Руки-якоря, руки-маяки

Холодно. Липкий страх покрывает кожу Уилла. Страшно настолько, что по телу бегут мурашки. Страшно настолько, что голова идёт кругом и Уилл начинает переживать, что, может, мурашки не от страха, а от того, что он рядом. А, это просто форточка. Окно забыли закрыть. Сегодня ночью прохладно и влажно. Вот и стало холодно. Уилл закрывает окно в своей комнате и садится обратно на кровать. Ему не хочется ложиться и возвращаться к полным тревоги мыслям. Векны больше нет. Рядом вообще ничего, что напоминало бы о прошлом, нет. Есть только его собственные воспоминания и этот дурашливый кудрявоволосый Майк. Уилл не поступил в колледж. Он сказал, что ему нужно восстановиться после всего. Дни Байерса довольно однообразны: днём подработка в местной библиотеке, вечером – рисование или разговоры о пустяках с Майком, ночью – по большей части беспокойный сон. Майк живёт с Уиллом. Майк поступил в другой город – а Уиллу хотелось убежать из родного, чтобы ничего ему не напоминало о том, о чем думать он не хочет. Вот они и оказались в одной лодке. Уилл встает со скрипучей кровати и осторожно шагает на кухню. Ему хочется попить, проветриться ото всяких назойливых мыслей и посидеть. Прохлада освежает – Уилл будто заново родился после пары глотков сладковатой вкусной воды. Он ставит стакан на маленький столик и присаживается на табуретку. Уилл прикрывает глаза. Длинные тёмные ресницы подрагивают. Он видел щупальца на полу, на стенах, вокруг его ног, на собственном горле – везде. Везде эти мерзкие ледяные щупальца. Он чувствовал животный страх за свою жизнь. Он чувствовал ужас: как тогда, на поле, когда пытался заставить монстра исчезнуть, но монстр всё никак не уходил. Он и сейчас не уходит – а живёт в нем постоянно. Вечно крутится в его голове, как заевшая надоедливая песня. Скребется на душе, как голодные кошки. Сидит в его разуме – и истязает с упоением, даже когда всё уже кончено. Уиллу страшно. А ещё холодно. А ещё. Ещё что-то тёплое касается его плеча – Уилл вздрагивает всем телом. Он прикрыл глаза на минуту, но, кажется, слишком погрузился в мысли. – Уилл? Ты в порядке? Это майк. Просто Майк. Уилл выдыхает с не слишком радостным облегчением. И молчит. Он бы рад сказать, что всё в порядке, но это будет значить, что он Майку солжет. Не в лицо – Майк не видит его лица – но солжет. Уилл молчит уже слишком долго для того, с кем всё в порядке. Скрывать что-то уже нет смысла – тишина сказала всё за него. – Нет. Просто «нет». Не в порядке. Майк убирает тёплую руку с плеча Уилла и садится на табуретку напротив. Потеря тепла прямо ощутимая. Снова холодно. Майк кладёт руки на маленький столик, пытается в темноте заглянуть в глаза Уилла. Уилл смотрит на клетчатую скатерть. – Ты можешь рассказать мне всё, что угодно. Ты же знаешь? Уилл поднимает глаза. Майк такой красивый и домашний: мятая тонкая футболка, приподнятые в беспокойстве брови, сложенные в замок ладони. Уилл глубоко вдыхает. Неровно выдыхает. Отводит взгляд куда-то в пустоту. – Я знаю, Майк, – слабая улыбка. – Просто... Просто что? Уилл никому не рассказывал, но он уже не тот, что прежде. Он бы рад сказать: «Майк, ты знаешь, у меня будто часть меня умерла. Я как будто наполовину пустой стакан. Я словно одной ногой в изнанке стою до сих пор, и мне страшно. И очень пусто». Но он не знает, как. Не подобрать слов. Не найти повода, чтобы ни с того ни с сего так раскрыться. Не хочется, чтобы смотрели на него по-другому. Особенно не хочется, чтобы «другим» он стал для Майка. Уилл молчит. Кажется, что и на вечно тёплой кухне стало холодно. Внутри всё так перемешалось, запуталось в кровеносных сосудах, превратилось в огромный колтун: вдохнешь – станет больно, выдохнешь – станет ещё больнее. Чувство страха. Чувство вины. За страх открыться. Уилл отрывает, почти отдирает глаза от стола. Крепко сжимает веки. Кажется, что глазные яблоки стали немного мокрее. Сказать что-то майку хочется. Хоть что-нибудь. Со стороны уилл выглядит совсем плохо: плотно сжатые губы, растрёпанные