Жемчуг на её шее

То, что у капитана нет сердца, знали все, от самого молоденького безусого юнги его команды до местных рыбаков и портовых проституток госпожи Тортуги. Это был, конечно же, бред: как может жить человек без сердца? И кем только надо быть, чтобы поверить в эти глупые байки, которыми разве что потешать розовощеких младенцев. Сердце у капитана, конечно же, было. Вполне себе обыкновенное, соответствующее красочной иллюстрации из анатомического атласа. Правда, был нюанс: это сердце украла одна, язык не поворачивается сказать женщина. И ладно бы это была лишь фигура речи из тех пошлых романов, которыми зачитываются дочки обедневших аристократов, чьи тела так и дышат здоровьем и скорым материнством. Но, увы, женщина украла его сердце в самом буквальном смысле: утащила с собой на дно морское вполне себе настоящее сердце, бьющееся и все ещё соответствующее красочной иллюстрации из анатомического атласа. Вы могли, конечно, подумать, что женщина эта, как истинная горячая барышня, решила утопиться от чего-то вроде несчастной любви или неверно угаданного портным цвета нового платья. Но было бы все так просто в этой истории, стали бы рассказывать её друг другу пьяные моряки в дрянных кабаках за стаканом дешевого рома? Все благородные проститутки госпожи Тортуги, имя которых начиналось на букву «А», уяснили правило: если капитан, а точнее его ещё пока живое тело, пожелал скоротать в её обществе часок-другой, не спрашивать, откуда этот шрам на груди, и почему имя «Аделаида» вызывает в нем почти животную ярость. Если бы капитан мог предположить, что все закончится так, то он никогда в жизни даже не посмотрел бы в сторону края рукава её платья. Если бы капитан был пророком (но, увы, это не входило в обширный список его талантов), если бы капитан мог угадывать будущее, он, встретив её впервые, послал бы в такие далёкие дали, о которых самые ушлые моряки и пираты даже не слыхивали. Он наплевал бы на свое природное благородство и воспитание и выставил бы её за дверь или бросил бы за борт, если потребовалось. Впрочем, капитана не предупреждал только ленивый: женщина на корабле — беда. Но он отчего-то не думал, что она будет такого масштаба. Ждал чего-то вроде смерти любимого попугая или преждевременного истощения запасов рома — тоже, знаете ли, беда своего рода. Сразу было понятно, что эта женщина сумасшедшая. Ну разве променяет нормальная дама свою пенелопову вышивку, свое платье из парчи, бриллианты и жизнь с ворохом одинаковых ребятишек на треуголку и море? Конечно же нет. И эта ненормальная забрала его сердце. И ладно бы просто украла, так нет же, ей вздумалось стать ундиной, превратить в сирену (хорошо хоть не владычицей морской, но, правда, ещё не вечер). А что ему делать теперь? Как жить без сердца в груди? Хотя это как раз-таки ясно. Куда острее стоял вопрос как умереть без сердца? Ответ был: никак. Капитан мыкался уже сам не помнил сколько лет или даже веков. Капитан не спал, не ел и даже не пил чёртов ром. Капитан ждал, когда на мертвенно-чёрном небосводе появится звезда, чьё имя на букву «А», чьё имя он зарекся не произносить повторно. И тогда капитан, как всегда молчаливый и хмурый, врывался без стука к верному штурману, кидал на стол карты и молча ждал. Верный штурман вздыхал, взывая мысленно ко всем богам, которых встречал на том свете и на этом, вслух вспоминая лишь Деву Марию (из уважения к капеллану, который, в сущности, славный малый). Верный штурман на то и верный, что ни разу не ответил отказом и вёз его туда, где горела эта чёртова звезда на букву «А». И почему всегда надо выбрать самый отшиб вселенной, где не то что нога человека, где ни чайка, ни шальная рыбка не бывала. Почему нельзя отправить его на какой-нибудь