — встала дыбом. Я открыла глаза. Серый свет лился откуда-то сверху, из трещин в каменном своде. Он пах пылью и временем — так пахнут старые вещи, забытые на чердаке. Я лежала на боку на мягкой подстилке из перьев, пуха и сухой травы в какой-то пещере. Тело было ватным, непослушным, слишком тяжёлым — будто меня придавило чем-то огромным и тёплым. Я попыталась пошевелить рукой, чтобы опереться и встать, и… Руки не было. Было что-то другое. Тонкое, гибкое, покрытое мелкой чешуёй. Синей. Тёмно-синей, как ночное небо перед грозой. Оно заканчивалось тремя длинными пальцами с острыми когтями, и эти пальцы сейчас слабо шевелились, ломая перья и разрывая их. Я замерла. Это не моя рука. Я медленно, очень медленно перевела взгляд ниже. Там, где должны быть ноги, было мускулистое тело, поджатое под меня. Длинный хвост, уходящий куда-то в темноту, лениво качнулся, ударив по осколкам скорлупы. Я почувствовала это движение — как часть себя. Как чувствуют, когда шевелят пальцами ног. Это я. Мысль не укладывалась в голове. Она билась о череп, как пойманная птица, и не могла найти выхода. Это я. Я теперь такая. Я не человек. Я... кто? Паника поднялась откуда-то из живота — липкая, холодная, тягучая. Она сковывала грудь, мешала дышать, заставляла сердце колотиться где-то в горле. Я попыталась вдохнуть глубже, чтобы закричать, и из горла вырвался не крик, а тихий, шипящий выдох. Чужой. Незнакомый. Пугающий. Что со мной? Где я? Как я здесь оказалась? И тут же, пробившись сквозь ужас, — мысль. Та самая, что жила во мне всё это время в темноте. Он ждёт. Я села. Вернее, попыталась сесть. Тело двигалось иначе — гибче, тяжелее, текучее. Я опрокинулась, задела хвостом груду камней, снова выровнялась и наконец подняла голову. И увидела его. Напротив, недалеко от меня, среди таких же осколков скорлупы сидел дракон. Крупнее меня. Массивнее. Тёмно-серая, почти чёрная чешуя поблёскивала в сером свете, а на боках и крыльях проступали странные белые узоры — хаотичные, но красивые, будто кто-то рассыпал по углю звёздную пыль. Он смотрел на меня. Глаза у него были большие, насыщенного сиреневого цвета, с вертикальными зрачками. В них не было агрессии. Не было звериного голода. В них был ужас. Такой же, как у меня. И ещё — растерянность. И непонимание. Две твари в каменном мешке. Два существа, вылупившихся из яиц. Я должна была испугаться. Должна была забиться в угол, зарычать, защищаться. Инстинкты нового тела, наверное, требовали именно этого. Но я смотрела в эти сиреневые глаза — и не чувствовала страха. Я чувствовала что-то другое. Тёплое. Щемящее. До боли знакомое. Будто я знала этот взгляд тысячу лет. Будто он всегда был со мной — даже тогда, когда я не подозревала о его существовании. Я не узнавала его. Я не могла узнать — передо мной было существо, которого я никогда в жизни не видела. Но внутри, глубоко в груди, там, где у людей сердце, а у меня сейчас билось что-то большое и частое, жила странная, непонятная уверенность: этот — свой. Откуда? Почему? Я не знала. Это было не знание — это было глубже. В крови. В костях. В том самом новом, непослушном теле, которое вдруг перестало казаться чужим — будто оно всегда было моим, просто я забыла. Он сидел неподвижно, и его ноздри раздувались, втягивая воздух. Он тоже принюхивался ко мне. Тоже не понимал. Тоже искал ответы. Я сделала шаг к нему. Одна лапа, вторая. Тело двигалось неуклюже, я чуть не упала, но устояла. Подошла вплотную. Сама не зная зачем — просто не могла не подойти. Морда сама потянулась к его шее. Я ткнулась носом в изгиб челюсти, туда, где под чешуёй бился пульс. Часто, сильно. Живой. Его запах… Я никогда не чувствовала ничего подобного. Он был чужим, незнакомым, резким — и в то же время до дрожи родным. Будто я знала его всегда. Не головой — головой я не знала ничего. Я только родилась. Но тело помнило. Тело тянулось к нему само — слепо, безотчётно, как тянется росток к свету. Он замер на мгновение. А потом осторожно, будто боясь спугнуть, положил свою голову на мою. Я закрыла глаза. Внутри что-то щёлкнуло. Разжалось. Тот холодный комок страха, что сжимал грудь с момента пробуждения, вдруг растаял — бесследно, будто его и не было. Осталось только тепло. И тишина. И чувство, что я наконец-то дома. Почему? Я не знала ответа. Но это было неважно. Важно было только то, что он здесь. Рядом. Что его сердце бьётся в такт моему. Что я готова умереть за него — и знаю, что он за меня тоже. Где-то далеко, за стенами пещеры, угадывался глухой гул. Метро? Город? Я не знала. Где-то там, наверху, была другая жизнь, другие люди, другие встречи. Но это всё потом. Сейчас было только это. Только мы. Только тепло. Только тишина, в которой уже не страшно.