волосы, тёмные марианские впадины под глазами – наверное, Майку кажется, но в последние недели две уилл стал хуже спать. Майк замечает мокрый блеск в глазах парня – сердце защемило болью. Майк робко протягивает руку через стол, раскрывая ладонь к верху. Из звуков в комнате тихое прерывистое дыхание Уилла, громкое сердцебиение Майка и шелест листвы с улицы. Возможно, ещё шумят сверчки. Уилл смотрит на тёплую руку Майка. Она открытая, нежная, обещающая. Уилл смотрит Майку в глаза – они тоже – обещающие. Большие, чёрные, нежные. По спине уилла пробегают мурашки, когда он кладёт свои ладони поверх ладони Майка. Майк накрывает их руки сверху. На костяшках пальцев Уилл чувствует поглаживания. Тишина прервалась шёпотом. – Я просто потерялся, Майк. Мне кажется, что я тону. «Ты понимаешь?» Уилл переводит взгляд с их сцепленных рук на майка. Тот ему кивает, без слов давая знать, что слышит. Глубокий вдох. Как тот, что перед нырянием на глубину. Как тот, когда набираешься смелости. – Я не знаю, что со мной. Мне постоянно страшно. Прошло столько времени с тех пор, как всё кончилось. Но для меня – нет. Не кончилось. Взгляд Уилла был абсолютно пуст – как будто он не здесь и не сейчас. Но там, где он сейчас и здесь, Уилл был так полон. Уилл говорит обрывками. Уилл не замечает, но он крепко сжимает ладони Майка, будто они – единственное, что держит его на плаву. Уилл не знает, но его брови сведены вместе, а лицо его искажено отчаянием и болью. Уилл не видит, но Майк смотрит на него так, как смотрят на что-то очень дорогое сердцу; как на что-то, что очень боятся потерять в темноте. Майк тоже боится. Боится, что его самый близкий человек затеряется в этой тьме, утонет в ней, никогда не вернётся из неё на этот раз. – Я всё ещё вижу его, Майк. я видел, как он умирает, своими глазами. Я знаю, что его больше нет. Что ничего больше нет. Но я не могу перестать думать об этом. – Майк гладит его ладони, и он продолжает. – Кажется, будто все всё забыли. У всех своя жизнь, У всех она продолжается. Все учатся, смеются, живут дальше. А я – не могу. Я будто всё ещё там, Майк. Я застрял. Уилл смотрит в глаза Майка пронзительно. Опускает взгляд вниз – по левой щеке стекает скупая слеза. – Я не знаю. – Совсем шёпотом. Совсем обессилено. – Я бы сказал что-то ещё, но мне нечего. Я устал говорить. Устал думать. В тишине повисла недосказанность. Уилл мог бы сказать ещё тысячу слов, но не может. Он устал. Он измотан. Не расцепляя рук, Майк осторожно встаёт со стула. Уилл смотрит в пустоту. Его брови нахмурены. Глаза полны остывших слез, что не успели пролиться. Майк вынимает одну руку из замка – второй крепко держит руки Уилла. Он приобнимает его за плечо, слега надавливая на тёплую нежную кожу. Уилл бессловно всё понимает и встаёт на ноги, всё ещё потерянный и разбитый в осколки, похожий на окровавленный лёд. Майк касается его левой щеки – стирает мокрый след. Берёт лицо Уилла в свои руки, гладит большим пальцем его по скуле. Уилл смотрит вверх – в глаза Майку. Медленно моргает, моргает снова и закрывает глаза. Майк вынимает вторую ладонь из согревшихся рук Уилла – обнимает его за плечи и притягивает ближе, в свои объятия. Уилл неровно вдыхает и утыкается лицом в родной изгиб шеи. Его ослабевшие руки находят бока Майка, ладонями Уилл скользит по его телу и приобнимает за талию. Уилл молча дышит. Ему плаксиво и больно – но слишком пусто, чтобы расплакаться в руках Майка. Он бы непременно сделал это, если бы только мог. Но пока – он просто держится и дышит. Майк оставил кроткий поцелуй на макушке Уилла. Он начинает плавно покачиваться из стороны в сторону, точно убаюкивая парня. Его тёплая ладонь гладит лопатки и шею Байерса, вторая перебирает густые растрёпанные волосы. Уиллу стало легче. Немного. Было бы большим заблуждением думать, что после этой ночи Уилл исцелится. Но тёплые руки Майка – как маяк, как якорь, как единственное, что вырвет его из-под влияния Векны. Уилл не излечится сегодня, нет. Но тёплые руки майка утешат его сегодня. И Уиллу станет легче.