Несвятой в Valentino

– Хен, завтрак на столе, – Чимин в который раз безуспешно пытается докричаться до старшего, а потом, насупив брови и губы надув, маленьким ураганчиком несется в спальню. – Хен! Юнги! Вбегает и тут же осекается, замолкает, а потом тихо-тихо, с мягкой улыбкой: – Завтракать. В небольшой уютной Чиминовой спальне тепло и тихо. Густой, любимый обоими полумрак, разбавляется лишь слабым светом стоящего на полу ночника. Чимин подходит к кровати слева – Юнги с их первой ночи неизменно спит на левой половине. Кровати. Или дивана. Или надувного матраса, наскоро расправленного на полу, потому что хен замечает однажды шутливо, что на такой поверхности у них еще ни разу не было, а Чимину безо всяких шуток в момент становится интересно попробовать. И «дегустация» выходит что надо. У них почти всегда такая и выходит. И не в матрасе, наверное, дело, и не в кровати. Не в горизонтальном и вертикальном, мягком и жестком. А в том, что двое просто не двое. Но давно уже одно. Чимин задумывается: – Нет, все-таки двое. Две половинки, – вздыхает, тихонько смеется. – Одного целого. Парень опускается бесшумно на мягкий коврик около кровати. Смотрит на пару. Юнги, что редко вообще бывает, лежит на спине, хотя обычно любит клубком свернуться. И Чимин так любит. И закатиться под бочок старшему. Или к спине его прижаться. И так заснуть, а проснуться… Пусть не в объятьях, пусть не телом к телу, главное – рядом. Далеко не всегда они новый день встречают вместе, но когда получается, не только их ночи бесценны, но самое неприветливое, угрюмое утро – ярче и теплее. Даже если оба поначалу хмурые, взъерошенные и не готовые начинать сложный, наполненный множеством разнообразных дел и мероприятий день. Парни к зеркалу в ванной подходят, смотрят на себя, потом в глаза друг другу. – Гляжусь в тебя, как в зеркало, хен. – Это сближает, Чимина. Смеются. Младший ерошит волосы старшего, касается кожи головы мягко, и Юнги урчит, как огромный довольный кот. А Чимину эти звуки слаще любой музыки. Так-то Юнги, в самом деле, не очень тактильный да вдобавок не слишком общительный перс. У него для большинства знакомых, а уж незнакомых тем более, вход в личное пространство – по пропускам через полуоткрытую пару раз в год ментальную дверь. Для пятерых самых близких друзей Мин ежедневно в открытом доступе. Для Пак Чимина – двадцать пять часов в сутки, восемь дней в неделю. За исключением тех периодов, когда Юнги необходимо абсолютное одиночество. Для перезагрузки. Эмоциональной, творческой да и физической тоже. Чимин не сразу понял, но едва Юнги попросил довольно прямолинейно, принял. Хоть и огорчился, и огорчение спрятать не смог. – Я надоел тебе хен, ты устал от меня? – спросил и голову, и плечи опустил, на пороге Юнгиевой квартиры появивишись после того, как старший не один час игнорил его звонки. Так-то день был выходной, субботний, и накануне двое не договаривались ни о чем, никаких совместных активностей или ленивостей не планировали. Накануне Тэхен с Чонгуком пригласили Чимина в кафе, а Намджун в субботу в Музей современного искусства. Пак согласился на то и другое и пятничным вечером ушел из офиса, не поговорив с Юнги: у того какая-то встреча важная образовалась внезапно. А утром хен просто прислал эсэмэску, сообщив кратко, что ему надо побыть одному. Чимину же надо было узнать подробно, почему. Он кое-как, одной своей внешней оболочкой, выдержал три часа в музее с Джуном, набирая безрезультатно время от времени Юнги, мысленно же с ним пребывая неотрывно. А потом двинул к Мину домой, чтобы из его уст услышать пришедшее вдруг в голову убийственное, но показавшееся самым правдоподобным и очевидным объяснение: Юнги устал от Чимина, от их вместе. Младший – зачем рубить хвост по частям, плохое оттягивая, – так и спросил-выпалил напрямую, едва увидел на пороге квартиры хена. И замер, напрягся всем телом, моральный удар держать приготовился. Даже подбородок еще больше заострился, кажется, и взгляд стал острым, колючим, и губы пухлые сжались в полоску напряженно-узкую. Юнги же, увидев и услышав мелкого, обхватил его лицо мягко ладонями и так же мягко: – Устал от тебя? Не говори так никогда, ладно. Ты прав лишь в том, что я действительно устал. От суеты, бесконечных разговоров, многолюдства, темпа бешеного, в котором мы варимся изо дня в день. И от себя, живущего в этом ритме, принимающего его почти безоговорочно. Не думай, что я настолько неблагодарен. Это был мой выбор, это одно из условий нашего успеха. Но чтобы продолжать, мне нужна перезагрузка в абсолютном одиночестве и максимальной тишине. Если бы я мог полностью отключиться еще и от самого себя, своих мыслей, эмоций хотя бы ненадолго, я бы сделал это в момент. Сбросил себя до заводских настроек. До листа чистого. Неужели, тебе не хотелось никогда так же? Чимин отмирает, плечами пожимает, не то соглашается, не то не понимает. И, кажется, не верит. А потом тихо-тихо, едва слышно, голову опустив: – Но мы ведь и так не каждую ночь, не каждый вечер вместе, – выпрямляется, мучительно натягивает неискреннюю полуулыбку на губы. – Хен, я понимаю все… Кивает, поворачивается торопливо, потому что слезы торопятся тоже, уже жгут глаза солью, ресницы тяжелят, Чимин же не хочет, чтобы Юнги видел его слабость. – Цыпленок, – Юнги в два шага нагоняет, прижимает спиной к груди, шепчет в маленькое ушко, – вижу я, как ты понимаешь. – Глупая влюбленная курица… – Чимин всхлипывает, а Юнги поворачивает резко, обнимает одной рукой крепко, второй слезинки снимает с ресниц, вздыхает. И очень мягко: – Цыпленок. Нежный, упрямый, – и очень серьезно: – Любимый. Самый любимый. – Упрямый цыпленок, – Чимин повторяет на автомате. – Любимый цыпленок, – Юнги повторяет тихо. Младший замирает, небольшие глаза огромными становятся, и недоверчиво, робко: – Любимый? Любимый… Только молчаливый кивок в ответ, только мимолетное касание теплыми подушечками пальцев влажно-липкой щеки. – Любимый, любимый, любимый… Слово, которому тысячи лет. Слово, которое у Чимина в лексиконе столько, сколько он помнит себя. Но донсен повторяет его, будто впервые услышал. Да так и есть: от Юнги – впервые. И Чимин пробует, смакует. И ему нравится. Так невозможно, непередаваемо нравится. – Хен, правда? – Правда. – Ты никогда не говорил раньше. – Ты никогда не говорил, что я устал от тебя, – и улыбается, и вздыхает. Чимин прижимается на секунду и прижимает, касается сухих, теплых губ солеными, чуть влажными «лепестками». – Ты тоже мой самый любимый, хен. Поворачивается, идет по направлению к лифтам, понимая, что первую прививку любви получил сегодня официально. Она не спасет от одиночества, но легко поможет справиться с ним. Юнги молчал о любви до нынешнего дня, но так красноречиво. Милыми подарками, искренней заботой – свежим вкусным завтраком или работой ночным водителем, когда после репетиций длительных оба валились с ног, но не шофер компании, а Юнги за руль садился и вез Чимина домой, потому что знал, как рад будет этому младший. И вдвойне рад, когда вдвоем к хену или вдвоем к Чимину. Юнги молчал о любви внезапными сюрпризами-поездками, а то и полетами на денек-другой в какое-нибудь красивое тихое провинциальное местечко, где шанс остаться неузнанным при минимальной маскировке был высок. Где можно было просто гулять спокойно по тихим старым улочкам и паркам, сидеть в крохотных кофейнях, молчать или говорить, и пальцами