добрый остров, дышащий пышноцветьем, или в какой-нибудь город, который бы не был краем цивилизации. Почему обязательно надо наслать лютый ветер, безумный шторм, потопить половину очередной его команды, почему обязательно надо упиться чьим-то страданием? Объяснение было простым: такова природа сирены. Только вот эта женщина от природы совсем не сирена. Он помнил, она была очень даже живая: носила жемчуга, могла запыхаться от танцев или чего-то другого, такого, о чём в приличном обществе, краснея, молчат. Её щёки наливались румянцем, похожим на пионы в апогей цветения. Её руки и бедра были куда теплее хвоста в переливчатой рыбьей чешуе, но это, увы, осталось в бесконечно далёком прошлом. Морская пена так нежна, капитан… Когда капитан, наконец, прорвавшись сквозь бури, огни флибустьеров, сквозь проклятую цингу и струпья с трупов его несчастной команды, находил её, она не пела, но смеялась. Её смех был чем-то между безумным криком чаек и солёной лаской волн, достававшейся преступно близким к ним скалам. — Ты снова пришёл, капитан. Капитан, как всегда молчаливый, смотрел на неё, насмешливую холодную рыбу, со смесью восторга и жгучей ненависти. Если бы капитан только знал, за какими замками и печатями она спрятала его сердце, то он бы без этих церемоний придушил бы её голыми, со вздутыми как пресные реки венами, руками. Но капитан не знал. Капитан глядел на её перламутровый хвост каждый раз, будто впервые, и отчего-то вместо вертящегося в мыслях «тошнота» выдавал угрюмо-сладкое: — Тосковал. И она прерывала вязкий шёпот древних проклятий, уже тянущийся к векам и утаенному сердцу капитана, и в её по-рыбьи пустых глазах, где-то на самом дне, посреди моллюсков и водорослей, едва различимо брезжил угасший огонёк прежней жизни. Морская пена так нежна, капитан… Если бы она могла уложить его на неё, как на пуховое одеяло, укачать в ласковой колыбели волн и убаюкать своей мертвенно-сладкой песней, то он бы остался с ней здесь навсегда. Если бы капитан знал, что она мечтает об этом, он бы не держал за пазухой горсть поздней клубники для неё. Но капитан не знал. Капитан, чувствовавший себя последним кретином, обещавший себе больше никогда, ни за что, все равно, ведомый невесть какими духами, тайком от верной команды в последний час на суше шёл на поиски чёртовой красной ягоды, которую она (и как он только запомнил) так любила когда-то. И с трепетом влюблённого пятнадцатилетнего юнца менял её на поцелуй холодных голубых губ. Самое страшное, что капитан каждый раз знал, что снова вернётся разве что с парой трупов на совести и кладом ракушек в трюме, и все равно пускался в путь. Самое страшное, что капитан знал: даже не будь у неё его сердца, он, ведомый звездой на букву «А», все равно шёл бы за ней — к ней. Что влекло его, капитан предпочитал не думать: лишние мысли в таких делах губят быстрее шпаги. И когда солёный вкус её бесчувственных — теперь — губ исчезал на его губах, а от клубники оставалось лишь пятно на его пожелтевшей рубахе, он слышал: — Возвращайся, капитан. И хвост мелькал в шепоте тёмных вод. Капитан, вам стоит осмотрительнее выбирать, кому доверить свое сердце в следующий раз: мёртвые невесты и морские дьяволы так себе союзники в таких делах. Впрочем, капитан, быть может, если бы вы попросили, она и вернула бы вам вашу драгоценность. Но капитан не просил. Ведь тогда капитан едва ли нашёл бы повод тащиться в очередную даль ради одной пусть и ужасно манящей, но почти потерявшей себя русалки. В её глазах теперь лишь соль, брызги и прозрачная пустота. Однажды ниточка прервется. Однажды сдохнет последний пёс на Тортуге, помнивший ласку его руки, и последний нищий, помнивший его славное имя. Однажды жемчуг на её шее станет одной бусиной богаче.