***

Тишину разорвал треск. Справа, совсем рядом. Мы оба вздрогнули и разом повернули головы. Тело среагировало быстрее мысли — я пригнулась, прижав уши, из горла сам собой вырвался тихий предупредительный звук. Он шагнул вперёд, заслоняя меня собой. Я не просила. Он просто сделал. Там, в углу гнезда, лежало ещё одно яйцо. Чёрное. Трещины побежали по его поверхности быстро — будто кто-то бил изнутри кулаками. Не осторожно, как мы выбирались, а яростно, нетерпеливо. Скорлупа хрустнула, разлетаясь в стороны, и оттуда, из разлома, вывалился дракончик. Он не стал выбираться аккуратно. Он просто выбил кусок скорлупы ударом лапы и вылез, встряхнувшись, разбрасывая слизь и осколки. Чёрный. Почти весь чёрный, как ночное небо без звёзд, только снизу — пузо, низ крыльев, внутренняя сторона лап — светлее, серовато-бежевые. И рисунок. Я увидела его и замерла. На спине, вдоль хребта, на кончиках крыльев, на мордочке вокруг глаз — серо-белые разводы. Они не были симметричными, не были правильными. Они были хаотичными, как трещины на старом льду, как разводы от краски в воде. Он поднял голову и посмотрел на нас. Глаза у него были серо-голубые. Светлые, почти прозрачные, и в них горело что-то такое... такое, от чего мне захотелось отступить на шаг. В них читалась смесь вызова и растерянности — будто он сам не понимал, кто он и куда попал, но уже был готов драться со всем миром. Он стоял впереди, и я не отступила. Чёрный дёрнулся, будто собираясь броситься, и я инстинктивно вцепилась когтями в камень. Но он не бросился. Он замер на полпути, и его морда странно дёрнулась — смесь агрессии и чего-то ещё. Растерянности? Смущения? — Я... — он запнулся, не зная, как говорить. Рычание вырывалось само, но слова ещё не складывались. Он просто смотрел на нас, и в его взгляде читалось одно: «Вы кто? Я кто?» И в этот момент сзади, из-под обломков его скорлупы, высунулась маленькая белая мордочка. Мы все трое уставились на неё. Второе яйцо лежало прямо под чёрным. Буквально вплотную. И пока он выбирался, расталкивая скорлупу, он, сам того не замечая, помог выбраться ей. Белая мордочка огляделась, моргнула огромными тёмными глазами и… исчезла обратно. — Эй, — чёрный дёрнулся к ней. — Ты чего? Вылезай. Тишина. Он ткнулся мордой в обломки, пытаясь заглянуть внутрь. Белая драконица не показывалась. — Я не трону, — буркнул он. — Вылезай, глупая. Ничего. Он фыркнул, отступил на шаг и… Я не поверила своим глазам. Он отвернулся и сделал вид, что её вообще не существует. Будто ему всё равно. Но краем глаза я видела, как дёргается его хвост, как нервно подрагивают уши. Он прислушивался. Он ждал. И тогда она вылезла. Медленно. Осторожно. Сначала показались глаза — тёмные, почти чёрные, внимательные, цепкие. Они обшарили пещеру, задержались на каждом из нас, оценили, запомнили. Потом морда, потом вся она. Белая. Нет, не просто белая. Она была белой сверху, как снег, а низ — пузо, внутренняя сторона лап, низ хвоста и крыльев — был чёрным. И на крыльях, на перепонках, лежал удивительный перелив — тёплый, золотисто-розовый, меняющийся, когда на него падал свет. Она выбралась, села на краю гнезда и замерла. Не шевелилась. Не издавала ни звука. Только смотрела. И в этом взгляде не было страха. Не было любопытства. Было что-то другое. Оценка. Она смотрела и решала, кто мы такие и чего от нас ждать. Чёрный покосился на неё, дёрнул ухом и демонстративно отвернулся. Но хвост перестал