хоть ненадолго переплетаться вне гостиницы, и телами на часы, на ночи в ней. Забота, ласка, нежность, внимание. Но слову люблю, как и чувству этому, все равно нет никакой замены. Оно одно такое. Слово. И чувство одно. И если искреннее, настоящее – самое важное. Оно и во взглядах тоже, и в первых робких, поначалу кажущихся случайными, прикосновениях было. Крохотным семечком упало в сердца и души обоих, проросло и вот – распустилось. И оба все равно молчали. Хотя прикосновения давно не были случайными, но робкими и нежными оставались. И дразнящими, страстными, чувственными, интимными были теперь тоже. И любовь тел была, но тогда две души еще и сказали о ней. И не только Чимин, Юнги получил свою прививку любви. *** Чимин взглядом ласкает лицо Юнги. А тот, спавший беззвучно, начинает теперь тихонько посапывать. Фигурные ноздри раздуваются сильнее, и губы чуть приоткрываются. Чимин невесомо касается их своими – и снова раздается лишь едва слышное, ровное дыхание. И любимое лицо такое расслабленное, спокойное сейчас, и небольшая капризная вертикальная складочка между бровей почти разгладилась, и милые лучики-морщинки, что бегут от наружных уголков глаз, когда хен смеется, не видны тоже. А вот крохотные любимые родинки на носу и левой щеке, и шрамики от ветрянки, что почему-то так старательно прячут под слоем грима стилисты, а профессиональные фотографы в специальных программах подчищают, заметны сейчас. И Чимин вспыхивает вдруг, сердится: эти милые отметинки – живые, настоящие. И они тоже о Юнги. О том, что он не только айдол, но, прежде всего, человек, который имеет право на такие вот несовершенства. Совершенные для Чимина, любимые им. На любые несовершенства вообще имеет право. – Любимые… Любимый, – шепчет на грани слышимости, касается на грани осязания родинок и шрамиков. А потом снова вспыхивает внутри: «Пусть прячут, пусть! Пусть все это только мне принадлежит, моим будет. И только я смогу и буду касаться. Взглядом. И губами, и пальцами. Любимый мой». *** О, эти дурацкие рамки условной идеальности айдола! Его образа, характера, поведения. Чимин тоже выбрал их когда-то добровольно, но иногда они давят невыносимо, не дают расслабиться, быть собой. Даже если нет мероприятий, интервью, съемок, камер, никого, кажется, нет вокруг. Потому что «нет» в случае айдола не равно нет в действительности. Потому что всегда найдется кто-то, кто узнает и снимет исподволь. В кафе, на улице, в модном бутике или небольшом продуктовом магазинчике. И как распорядится этим – одному Небу ведомо. Что-то высокорейтинговое на таких фото и видео едва ли будет, но и мимолетное, всего-то пальцами, прикосновение к губам, и чуть более долгие объятья, и шепот на ушко, можно представить и откомментить, как что-то значимое. Ведь это не фансервис, не «бомбочки», но случайно подсмотренная тайная жизнь айдолов, подводная часть айсберга, которую многие хотели бы обнажить максимально и рассмотреть детально. И то же дружеских закрытых вечеринок касается, когда можно, кажется, наконец расслабиться по-максимуму, выпить и напиться, и беситься, и спорить, и орать, и смеяться, и плакать тоже. Вести себя не как айдол, но как обычный человек навеселе, на полном расслабоне в отрыв уходя. И вот уже айдол не вписывается в рамки, нарушать их смеет. И всегда найдутся моралисты, которые начнут истерично вопить или с оскорблённым видом горестно стонать из всех утюгов: – Недостойны. Запятнали себя. Подорвали доверие Арми. Оскорбили фанатов. Казнить, нельзя помиловать. Внутреннее, личное, не предназначенное ни для чьих посторонних глаз, но попавшееся на глаза человеку, истинно лишенному даже крупиц морали, станет общественным. Даст повод унижать, травить, гнать. Таким же моралистам без капли морали в действительности. А Чимин, как и все мемберы, не может при этом ни понять, ни объяснить еще один момент парадоксальный: именно их соотечественники бывают яростнее и беспощаднее интернациональных Арми. *** Казнить, нельзя помиловать. Любимый парень Пак Чимина Мин Юнги на эшафоте презрения, травли, ненависти провел не один месяц. Его казнили раз за разом. Убивали медленно. Унижали беспощадно. Ломали публично. Смаковали долго, вдумчиво, с каким-то ненормальным наслаждением его ошибку. Его душевную боль и бессилие с наслаждением пробовали. Все заслуги Юнги, его победы, достижения, талант, творчество, благотворительность были забыты одним августовским днем. Ошибку, от которой в физическом смысле пострадали только его колени, раздули до преступления вселенского масштаба. И никакие многократные извинения Юнги не могли заткнуть «поборников правды» и сторонников больной и неидеальной в своей идеальности идеи: айдол должен быть совершенен во всем и всегда. Семь дней в неделю, двенадцать месяцев в году. На сцене и вне ее. Он, в каком-то смысле, вообще не принадлежит себе, пока длится его творческая жизнь. Он должен соответствовать. Он должен быть безукоризненным. Он без конца кому-то что-то должен. И СМИ, которые еще вчера пели Юнги дифирамбы, поливали теперь его грязью. То пафосно, напыщенно, то горячо, эмоционально, но так, чтобы как можно больнее и глубже. И лишь немногие вступились. Чимин узнал вечером, набрал, едва появилось свободное, уставом означенное, личное время, а значит, и доступ к телефону. Он, прочитав, вспыхнул поначалу, рассердился и все повторял беззвучно-раздраженно, то кулаки сжимая так, что костяшки, казалось, прорвут кожу, то стуча кулаком одной руки в напряженную раскрытую ладонь второй. «Ну чем ты думал, хен? Как мог так облажаться, так подставиться? Ну почему этот путь до дома нельзя было пройти пешком? И что теперь? Как можно замять случившееся? Как остановить этот, уже льющийся на тебя поток грязи? Да, адвокаты компании сделают все невозможное… Но через что придется пройти тебе самому? Через что ты уже наверняка проходишь? О чем, черт побери, ты думал, взобравшись на этот самокат долбаный? Глупый, мой глупый любимый хен!» Чимин набирает Юнги, понимая, что тому, наверняка, плохо сейчас, очень плохо, но осознавая при этом, что сам кипит от напряжения, что выплеснет его сейчас на старшего. Задаст вопросы, на которые ответов не будет, спросит просто, чтобы стравить пар. А потом будто щелкает в голове что-то. И так стыдно в момент становится, и если есть теперь место раздражению, то на себя только. И хочется бросить все нафиг, слинять из части и любой ценой быть с Юнги рядом. И всем злобным сукам, что на его парня тявкают, заткнуть пасти. От ярости, от ненависти целого мира уберечь любой ценой. Поддержать, помочь. В любовь, как в пуленепробиваемый кокон, спрятать. Пока не найдет выход и не утихнет в отдельных людях звериная злоба. Мобильник срабатывает – и устало, с едва заметным вздохом, с тоскливым смешком: – Да, Чимина… Ну, что скажешь? *** «О чем, о чем, черт побери, ты думал? Мой любимый донсен». То, что давно и, казалось, надежно упрятано на подкорку, в сознании всплывает. У Чимина проблемы с вокалом. На концерте он опять не взял нужную ноту, у него опять задрожал и едва не сорвался голос, ему опять не хватило дыхания. А ведь он больше и чаще всех занимается с педагогами по вокалу, прислушивается к каждому совету, выполняет все требования. Он репетирует без конца: дома, в машине, в любом месте, где не будут мешать ему, где он не помешает. И вот, все отлично получается, а потом, в момент, его уникальный, узнаваемый, покоривший миллионы голос играет против него же. Чимин будто теряет с ним связь, перестает контролировать и направлять, и голос теряется. А Чимин – перфекционист до мозга костей, до каждой гребаной клеточки. Он несравнимо меньшие недочеты в работе и вне ее себе простить не может. Он часто из мухи не слона, динозавра делает. И пока придет в себя, успокоится, поймет, что не все так страшно, попереживать и подергаться успеет по полной. Но тут вообще ситуация особая: одно дело самому подставиться. Другое – из-за собственного проеба подвести всех парней. Хотя шестеро, каждый в силу своего темперамента, убеждают его то мягко, то жестко, то спокойно, то эмоционально, но искренне, что проеб – однозначно не в тему определение, что у каждого из них такие ситуации случались, что голос после серии концертов просто устал, как и сам Чимин. А он, так и не отпустив ситуацию, возвращается из дэнс-класса с очередной персональной репетиции поздно вечером по пустым, гулким коридорам компании и слышит в паре метров за углом обрывки разговора: – Пак? Да какой он вообще певец? Ему в подтанцовке место, вот там бы действительно блистал. – Танцует настолько же хорошо, насколько плохо поет, – соглашается собеседник, и Чимин слышит, как двое удаляются в сторону лифтов, боясь, чтобы они не услышали, как громко, гулко, бешено колотится его собственное сердце. Парень дожидается пока голоса смолкнут, закусив губы, слезы смахивая с глаз, направляется вниз. Он только что услышал правду, о которой и сам знал. Вот она, настоящая, а не те сопли розовые, что, жалея Чимина, любя его, выдают ему мемберы, преподаватели, Бан-ним, стафф и миллионы поклонников по всему миру. Телефон срабатывает – Юнги. Пак сбрасывает. Мин тоже врет вместе со всеми. Чимину дали шанс несколько лет назад, взяли его в группу. Последним взяли, до последнего сомневались. И вопрос был именно в вокальных данных. И Чимин несколько лет, правда, работал на пределе сил, чтобы быть достойным. Но если в танце он, в самом деле, бог, то вокал…  Неужели, его вокал никогда не будет хоть сколько-нибудь хорош? Тысячи восторженных отзывов Арми, очевидная симпатия музыкальных критиков и коллег-музыкантов из многих уголков мира. Поддержка шестерых и особенно – одного из них. И все это перечеркивают в моменте слова незнакомца, отправившего Пака блистать в подтанцовку. И парень не знает, как перестать их слышать и ощущать их удары, что, подобно молоту отбойному, по сердцу и душе колотят безжалостно. Юнги снова звонит, Чимин снова сбрасывает. В лифте маску натягивает до самых глаз, а кепку любимую черную – до бровей. Ночному секьюрити желает спокойного дежурства и выходит, не замечая, что тот вслед ему заинтересованно смотрит. Чимин-щи, очевидно, расстроен чем-то, голос хрипловатый и, кажется, в нем слезы слышны. Охранник из-за стойки выходит, направляется на улицу, закуривает, видит, что молодой мужчина садится в машину, отъезжает, но спустя минуты возвращается, паркуясь напротив офиса, у круглосуточного бара. Охранник знает это заведение – небольшое, уютное, очень дорогое и в смысле репутации безукоризненное. Мужчина тушит, так и не докурив, сигарету, возвращается на рабочее место. *** Юнги безрезультатно набирает Чимина раз за разом – младший давно уже должен быть дома. Но городской молчит, а звонки на мобильник Пак то игнорит, то откровенно сбрасывает. Юнги с обеда сегодня не был в офисе, а вечером планировал поработать в домашней студии. Но перед этим с мелким пообщаться. Чимин после концерта последнего накрутил себя безосновательно. Да, было пару моментов, где не дотянул, не взял, не вытянул. И уже на сцене, Юнги заметил тотчас, внутренне кис, потому что был неестественно, лихорадочно оживлен и возбужден, и улыбался невпопад, и глаза сияли ярче не от света софитов, но от старательно сдерживаемых слез. И ведь сколько уже раз Юнги говорил донсену, что все они рано или поздно ошибаются. И это не только вокала касается, по жизни так. По той простой причине, что они, ну надо же, все равно и прежде всего – люди. А потом уже артисты, музыканты, звезды, айдолы. И подлинное уважение, и истинная любовь фанатов – помнить об этом тоже. И о праве ошибаться помнить. И огромная часть Арми помнит и любит, и поддерживает. Но да, есть и исключения. Да где их нет. – Чимин, ну скажи мне, кто из нас, проколовшись в момент выступления, не переживает? Но так загоняешься только ты, Цыпленок, – хен по сторонам оглядывается, пухлые пальчики сжимает, в лицо смотрит и едва слышно. – Любимый Цыпленок. Самый талантливый, самый лучший. И Чимин улыбается, и, кажется, верит. И сейчас это, в самом деле, Юнги только кажется, и он проглатывает эту ложь. Хотя уверен, что почти научился чувствовать и читать то, что истинно в душе его парня происходит. Юнги снова бесполезно звонит Чимину. Первый час ночи. Окна квартиры младшего темны, и секьюрити-консьерж на вопрос Мина отвечает, что господин Пак не возвращался еще домой. Мин решает отправиться в офис: ни один преподаватель по вокалу не задержится на работе в такое время, но вот в дэнс-классе Паку никто не помешает вкалывать на внеурочной соло-репетиции. Заходит в многоэтажное здание компании в половине первого, ловит на себе воспитанный, незаинтересованно-приветливый взгляд охранника, здоровается, проходит к лифтам, а потом возвращается. – Скажите, кто-то из шестерых моих коллег есть сейчас в здании? – Господин Пак оставался последним, но около часа назад покинул офис, – секьюрити замолкает, мнется, ловит встревоженный взгляд Юнги. – Он в баре напротив. Во всяком случае, заходил туда около часа назад. Юнги выдыхает с нескрываемым облегчением, которое очень хотел бы скрыть, благодарит, выходит на улицу в тот момент, когда на противоположной ее стороне Чимин, не вполне уверенно держащийся на ногах, открывает дверь своей машины и тяжело плюхается на водительское сиденье, тут же запуская двигатель, фары включая. Юнги успевает пересечь неширокую улицу и ухватиться за ручку двери авто, когда младший, к счастью, плавно трогается с места. Но Мин не удерживается все равно, на асфальт падает. Чимин лупит по тормозам, открывает дверь, замирает, а потом, поняв, кто перед ним, голосом, просевшим в момент, хриплым, рваным, в котором, замешанные на алкоголе, страх и невероятное раздражение в клубок смешались: – Какого хрена, хен?! Какого хрена ты творишь?! Юнги пальцами одной руки проводит по сильно оцарапанным ладоням, снимает с зудящей кожи песчинки и пыль дорожного полотна и негромко, ровно, но так выразительно, что каждое слово – как выстрел: – Какого хрена ты творишь, Пак Чимин? – вздыхает устало и глазами – в глаза, только во взгляде нет раздражения и ярости. – Домой еду, отвали и не делай вид, что тебе, крутому продюсеру, гениальному рэперу и музыканту, до посредственности, годной только на подтанцовку, есть дело. Я ухожу завтра из группы… Отвали… Дверь захлопнуть подрагивающими пальцами пытается, педаль газа на холостых выжимает, заставляя мотор реветь бешено. И сам готов зареветь, кажется. А Юнги не дает закрыть, и пальцы у него не дрожат, а что внутри клокочет все от раздражения, ярости, злости, Чимину знать не обязательно. Хотя не донсену то, другое и третье предназначено, но тому, кто – Юнги чувствует – наговорил Чимину хуйни всякой. Пак и так пару дней не в себе и не в ладах с собой, а тут, похоже, кто-то вдобавок еще по его ранам душевным прошелся