дёргаться. — Ну и сиди там, — буркнул он в пространство. — Мне всё равно. Белая не ответила. Просто сидела и смотрела. Я поймала её взгляд — и на мгновение мне показалось, что она видит меня насквозь. Но потом её глаза чуть смягчились, и она едва заметно кивнула. Сама себе. Будто приняла какое-то решение. Я переглянулась с ним. Он чуть приоткрыл пасть — кажется, это означало что-то вроде усмешки. Но сказать ничего не успел. Потому что в этот момент раздался последний треск. Серое яйцо лежало отдельно, чуть поодаль от остальных. Оно треснуло громко, с таким звуком, будто кто-то сломал толстую ветку. Скорлупа разлетелась в стороны мощным ударом, и оттуда вылетела… нет, вылетела — не то слово. Вырвалась. Выпрыгнула. Серая драконица встала на лапы, встряхнулась, расправила крылья — они были большими, чуть больше, чем у остальных, с тёмными прожилками — и оглядела пещеру. В её жёлтых глазах горело такое чистое, такое искреннее любопытство, что я на мгновение забыла, где мы и кто мы. — Ого, — сказала она. Просто «ого». И улыбнулась. Да, драконы умеют улыбаться. Я не знала этого раньше, но теперь знала. Она улыбнулась, показывая мелкие острые зубы, и этот жест был таким тёплым, таким открытым, что у меня внутри что-то дрогнуло. — Как здесь здорово! — она сделала шаг вперёд, споткнулась о камень, кубарем покатилась по полу, вскочила, отряхнулась и продолжила, будто ничего не случилось. — А вы кто? А я кто? А где мы? Чёрный фыркнул: — Откуда я знаю? Я тоже только что вылез. — О, так мы все только что? — серая подбежала к нему, обнюхала, обошла кругом. — Ты чёрный. Красивый! — она ткнулась ему в бок, потом замерла, склонив голову. — А я? Я какая? У меня глаза тоже красивые? Наверное, жёлтые? Мне кажется, жёлтые! Смотри! — Она снова ткнулась ему мордой в бок. — А ты чего такой колючий? Ты злой? Не надо злым. Давай лучше дружить? Чёрный отшатнулся, как ошпаренный. Из горла вырвался рык — предупреждающий. Но серая даже ухом не повела. — Ой, да ладно, — она махнула хвостом. — Не хочешь дружить — не надо. Я с ними подружусь. — И она развернулась к нам. Я смотрела на неё и не могла поверить. Она была серой — не мышино-серой, а красивой, тёплой, с голубоватым отливом на крыльях и хвосте. Глаза горели. Движения были быстрыми, резкими, чуть неуклюжими, но в них чувствовалась такая сила, такая жизнь, что хотелось улыбнуться в ответ. Она подбежала ко мне, остановилась в двух шагах и склонила голову набок. — Ты первая? — спросила она. — Я чувствую, ты старше. И он старше, — кивнула на него. — Значит, вы главные? Я не знала, что ответить. Я вообще ничего не знала об этом мире. Но серая не ждала ответа. Она просто подошла, ткнулась мне в шею, лизнула в щёку и отскочила. — Я рада, — сказала она просто. — Я очень рада, что вы есть. И в этот момент я почувствовала это. Всех. Сразу. Чёрного — его злость, которая была не злостью, а страхом, прикрытым шипами. Его желание быть сильным, чтобы защитить. Его смущение, когда кто-то подходит слишком близко. Белую — её тишину, в которой пряталось что-то большое, опасное, но пока спящее. Её внимание, цепкое и умное, её готовность ждать и смотреть, прежде чем действовать. Серую — её свет. Её отчаянное, бесшабашное желание жить и любить. Я чувствовала их всех. И это было… это было хорошо. Тепло разливалось по телу, заполняя каждую чешуйку, каждую клетку. Впервые с момента пробуждения я ощутила не страх и растерянность, а что-то новое — связь. Мы были разными, но мы были вместе. — Тихо. Голос был низким. Густым. Он не был громким — но от него всё внутри замерло. Даже серая, которая уже собралась куда-то бежать, застыла на месте, прижав уши. Я подняла голову. В проходе, который вёл в глубину пещеры, стоял дракон. Огромный. Нет, не так — ОГРОМНЫЙ. Мы все были размером с крупную собаку, может, чуть больше. Он был… как скала. Чёрная чешуя поблёскивала в полумраке, крылья, сложенные за спиной, касались стен прохода, и в каждом движении чувствовалась такая сила, от которой хотелось лечь на пол и закрыть глаза. Он смотрел на нас. Медленно перевёл взгляд с одного на другого, считая, проверяя, все ли целы. — Отец, — выдохнул он рядом со мной. Я не знала, откуда взялось это слово. Оно просто пришло. Встало в голове, как встаёт на место кусочек пазла. Этот огромный дракон — наш отец. Тот, кто охраняет, защищает, приносит еду. Отец шагнул в гнездо, и камень дрогнул под его лапами. Он подошёл к нам, склонил голову и… начал обнюхивать. Каждого по очереди. Долго, внимательно, втягивая воздух, запоминая запах. Чёрный дёрнулся было, но отец только глянул на него — и чёрный замер, прижав уши. Закончив с обнюхиванием, отец лизнул его в макушку. Потом меня. Коротко, шершаво, но в этом жесте было столько заботы, что у меня внутри всё сжалось. — Живы, — сказал он. Не вопрос — утверждение. И отступил в сторону, пропуская ту, что появилась следом. Мать. Она была меньше его. Изящнее. Бело-серебристая, с такими же переливами на крыльях, как у белой драконицы, но мягче, нежнее. Глаза у неё были синие. Тёплые. Когда она посмотрела на нас, в них не было изучения. В них была любовь. Готовая, уже существующая, будто она ждала нас всю жизнь. — Дети, — сказала она. И голос у неё был мягким, тягучим, как ручей. Она шагнула в гнездо, обошла отца, который так и остался стоять у входа, и приблизилась к нам. Первым к ней бросился чёрный. Я не ожидала. Он же был колючим, злым. Он же только что рычал на серую. А тут он подлетел к матери, ткнулся мордой ей в шею и замер. Весь его панцирь, вся его агрессия — исчезли. Остался маленький дракончик, который прижимался к матери и дрожал. — Мама, — сказал он. И в этом слове было всё. И страх, и радость, и облегчение. Мать лизнула его в макушку, прижала лапой к себе и посмотрела на нас. — Идите сюда, — позвала она. — Все. Серая рванула первой. Она врезалась в мать с разбегу, чуть не сбив чёрного, и чуть ли не залезла ей на голову. — Мама-мама-мама! — затараторила она. — А где мы? А что мы? А ты настоящая? — Тише, тише, — мать прижала её к себе, лизнула в ухо, и серая замолчала, только урчала довольно, как котёнок. Затем пошёл он. Тот, сиреневый. Твёрдо, уверенно. Будто так и должно быть. Я последовала за ним, опустив голову к полу и принюхиваясь. Он лёг под боком матери и свернулся калачиком, спрятав морду хвостом. Мать прикрыла его крылом, обнюхивая. Когда я подошла ближе, её внимание переключилось на меня. Я немного напряглась и закрыла глаза в страхе, когда её морда приблизилась ко мне. Она была намного больше меня. Но вместо удара или боли я почувствовала её язык. Шершавый, тёплый, он прошёлся по морде, по шее, по спине, счищая остатки скорлупы, слизь, первородную грязь. Под лепет серой и урчание чёрного, под тихое дыхание его и внимательные взгляды остальных меня всю облизали. Она вылизывала тщательно, как кошка котёнка, переворачивая, проверяя каждый сантиметр чешуи. Я