ядом слов. Но это Мин позже выяснит, а сейчас он мысленно благодарит Небо за то, что успел, пока этот придурок… этот Цыпленок, его парень любимый не успел в таком состоянии души, тела и разума уехать с парковки. И вот куда бы он приехал? Как бы до дома добрался? А если бы полиция тормознула севшего за руль выпившего айдола, мировую звезду, любимца миллионов Пак Чимина? Он бы в таком дерьме был, никакие адвокаты не отмазали бы, никакая фанатская любовь не спасла. Скандал невообразимых размеров, конец репутации и карьере, а у компании огромные финансовые потери. Юнги представляет всю эту картину безрадостную и снова беззвучно шепчет Небу слова благодарности за то, что успел. Склоняется над парнем, который сидит, ладонями в лицо уткнувшись, говорит спокойно, мягко: – Чимин, перебирайся на пассажирское, отвезу тебя домой. – Я сам в состоянии, – острым, злым всхлипом. – Чимин, ты в состоянии сейчас только вляпаться в какую-нибудь серьезную проблему. – В столб близлежащий… – И весь фандом в столб, о парнях просто не говорю. И ты не говори ерунды, пересаживайся. – Я бездарность, мне только в подтанцовке место. Юнги руку протягивает: – Давай, моя любимая бездарность, выходи. Завтра поговорим. А сейчас домой. Ко мне домой, Цыпленок. Чимин всхлипывает, но не сопротивляется больше. Юнги устраивает младшего на пассажирском сиденье, садится за руль. Двое в молчании проезжают пару километров, и... машину тормозит полиция. Проверка документов. Простая формальность, которая превратилась бы в катастрофу, будь за рулем Чимин. Юнги будто предвидел. У него и у его парня, наверное, самые лучшие в Небесном мире ангелы-хранители. Или один на двоих. Юнги протягивает удостоверение и через полминуты уже едет по направлению к дому. А Чимин, протрезвев в момент, ладонью рот прикрывает и, раскачиваясь взад-вперед, скулит тихонько, а потом все громче, и вот уже слезы градом, плач, рев, истерика. И сквозь рыдания, раз за разом: – Прости, Юнги, прости. Спасибо, ты же спас меня… От такого позора спас… Да что я, ты парней спас, компанию. Небо! Что бы было, если… Задыхается от ужаса и «прости», и «спасибо» – нон-стопом. А Юнги останавливает машину на маленькой полутемной парковке. На пассажирское сиденье к Чимину пересаживается, прижимается тесно и прижимает, и не прячет волнение, боль и страх: – О чем, черт побери, ты думал, мой любимый донсен? – но это вопрос, на который он не ждет ответа, который не повторит никогда больше, а озвучив сейчас, злится на себя очень, потому что знает: Чимин долго еще будет купаться в вине, ненавидеть себя, не прощать, мучиться. И лишь один в этом плюс: он – слишком старательный и умный ученик, и не повторит такую ошибку никогда больше, потому что это в его силах. А Чимин, когда проснется утром, опухший от слез, снова прокрутит в памяти то, что случилось, а точнее, не произошло, ночью, представит еще раз, во что могли ему вылиться нескольких шотов коньяка и будет долго сидеть молча, вздыхая тяжело-горько, мысленно благодаря Высшие силы и любимого парня за помощь. Юнги же заварит свежий крепкий кофе и таблетку аспирина принесет. И потащит на кухню, и будет молча сидеть рядом. И Чимин расскажет об услышанном в коридоре компании разговоре, о том, что эти слова, особенно после тех неудач на концерте, совсем раздавили его, свою веру в себя. А Юнги вздохнет, усмехнется невесело и в каждом слове его горечь и уверенность сплетутся тесно: – У тебя не получится, ты – ничто. Знаешь сколько раз я слышал о себе подобное. Можно было сдаться и опустить руки от таких слов. Но для меня они стали мотивом. Я рос и продолжаю расти как человек и музыкант благодаря такой вот грязи, Чимин. Я знаю, что все люди разные, и то, что для одних служит мотивом, других может убивать. И все-таки, вспомни самое простое и очевидное: тебя искренне любят и поддерживают миллионы. Перед тем, как ты стал седьмым мембером, каждого из нас, не ставя при этом в известность остальных, спросили, хотим ли мы видеть тебя в группе. Сомнений, мы потом уже говорили об этом, не было ни у кого. Тебя, Чимин, не смущает такое единодушие? Или слова урода, который кормится, зарплату получает и за твой счет, твой пот, физические и эмоциональные травмы, важнее и значимее, чем наши? А ты не думаешь вообще, что вот эта грязь продиктована банальной завистью? Чимин молчит, губы закусывает до крови, но глотает эти слова любимого, как бальзам целебный, а Юнги самые эффективные, самые нужные «капли» добавляет в конце. – Чимин, ты же знаешь, твой голос – самый лучший, самый любимый для меня, – и чуть лукаво, очаровательно, как только он один и умеет, улыбается, и сексуальная хрипотца, и нежный бархат переплетаются в голосе. – А если это еще и спальня… Мне кажется, что самые идеальные, самые охеренные ноты ты берешь именно там. И Чимин, наслаждаясь, в спальне Юнги берет их уже спустя час, пока Юнги с не меньшим наслаждением берет Чимина. А потом оба снова молчат о том, что было и могло быть. И Юнги не упрекает Чимина, знает, что Пак с самокопанием и обвинениями в собственный адрес справится сам на высшем уровне. Юнги просто поддерживает – словами, действиями, ненавязчивым вниманием и молчаливой любовью. Он по-прежнему нечасто произносит это слово. Но Чимин знает, что Юнги любит. Просто любовь хена не только и не столько в словах, но в поступках и действиях. *** – Да, Чимин… Ну, что скажешь? – Скажу, что хочу быть рядом, поддержать, защитить. Хочу разделить с тобой весь негатив, всю боль себе хочу забрать! Скажу, что люблю. Молчание. – Хен? – Спасибо, Чимин. Я думал услышать другое. Ждал, что упрекать и осуждать будешь. – Не мне осуждать тебя, Юнги. Ты спас меня когда-то от огромной глупости и ни разу не упрекнул, был рядом, помогал и поддерживал. – Но я ведь, в самом деле, накосячил. И, кажется, что наказание будет несопоставимо жестче, чем нарушение. Адвокат предположил, что кому-то, возможно, это было на руку. Что полиция не просто так оказалась рядом. – Как бы я хотел быть рядом, Юнги. – И я бы хотел этого. Может, и не накосячил бы, не вывалял в грязи, – с горькой иронией, – святой айдольский образ. – Святой ангельский, – Чимин смеется тихонько. – Хен, ты ведь сам говорил мне не раз и не два, что мы не святые… не айдолы, но прежде всего обычные люди. И те, кто любят нас, такие же обычные, примут твои извинения. Уверен, что сделали это еще до того, как ты извинился. И ведь они уже переживают и волнуются за тебя. Ты видел Твит, комменты на Виверс? А тот, кто осудит… – Уже осуждают, Чимин. – Хен, помнишь, – Чимин загорается, – ты сказал однажды: «В конце концов, они все равно осудят меня, так что пофиг». Вздох. – Не пофиг, Чимин. Боюсь, что не всегда пофиг. Молчание. – Я приеду, Юнги, при первой возможности. Но сейчас скажу: пройдет время, вся грязь схлынет, забудется. А ты останешься. Ты еще так ответишь всем хейтерам... Непременно ответишь. Но если уйдешь, я уйду тоже, – голос ломается, Чимин глубоко вздыхает, бесполезно пряча всхлип.   – Останусь, Чимин. Мы все останемся. И отвечу. И справлюсь, – и тоже вздох. – Как-то справлюсь, любимый. Когда-то справлюсь. Разговор заканчивается. – Люблю тебя, – шепчет Чимин, прислонившись к холодной казарменной стене, ведет невесомо пальцами по пустому черному экрану, не пытается теперь удержать бегущие из глаз горькие слезы. *** – Люблю тебя, – шепчет Чимин, положив руки на кровать, на теплое мягкое одеяло в уютной полутемной спальне, а потом ведет невесомо пальцами по суховатым, чуть приоткрытым губам Юнги, не пытается удержать бегущие из глаз сладкие слезы. Сладкие, потому что радость не может горчить, даже если слезами проливается. А потом нежность топит, лавиной, цунами все существо охватывает. И губы полные, влажные, чувственные накрывают губы любимого, смыкаются, посасывают. И вот уже Юнги отвечает сонным, медленным, ласковым поцелуем. А потом отстраняет младшего мягко, и хрипло, чуточку взволнованно: – Чимина, а губы и щеки почему соленые и мокрые? – Сладкие и мокрые. – Сладкие и мокрые, – Юнги на автомате повторяет поначалу, а потом улыбается и по-прежнему хрипло. – У нас время есть еще? Хоть немного? – Совсем нет, хен. Мы уже опаздываем везде, где только можно. – Понятно. Ну тогда ложись быстренько, – одеяло распахивает, тянет на себя мелкого. – На минуточку. И не трать время на возражения. А Чимин и не сопротивляется. Мостится рядом, на бочок укладывается, и Юнги на бочок. Ничего такого, просто телом к телу и пальцы переплести крепко. Их недолгое в моменте вместе. Сокровенное, счастливое. Для позитива, сил, энергии. И как доказательство того, что один принадлежит другому. С той самой ночи, с мокрого и сладкого. *** Между их первым разом и первой ночью – чуть больше двух суток. Девятого марта много лет назад Чимин днем пришел прямо в студию к Юнги, чтобы поздравить его с Днем рождения. Мин по традиции в этот день непременно с самого утра в ней запирался, на звонки не отвечал, эсэмэсками отписывался, благодаря за пожелания, и только к вечеру нарушал затворничество, чтобы в компании шестерых отметить очередную дату. Здесь же, в студии, или в каком-нибудь небольшом уютном ресторанчике. Без помпы, без пафоса, просто посидеть всемером. С друзьями. С семьей. Вот только Чимин не стал тогда ждать вечера. Он вообще не мог больше ждать. Правда или действие? Правда и действие. Чимин шел к Юнги, чтобы попытаться узнать правду. И победить. Получить подарок, став им. Или снять розовые очки, с глупыми мечтами попрощаться. Раньше попрощаешься – быстрее отболит. А пока еще есть немного времени для надежды. Чимин шел к Юнги, потому что не закипал уже даже, кипел. И все труднее было отводить взгляд, в котором и робость, и тоска, и нежность, и горечь. И вопрос. И ответ. Хотя Юнги не спрашивает ничего. Ни взглядом, ни словом. Но в его глазах тоже тоска и робость. И нежность в коротких, необходимых во время фото и видеосъемок, танцев, прикосновениях. А в недолгих разговорах на двоих – ничего личного. Но и не о личном говоря, Чимин голосом тела старшего порой будто нежным перышком касается. А бархатистая хрипотца Юнги рассыпает по коже младшего тысячи жемчужин крохотных и заставляет напрячь и свести бедра, и контролировать дыхание, иначе оно будет рваным, сбитым и неприлично-громким. И Юнги открыл тогда Чимину. Дверь в студию. И в собственное сердце, которое давно уже в ритме имени младшего стучало. И Юнги казалось иногда, что Паково тоже отстукивало: Юн-ги, Юн-ги, Юн-ги. А потом Мин требовал от себя прекратить желаемое выдавать за действительное. Вот только он не выдавал, все так и было. И бенто-торт, что в подарок принес Чимин Юнги, был вкусным и сладким. Но высшей сладостью в тот день для Мина стал Чимин. И Юнги для Чимина стал тоже. И потом уже, когда все случилось, они лежали на узком черном диванчике в студии. И хен прижимал нежно, и пальцами своими невозможными, длинными, чуткими музыкальными ласкал лениво шею донсена, и его мягкие теперь соски, и животик впалый, и пухлые пальчики. И Чимин постанывал нежно, высоко, довольно от той музыки, которую играл на его теле Юнги. А незадолго до этого другая была. Поначалу неуверенная, робкая, точно Мин не вполне осознал, что этот, так долго казавшийся недосягаемым, идеальный, совершенный «инструмент» ему принадлежит теперь. Давно принадлежать хотел. И старший имеет право трогать, пробовать осторожно, но с каждым касанием смелее. А потом жадно, голодно, алчно – так, чтобы слиться наконец, единым целым стать. И дарить, и получать в ответ безграничную нежность и несдержанную страсть. «Играть» особую музыку на этом прекрасном теле. И в нем. И чтобы сам Чимин звучал для хена тоже. Рваными, то рычащими, то нежными, стонами, и вскриками, и дыханием сбитым. И чтобы на пике – имя того, кто играл, имя Юнги звучало. И сам он, дойдя до высшей точки, выстанывал жарко-жадно, хрипло, с отчаянной верой и все еще не веря, имя того, кто под ним теперь замер, последние искры наслаждения ловя телом. А потом Чимин лежал тихонько, спиной прижимаясь к животу Юнги, ягодицами к его паху, и подрагивал плечами. И Мин коснулся тогда пальцами щек и губ донсена, и капли, что снял с кожи, поднес к своим губам. – Горькие, – тихонько засмеялся. – Сладкие, сладкие, сладкие, – возразил Чимин, всхлипывая. – Потому что с тобой сладко. И вдвойне от того, что я получил тебя, не веря, что это возможно. И Юнги прижимал крепче, и, шею щекоча дыханием теплым, повторял тоже: – Сладкие, конечно, сладкие. И ты сладкий тоже. *** Для каждого из двоих другая жизнь началась с того дня. С тем, кто стал тайной жизнью. На тонкой нити, на лезвии ножа. На стыке кажущейся игры, фансервиса, для внешнего мира и подлинного чувства для двоих. Но и фансервис игрой уже не был. И в этом была прелесть, и в этом была сложность. У них вообще много чего было. Это для других они звезды. А в жизни – обычная пара. Притирки и придирки, ссоры и непонимание, и расставание «навсегда», и после этого через часы или дни – навсегда вместе. И слезы, и смех сквозь слезы, и смех. Фейерверки и осколки. Цунами чувств и гладь, под которой чувства тоже. Спокойствие – не есть равнодушие. Но гармония, равновесие и особый внутренний уют. Они, кажется, знают друг о друге все. Чувствуют, когда хорошо и почему хорошо, когда плохо и в чем причина. Или понять пытаются. Чимину, правда, это больше надо. Его комфорт, моральный и физический, почти невозможен без комфорта пары. И лежа сейчас рядом с полусонным расслабленным Юнги, который поглаживает ласково его ладонь, дышит щекотно-тепло в изгиб шеи, Чимин ощущает вдруг, как на смену спокойной радости приходят раздражение, злость, бессилие. Чимин может контролировать свои эмоции, но по-прежнему не может отпустить их. Потому что тот тяжелый август так и не отпустил его Агуста. Не вполне отпустил. Как бы ни убеждал Чимина в обратном Юнги. Та ситуация, которая кому-то вообще показалась поначалу шуткой, которую обыграли в десятках смешных роликов с котом, самокатом и полицейскими, для Юнги обернулась травлей, попыткой сломать его публично. СМИ едва ли не преступника из него сделали, провели собственные «достоверные» расследования, вывернули все наизнанку, осудили и вынесли приговор. И каждый такой репортаж на телевидении, каждый кричащий, злой, хлесткий заголовок Юнги проживал и пропускал через сердце и душу. И это было очень, очень больно. И вдвойне от того, что этой болью он мало с кем хотел и мог делиться. Он не отрицал свою вину, но и того, что обрушилось на него после, понять не мог тоже. И Чимин не мог. А еще не мог забыть лицо Юнги, которого вызвали в полицию, но не сделали ничего, чтобы оградить его от журналюг-стервятников, от долбаной фотолинии, от унижения, которого хен не заслуживал. Чимин не хотел и не собирался смотреть эти сюжеты, но спустя месяцы сеть рандомно выплеснула ему на экран один из таких. И младший не смог отвести глаза, и замер, увидев, иссиня-бледное худое лицо Юнги, и фиолетовое под глазами, и сухие, сомкнутые плотно губы. И любимые родинки на носу и щеке, и все шрамики от ветрянки. Все, что скрывали визажисты и фотографы, было обнажено. Чимин хотел когда-то этого тоже, не понимал, почему надо прятать эти несовершенства милые, но в тот момент и их, и Юнги хотел укрыть ото всех. Забывая, что это, пусть и недавнее, но прошлое. И Юнги стоял перед камерами и под яркими вспышками объективов. И его душу бесцеремонным, беспардонно-подлым и злым любопытством журналисты пытались обнажить тоже. А он извинялся снова и отвечал на вопросы спокойно-хрипло. Но что подлинно стояло за этим спокойствием. Сколько боли, неуверенности, страха. «Закон – один для всех? Правда? – вопил, орал тогда Чимин беззвучно. – Но разве фотолиния не была его нарушением?! И если Юнги преступил закон, то журналисты сделали то же. И никто из них не ответил. Как и тот, кто дал им право находиться перед полицейским участком». Чимин звонил Юнги каждый день, поддерживал словами, больше не мог ничем. Поддерживал их будущим. Творческим, с новыми альбомами, концертами, туром. Их личным вместе и рядом. И банальным: – Все пройдет. – Все пройдет, Чимин. Хотя мне все еще непросто, очень тяжело иногда. Мне кажется, меня ненавидят теперь миллионы. Арми ненавидят. – Тебя любят миллионы, хен! И Арми во всем мире любят и поддерживают. Ну мне ли говорить тебе. У тебя ведь гораздо больше возможностей зависать в интернете, чем у меня сейчас. Вот и сиди, пожалуйста, больше и дольше. Только там, где хорошее, где поддерживают и любят. – Там и сижу. Но и хейт читаю тоже. Чимин вздыхает. – И я о себе читал. И это не только злило и расстраивало, но и мотивировало оттачивать то, что не давалось как следует, учило мириться с хейтерами, а скорее, забивать на них. В конце концов, хен, ты не золотая вона, чтобы нравиться всем. Не святой ангел. – Несвятой айдол, Чимин. Помнишь? – улыбается Юнги. – Обычный человек заплатил бы штраф, тем и ограничился. Никто не сек бы его прилюдно, не унижал… – Значит, Юнги, даже вопреки собственной теории, ты все-таки прежде всего айдол? – По-прежнему человек, Чимин. Но как объяснить это тем, кто видит во мне только айдола. Падшего. Чимин вздыхает: – Но мы ведь справимся, Юнги. – Конечно, Цыпленок. *** Проходит время, и ошибка Юнги, и все, что за ней последовало, кажется, остаются в прошлом даже для тех, кому невыгодно было прощать. Кто рейтинги и популярность повышал, втаптывая музыканта в грязь. Юнги давно уже ни перед кем не оправдывается и не извиняется, играет по своим законам. Его ментальная рана затянулась, но так и не закрылась полностью. А он – закрыл себя от журналистов. И это не слабость, не трусость, не месть. Он просто игнорирует тех, кто когда-то определенным образом не игнорировал его. Юнги знает, что большинство Арми скучают, терпеливо ждут и безмерно радуются любому его появлению, довольными комментариями взрывая сети. Юнги забыть не может, как горстка озлобленных Арми призывала выкинуть его из группы, устраивала виртуальные и живые акции с посылом подобным и траурные венки присылала к офису компании. – Это не горстка, Юнги. Это кучка, если ты понимаешь, о чем я. Кучка тех, кто только считает себя Арми, кто всерьез полагает, что мы ничего не потерям, если уйдут одного из нас. Для таких, бывших, настоящих и будущих, подлинные Арми вывели специальную BTS-формулу: семь минус один равно ноль. Тебя любят, Юнги. За тебя переживают и очень ждут. Не лишай миллионы поклонников возможности видеть тебя. Для них это счастье, а кучка... да пусть в собственном же дерь... яде захлебнется от бессилия. Юнги вздыхает и тут же улыбается: – Цыпленок, ты сейчас на кобру похож, шипишь будь здоров как. – Вот и слушайся, а то ужалю, ш-ш-ш-ш! – в самом деле шипит показательно, и вот уже оба смеются. И Юнги, в самом деле, нарушает постепенно свое затворничество: появляется на концерте Джина, а потом и на совместных с парнями лайвах, и даже несколько фоток в Инсту выкладывает. А спустя полгода после завершения службы выходит и в первый персональный эфир, с Тангом на руках. И вой хейтеров тонет в океане поддержки, восхищения, любви и тепла Арми. И эта любовь вдохновляет, придает сил и уверенности, и исцеляет потихоньку тоже. Как исцеляет, как неизменно поддерживает еще одна. Самая важная. Самый важный. Юнги завершает эфир, и Чимин забирает кота тут же, гладит по глянцевито-черному боку, на кухню несет к тарелочке с кормом. – Чимина, оставь Танга, у тебя же аллергия, – смеется Юнги, как только донсен появляется в комнате. – Да я лекарство выпил, – отмахивается, чихнув, младший, а потом хохочет. – Ты зачем кота столько времени по попе лупил? У меня до сих пор в ушах звенит, а он сейчас не вкусняшки лопает, а филей свой многострадальный вылизывает. Юнги не отвечает ничего, но привлекает Чимина резко, на бедра к себе усаживает, прижимается к груди грудью, к шее льнет губами, оставляя неяркий засос, по упругому заду хлопает мягко раз за разом. А парень хохочет: – Так вот чью попу ты представлял весь эфир, хен. Юнги не отвечает ничего, в глубокий поцелуй утягивает пару, в близость – жадную, горячую, исступленную. *** – Хен, – Чимин, обнаженный, полулежит на обнаженной груди Юнги, поглаживает мягко шею мужчины, – знали бы твои зрители, с кем и чем ты после эфира занимался. – Мне кажется, кого-то из них это даже порадовало бы, – улыбается старший, перехватывая и целуя теплую ладонь. – Так, может, расскажем всем, что мы пара. Представляешь, какой каминг-аут на фоне камбэка группы будет? – Ащ, Чимина, пожалей тех, кто и так верит в нас, как в пару. Кто-то ведь может и умереть от радости. А топ-менеджеры – от горя. Опорочим с тобой светлые айдольские образы, – задумывается и впервые смеется над прошлым искренне, – хотя я свой уже опорочил, так давай хотя бы твой побережем. – Между прочим, – морщит нос младший, выдает утрировано-капризно, – я первый предложил рассказать о нас с тобой. Так, знаешь, захотелось опорочиться. – Чимин, мне кажется, после концерта Джина в Кояне у нас с тобой и так грань между фансервисом и реальностью для фанатов все больше стирается. Я уж молчу о том, что у нас фактически фэмили лук тогда был. И вот скажи кому-то, что это чистой воды случайность, что мы, не сговариваясь, оделись настолько одинаково. При том что ты был в своем Dior, а я в Valentino. – Да первый ли раз хен. Сколько подобных ситуаций было. – Совпадений, Чимин. – Несовпадений, Юнги. Мы даже в таком, материальном, родственные души с тобой. И это не так важно, как то, что за эти годы научились лучше понимать друг друга и чувствовать боль и радость, и быть терпимее к недостаткам, и прощать ошибки. – И совершать по-прежнему. Тогда, в Кояне, помнишь, мы все время, больше, чем от нас требовалось по сценарию, были рядом – сидели, стояли, танцевали, слиняли вместе в ближайшее кафе. – И целовались в гримерке Джина, нарушая все вообще сценарии, потому что у нас давно уже есть свой собственный, – Чимин хохочет так, что глаза превращаются в две узенькие щелочки. – И я уж молчу о том, что было в туалете кафе, хен. – Ты тогда всякий стыд потерял, Чимин-щи, – строго говорит Юнги, и в глазах у него черти скачут. – Твой, видимо, вместе с моим потерялся, – Чимин не смеется теперь, говорит высоко, мягко, гладит старшего