чувствовала, как вместе со слизью уходит напряжение. Её язык был тёплым, ритмичные движения успокаивали — они были старше любых слов, древнее любых объяснений. Я почти заснула под это монотонное вылизывание. И когда она закончила, я заметила, как она смотрит на нас с ним. На меня и на него. Чуть дольше, чем на остальных. В её глазах мелькнуло что-то… будто она знала то, чего не знали мы. Что-то важное. Что-то, чему ещё не пришло время. Но она ничего не сказала. Только лизнула меня ещё раз в макушку и перешла к другим. Белая подошла последней. Она не бежала, не бросалась. Она просто подошла, остановилась в шаге от матери и посмотрела на неё снизу вверх. В её тёмных глазах плескалось что-то сложное. Недоверие? Проверка? Мать встретила её взгляд спокойно. Не отводила глаз, не торопила. Просто ждала. И белая шагнула. Сама. Прижалась к боку матери, закрыла глаза и замерла. Без звука. Без слов. Но я видела, как расслабились её плечи, как перестал дрожать кончик хвоста. Она приняла решение. Она поверила. — Пятеро, — сказала мать тихо. — Пятеро. Мои. Ночь опустилась на пещеру быстро. Мать уложила нас всех под своё крыло — тёплое, надёжное, пахнущее морем и безопасностью. Чёрный ворчал, что ему не надо, но зарылся глубже всех. Серая сопела и дёргала во сне лапами. Белая замерла, как статуя, но я чувствовала её тепло. Он лёг рядом со мной. Ближе, чем остальные. Я закрыла глаза. Где-то далеко шумело море. Где-то там, в другой жизни, остались люди, голоса, пицца с двойным пепперони и тот, кто ждал меня на ветру. Но это было уже неважно. Важно было только здесь и сейчас. Тут у меня есть те, кто никогда меня не бросит. Моя стая. Моя семья.

***

Мне приснился странный сон. Я парила в серой, бескрайней пустоте. Вокруг не было ни стен, ни земли, ни неба — только густая, вязкая пелена, сквозь которую ничего нельзя было разглядеть. Как туман. Самый плотный туман, который только можно представить. Но сквозь эту пелену, далеко-далеко внизу, проступали очертания. Клетки. Много клеток. Они висели в пустоте, покачиваясь, будто их кто-то раскачивал. Металлические прутья тускло поблёскивали, отражая свет от огней, что горели где-то рядом. Огней было много. Они двигались, перестраивались, выстраивались в линии. Они росли, приближались. Я хотела рассмотреть, что в клетках, но пелена мешала. Только смутные тени. Только силуэты. Только ощущение — чужой боли, чужого страха, чужого отчаяния. Оно заполняло всё вокруг, просачивалось сквозь туман, оседало на чешуе липким холодом. Я хотела позвать его. Того, сиреневого. Раскрыла пасть — и не смогла издать ни звука. Хотела расправить крылья, полететь туда, разорвать эту пелену, увидеть — но тело не слушалось. Будто приросло к месту. А потом я услышала крик. Не звериный. Не драконий. Другой. Высокий, тонкий, полный боли и ужаса. Он резанул по ушам, проник в самую глубину, и… Я проснулась. Сердце колотилось где-то в горле. Я тяжело дышала, втягивая знакомый, родной воздух пещеры. Рядом мирно сопела серая. Чёрный ворочался, что-то бормоча. Мать спала, прикрыв нас крылом, и от неё шло ровное, успокаивающее тепло. Всё было хорошо. Но крик всё ещё звучал в ушах. И запах — металлический, чужой — всё ещё стоял в ноздрях. Я долго лежала с открытыми глазами, глядя в темноту. Ритмичное дыхание рядом — тёплое, живое, настоящее — постепенно вытесняло остатки кошмара. Это просто сон, — сказала я себе. — Просто сон. Но до утра я так и не уснула.