по белоснежной щеке. Юнги закрывает глаза, мычит негромко, с явным удовольствием, а Чимин смотрит на любимое лицо, целует родинки, шрамики, губы, касается недлинных угольно-черных густейших ресниц. Хен глаза открывает и снова тянет на себя донсена. – К моменту концерта мы не виделись больше месяца, я так соскучился по тебе, Чимин. – И я, хен. И все еще не могу поверить, что теперь так просто набрать тебя в любую минуту, не ждать месяцами встречи. И знать, что когда тебе плохо… – Мне хорошо сейчас, Чимини. – Со мной хорошо? – и так смешно, точно любопытный цыпленок, вытягивает шею, в глаза заглядывает. – С тобой… В тебе… Иди ко мне. *** Юнги и Чимин, не торопясь, заканчивают завтракать: менеджер позвонил обоим сорок минут назад, сообщил, что запланированное накануне отлета в Лиссабон интервью всех семерых откладывается на неопределенный срок, и у парней образовалось два часа свободного времени. – Может, стоило сказать Гону-щи, чтобы он не набирал тебя, что ты со мной рядом в постельке лежишь, любимый, – мурлычет младший, делая тотчас глоток чая, пока Юнги своим давится. – Чимин, обожаю твои экстремальные идеи, – откашлявшись, замечает Юнги. – Может, поделишься менее провокационной: сегодня в аэропорт что надевать собираешься? – Не знаю еще, – вполне серьезно отвечает теперь, словив недоверчивый взгляд Юнги. – Правда, хен. Через три часа мне домой привезут несколько комплектов одежды, буду выбирать между ними. – Мой Пак Dior Чимин, – Юнги поддразнивает мягко. – Мой Мин Valentino Юнги. – Как предсказуемо, мелкий. – Будет тебе и непредсказуемо, хен, – резюмирует тихонечко, но тут же переводит разговор. – А ты что надеть планируешь? – Маску, Чимина. Шапку и наушники. И что-то из Valentino, само собой, но еще не решил, наугад из шкафа вытащу. – Маску до глаз снизу, шапку до глаз сверху и опять понесешься быстрее всех, опустив голову, вместо того, чтобы идти с высоко поднятой. И улыбаться, и, может быть, даже рукой махать, – вздыхает, и невпопад кажется. – Ну Арми же не виноваты, сколько раз мы с тобой говорили… – Чимина, не виноваты. И ты не хуже меня понимаешь: я не от них бегу. – Понимаю, – кивает. – Скоро камбэк, альбом, концерт на площади Кванхвамун, мировой тур. Мы вернемся к Арми все. И я волнуюсь очень, но еще больше жду. – Мы все ждем, хен, но после прилета из Лиссабона я буду ждать еще и Дня всех влюбленных, лю… – хмыкает, – мой несвятой Валентино. – Потом задумывается, сияет: – Мой несвятой в Valentino. – Остряк, – Юнги поднимается, обнимает, – все, побежал. Увидимся вечером. – В машине, ага. У нас ведь одна на двоих, – кулачком в бок пихает игриво. – Машина, постель, – а потом гаснет в момент, и так тоскливо. – Может, и квартира будет когда-нибудь… – Look, who we are, we are the dreamers, – Юнги напевает тихонько Чонгуков хит, выходит за дверь, а Чимин потухший, грустный, молча смотрит ему вслед, и когда хен скрывается в холле, закрывает… не успевает закрыть дверь: Юнги рывком тяжелое полотно на себя тянет, а Чимина – к себе властно. – Мой хороший, будет когда-нибудь. Будем когда-нибудь прям совсем, все время вместе. Непременно. – Когда-нибудь, – тихим эхом откликается парень, утыкаясь в плечо старшего. *** Служебная машина паркуется рядом с подъездом. Водитель выходит, бросает взгляд на Чимина, на мгновения широко глаза открывая и улыбаясь, помогает уложить в багажник чемодан, пока Пак интересуется, едут ли они в аэропорт или за Юнги. – Юнги-щи в машине, но он спит. Заснул мгновенно, едва в авто сел, – водитель вновь смотрит на Чимина, и губы в улыбке растягивает. А в машине, глядя на Юнги, улыбается уже сам Чимин. Их с хеном образы схожи так, как если бы дизайнеры двух мировых брендов совместно подбирали своим амбассадорам что-то максимально похожее. Оба в черных пальто, свободных темных брюках и ботинках на высокой подошве с грубым скругленным носом. Только у Чимина они черные классические, а у Юнги черно-белые, полуспортивные. Огромные черные сумки обоих завершают гармонию образов. Но даже не это поражает сейчас Чимина. – Ну а это как возможно, хен? – парень шепчет беззвучно, стягивая с головы оранжевую шапочку PALY, в точности такую, какую держит в полурасслабленных руках спящий Юнги. И еще несколько, того же бренда, той же модели, лежат у Чимина в чемодане. Он хотел подарить их Юнги, когда они в Лиссабон прилетят. Машина паркуется напротив здания аэропорта, Пак будит старшего и быстренько выскальзывает из салона. Юнги выходит спустя минуту, уже в оранжевой шапочке, маске и наушниках. Оглядывается, замечая Чимина, и тот видит, как расширяются небольшие глаза. – Хен, – донсен улыбается, подходит так, чтобы между ними осталось хоть какое-то благочестивое пространство, если уж их внешний облик, несмотря на разные бренды, схож настолько, что не говорит, но кричит: фэмили лук. Только для Чимина это не новость уже, даже маленькая радость, а Юнги пока офигевает тихо. «И это ты, хен, еще о шапочке не знаешь», – младший смотрит на Юнги, закусывая губы, а тот головой качает, бурчит тихонько: – Застегнулся, февральская роза, быстренько! Что за фигня – и шея, и грудь голые. А шапка где? – Шапка тут, дедуля, – Чимин смеется, хлопает себя по оттопырившемуся карману, из которого выглядывает крохотный кусочек оранжевой ткани. – Какого хрена не на голове?! – парни стоят уже перед пешеходным переходом, что ведет к зданию Инчхона, перед сотнями камер и журналистов, перед фанатами и работниками аэропорта. – Я в самолете надену, – тихонько, невпопад, кажется, шепчет Чимин, ловя изумленный взгляд старшего и движение руки менеджера, стоящего на противоположной стороне. Значит, пора на регистрацию и в полет. Впервые за столько лет всем вместе. Даже если Юнги уже опередил шестерых. Они все равно теперь вместе. Всемером. И вдвоем. *** – Юнги, ваш почти одинаковый лук в сети не обсудил только ленивый, – рокочет Намджун, заглядывая в небольшой спальный отсек самолета, предназначенный для Мина. – Как вы умудрились только? – В первый ли раз, – Юнги надувает губы, выпуская воздух. – И в который уже раз я знать не знал, в чем будет Булка. – Как бы ни было – ваши фанаты в восторге. – В смысле Арми в восторге. – Арми в восторге, а те Арми, которые фанаты именно вашей сладкой парочки, вообще от вас без ума. Еще бы, опять приехали вместе. Опять одеты так схоже. – Мы приехали вместе, потому что живем рядом, – хмурится Юнги. – Конечно. Правда, я тоже рядом. Но почему-то не вместе с вами. – Ну так багаж троих в одну машину не влезет. – Ага, я вот себе так постоянно это объясняю. Правда, ты бы тоже мог поехать со мной, а Чимин отдельно. Ну да ладно, у меня дом еще дальше от твоего, чем дом донсена. Видимо, менеджеры считают, что такая логистика более удобная и экономная. Смеется, уходит, но спустя секунды возвращается, тараторит: – Ох, хен, вам бы еще шапки одинаковые и вообще – глаз не оторвать, какая гармоничная пара. Это кстати, комменты Арми. А кто я такой, чтобы не соглашаться с ними, – смеется, уходя. – Да ну тебя, – беззлобно шепчет Юнги, собираясь закрыть дверь в свое персональное маленькое купе. Он бы совсем не прочь был с Чимином в нем закрыться, но оборзеть до такой степени себе позволить не может. – Хен, – младший заглядывает и борзеет без всяких проблем: дверь захлопывает тотчас, – я на минутку. Пока Юнги собирается показательно гневается, достает что-то оранжевое из кармана худи, на голову надевает. И Юнги офигевает в который раз за вечер, а потом поворачивается на всякий случай в сторону вешалки, где его пальто и оранжевая шапочка. – Я купил несколько одинаковых моделей, хен. Мандариновые нам обоим, черную – тебе персонально. В Лиссабоне хотел подарить, – Чимин объясняет, не дожидаясь вопросов, но они все равно звучат. – Да как такое возможно? Что это вообще такое? – Юнги спрашивает тихо, в волосы густые отросшие запуская пальцы. – Это судьба, хен, – мурлычет Чимин, улыбаясь невозможно лукаво. – Наверное, – Юнги головой качает, а потом вспоминает, что еще один вопрос хотел задать мелкому. – В аэропорту, кажется, тебя жениться звали. Девушка кричала: «Чимин-оппа, женись на мне». А ты подкатил к ней и сказал что-то. – Юнги-хен, у тебя дополнительная пара глаз на попе? – улыбается донсен. – Мне мой охранник сказал, что ты подошел к девчонке этой и прошептал ей что-то, – бурчит старший. – Ревнуешь, хен? – спрашивает, ожидая колкости или шутки. – Ревную, – спокойно, искренне. Чимин присаживается рядом. – Я сказал, что не могу на ней жениться. Что уже женат. – С ума сошел! Зачем так провоцировать? Ты понимаешь, что сейчас… – Сказал, что женат на всех арми. Что мы все семеро на них женаты, пусть и в переносном смысле, – задумывается, вздыхает: – Не сказал вот только, что в прямом смысле сам едва ли женюсь. Но может быть когда-нибудь выйду замуж. Юнги молчит, прижимает к себе: – Может быть, когда-нибудь, Цыпленок. *** День всех влюбленных близится к завершению, когда Юнги забирает Чимина из его квартиры, в машину усаживает. Надевает на лицо плотную маску, на нос – очки, в которых особые стекла не пропускают ни единой крупицы света. – Где ты только взял такие, хен? – недовольно бормочет Чимин, крепко держа за руку теперь ведущего его куда-то Юнги. – Прилагались к сюрпризу, – смеется Мин, лицо которого тоже скрыто под маской, глаза – за темными стеклами очков, волосы – под черной шапочкой, подарком Чиминовым. Младший молчит теперь, понимает, что они зашли в помещение и на лифте поднимаются, а потом выходят из него. Еще пару шагов, тихий щелчок замка – и вот Юнги на голову Чимину надевает, кажется, шапочку. А маску и очки снимает. Парень стоит в просторном, неярко освещенном холле незнакомой квартиры. Оглядывается, не говорит ничего, лишь удивленный взгляд на Юнги бросает. Мин молчит тоже, жестом приглашая донсена идти дальше, открывая одну из дверей. Чимин делает шаг, тихонько охает, не замечая ничего вокруг, глядя лишь в огромные панорамные окна, из которых виден раскинувшийся внизу, сотнями огней переливающийся, сияющий Сеул, и тысячами небесных светляков освещаемое теперь чернильное небо. До него, кажется, ближе, чем до земли. Чимин отрывает взгляд от окна, оглядывается: уютная гостиная, в которой они находятся, совмещена с просторной, укомплектованной всем необходимым кухней. Вся эта лаконично-симпатичная обстановка нравится Чимину, вот только какое отношение к нему и к Юнги имеет? Помимо кухни и гостиной в квартире есть большая ванная и две комнаты, отремонтированные, но не обставленные. Чимин осматривает все без единого слова, а Юнги охотно поддерживает молчание. Наконец, открывает последнюю дверь. В небольшой светлой спальне – огромные панорамные окна тоже и большая, заправленная светлым же покрывалом кровать, и изящные стеклянные столики справа и слева от изголовья, и мягкие прикроватные коврики. Юнги подводит Чимина к стене, в которую встроено большое зеркало, обнимает. Оба в черных джинсах, темно-синих рубашках… оранжевых шапочках. Чимин только сейчас, кажется, вспоминает, что Юнги надел ему на голову шапку, когда они входили в квартиру. Но сам хен! – Ты же был в черной, когда забирал меня у подъезда. – Поменял, пока мой донсен сидел в особых очках, не видя ничего вокруг. – Но зачем это все? Шапочки? Квартира эта? Ты снял ее нам на ночь, Юнги? – Чимин спрашивает негромко и, кажется, разочарованно или расстроенно. – Посмотри еще раз в зеркало, кто там? – Юнги как будто не слышит. – Мы… – Просто мы? – Мы в очень похожей одежде, в одинаковых совершенно шапочках, твоей и… твоей. – И все это напоминает?.. – Фэмили лук, – шепчет, вздохнув. – Вот именно, фэмили. Я не снял эту квартиру, я купил ее нам, Чимин. Да, я не знаю, как часто мы сможем бывать в ней сейчас, но просто хочу, чтобы ты знал: у тебя и у меня есть своя, наша квартира. И когда-нибудь, пусть не через год, пусть через пять, десять или двадцать лет мы вернемся сюда вдвоем, насовсем вернемся. И будем жить, не боясь никого и ничего, и вместе гулять с собакой, и вместе, одновременно, носить Dior или Valentino, или что-то несравнимо более простое и уютное, и на великах кататься, и приглашать в гости парней. И не бояться ничего. И плевать на грязь, на оскорбления, на осуждение. – Неужели, такое время наступит когда-нибудь, хен? – Чимин прижимается к Юнги, и губы пухлые дрожат, и слезы на глазах. – Не то, не то, хен. Я... Я ведь не сплю. Мне не снится все это. И квартира, и ты, мы в ней, и эти твои слова... Спасибо, спасибо, хен. Юнги прижимается сзади, руки на животе Чимина смыкает, подбородок на плечо кладет, говорит спокойно, но не без легкой грустинки: – Когда-нибудь мы перестанем быть айдолами, станем обычными людьми и тогда переедем сюда насовсем. Но пока, мне кажется, ни ты, ни я не готовы к этому. Я, Цыпленок, во всяком случае, пока не готов, – Чимин кивает, соглашаясь. – Зато очень хочу попробовать жить вместе. Хоть иногда, хоть недолго. Не в твоей, не в моей, но в нашей квартире. – И я готов, хоть иногда. Спасибо, Юн… Мой несвятой Валентин. – В холодильнике набор клише, Чимина, шампанское и клубника. Где будем праздновать новоселье? – Не стоит нарушать гармонию клише, хен. Разве только самую малость. Жду тебя в спальне. Через несколько минут Юнги заглядывает в полутемную, кажущуюся пустой, комнату. Тяжелые глухие шторы сдвинуты по обеим сторонам окна на треть. Кровать, вопреки предположениям Юнги, не расстелена. – Чимин, – негромко окликает старший. – Я здесь, хен, – младший, очевидно, устроился у окна. Юнги обходит кровать, видит своего парня, который сидит, в комок сжавшись, на мягком коврике, в окно глядя. Наливает в невысокие простые бокалы шипучий напиток, протягивает фужер Чимину, усаживается рядом. Стекло стекла касается с негромким чистым звуком. Двое делают несколько небольших глотков, отодвигают бокалы, переплетают пальцы. – Посмотри, сколько звезд на небе, – Чимин улыбается, голову кладет на плечо своего мужчины. – Очень-очень много, Цыпленок. И все они в День... то есть уже в Ночь всех влюбленных заняты одним важным делом. Я читал об этом когда-то давно в маленьком рассказе одного русского писателя. – Это каким же делом, хен? – Чимин спрашивает с искренним любопытством. – Звезды в эту ночь перешептываются о любви. – Как романтично, – вздыхает, улыбается. – Звезды перешептываются о любви. А я люблю своего парня, самого обычного и самого лучшего парня Пак Чимина. – Люблю тебя, мой самый обычный и самый лучший парень Мин Юнги. Впереди время камбэка – очень счастливое и очень непростое. Время встречи с Арми, время невероятного эмоционального подъема и такой же усталости. Время, когда двое постоянно будут рядом, но нечасто вместе. Это их жизнь и их выбор. Но сегодня в уютной, одной на двоих, квартире звезды?.. Айдолы?.. Просто две влюбленные и любящие души еще долго будут перешептываться о любви.