Без аплодисментов

Из темноты, поверх ломкого, зацикленного бита и шипящего синтезатора, выползает голос. Не шёпот — это слишком интимно. Это скорее как голосовая нота, ровная, без вибрато, произнесённая будто вполоборота от микрофона. Мужской. Хрипота в нём не от страсти или усталости — а как у актёра, который отыграл тысячу одинаковых спектаклей и забыл, каков его собственный тембр. — Цок-цок-цок. — Три щелчка, будто костяшками по стойке, ожидая внимания. — И где наша прелестная кульминация? Третий акт, вторая картинка… или это уже эпилог? Я что-то пропустил? Пауза, которую заполняет только этот больной, навязчивый бит. И скрип. Медленный, тягучий. — О, боже, этот суфлёр. — Голос становится притворно-сочувствующим, сладким от фальши. — У него, кажется, заело плёнку. Давайте-ка… выключим мастера настольных игр. — Фальшь мгновенно испаряется, остаётся плоский, скучающий тон. — Занавес… А, ну да. Его уже нет. И слава богу, честно говоря. Он всегда был слишком пафосным. Так что, дорогие мои… — он делает театральную, но ленивую паузу, — у вас есть выбор. Ну, почти. Играем ещё один дубль. Последний. Можете даже считать его прощальным. Или… — голос становится конфиденциальным, доверительным, — вы можете просто… сойти со сцены. Куда-нибудь вон в ту сторону. — В голосе слышится мнимая задумчивость. — Хотя, нет, забудьте. Там вообще-то стена. И играть будем до первого падения. Ну, вы понимаете. Кто упадёт первым: вы от усталости… или я — от скуки. *** Гримёрка — слишком громкое слово для этого места. Скорее, склад. Лабиринт за сценой, брюхо театра-зверя, где спектакли не заканчиваются, а оседают на дно тяжёлым, пыльным осадком. Стеллажи впиваются в потолочную тьму, перегруженные призраками былых постановок. Тут застыли деревья из папье-маше: их листва позеленела от времени, будто покрылась слоем ядовитой пыльцы. Колонны стоят, облупленные, с обнажившейся деревянной плотью; на одной из них держится последний клочок афиши — буквы съела плесень, оставив лишь намёк на слова. Задники с угасшими городами свёрнуты в тугие рулоны, похожие на свитки мёртвых цивилизаций. Самый большой из них всё ещё хранит фрагмент фрески: взрыв сверхновой в центре улья-мегаполиса. Роспись потускнела, и теперь это выглядит как старая, затянутая плёнкой рана. И повсюду свисают нити. Оборванные, разной длины, они спускаются с невидимых балок, колышатся от сквозняков, будто нервы, выдернутые из позвоночника. Их много — десятки, может, сотни. Некоторые короткие и сухие, другие длинные, с застывшими узлами на концах. На иных ещё болтаются полуистлевшие клочья — материи, паутины, чего-то ещё, что уже не разобрать. Света почти нет. Лишь несколько бутафорских фонарей из жести и цветного стекла цепляются за стены. Лампочки внутри — старые, с тускло тлеющей нитью накала. Они горят жёлтым, неровным светом, как глаза больного зверя, запертого в темноте. В центре прохода, на грубом деревянном ящике с надписью «Хрупко. 1-й акт.», сидел сгусток усталости, принявший человеческие очертания. Кацуки Бакуго. Его поза была позой полного опустошения: спина сгорблена, плечи втянуты вперёд, как будто прячась от несуществующего ветра. Он смотрел на свои руки, лежавшие на коленях ладонями вверх, с тупым, отстранённым вниманием. Казалось, он ждал, что на бледной коже проступят линии, слова, чужой текст, который осталось только озвучить. Его одежда представляла собой руины роли. Камзол, некогда сидевший на нём с вызывающей точностью, теперь обвис, превратившись в мешковатый покров. Ткань, когда-то бывшая чёрным бархатом — густым, как ночь перед бурей, — стёрлась до серого, маслянисто лоснящегося тряпья. По полам и рукавам ещё можно было угадать следы вышивки: золотые, вихревые узоры, застывшее воспоминание о взрыве. Но само золото давно потускнело и осыпалось, оставив лишь жёлтые призраки на истёртой основе. На локтях ткань протёрлась насквозь, обнажив грубую холщовую подкладку. Правый рукав был грубо срезан по плечо, обнажая руку, забинтованную от запястья до локтя. Бинты, пропитанные потом, грязью и пылью, потемнели до землистого цвета. Сквозь них, туго и неумолимо, проступало тёмное пятно — густое, винно-красное. Оно начиналось у запястья и расползалось вверх, живое и пульсирующее. Это была не кровь в чистом виде, а что-то иное — смесь старой туши, краски и той тёплой, липкой субстанции, что сочилась изнутри каждый раз, когда он выкрикивал свою роль слишком громко. Его лицо было чистым от грима, и от этого казалось обнажённым, уязвимым до боли. Но следы роли въелись в саму кожу. От уголков глаз к вискам расходилась сеть тончайших трещинок, похожих на кракелюры на старой фреске. Из тени между стеллажами, там, где свисала особенно густая бахрома оборванных нитей, отделился второй силуэт. Он проступил, как образ на проявленной плёнке, будто был здесь всегда, и лишь косой луч от бутафорского фонаря позволил его увидеть. Эйджиро Киришима двигался с тяжёлой, заученной точностью. Его шаги отдавались пустым стуком дерева по дереву — звуком, в котором не осталось намерения, только давняя привычка. Он был похож на доспехи, забытые на манекене. Латы, некогда острые и багровые, теперь напоминали потрескавшуюся кору. Краска облупилась лоскутами, обнажая бледную, трухлявую древесину под ней. В центре груди зияло неглубокое, идеально круглое отверстие — чёрное, сухое и пустое, как вход в забытый колодец. Под слоем серой, мёртвой пудры его лицо казалось высохшей маской. Глазницы провалились глубоко, синяки под ними были цвета выжженной земли. Но в самой глубине этого пустого взгляда, если присмотреться, всё ещё теплился один-единственный тлеющий уголёк — последнее свидетельство о давно погасшем пожаре. Кацуки не поднял головы. Он наблюдал, как на его ладони, над линией жизни, набухает и медленно растёт капля той самой чёрно-красной субстанции. — Замри уже, — выдохнул он, и голос его был похож на трение наждака по голому нерву. — Просто… прекрати. Эйджиро остановился, вкопавшись в пол. Он смотрел не на Кацуки, а на ту же каплю, как будто она была его собственной. — Не могу, — сказал он в ту же пустоту, куда было сказано первое слово. — Он позвал. Последний… — …раз, — Кацуки закончил за него шёпотом, словно это была строчка из общего, заезженного скрипта. — Знаю. Потом отпустит. Слышал. Он медленно сжал кулак, раздавив каплю. Тёмная влага проступила сквозь бинты. — Только его нет, — продолжил Кацуки, глядя на липкую массу. — Никого нет. Только пыль. И мы. — Есть зал, — тихо отозвался Эйджиро, но без уверенности, как будто повторял заученную мантру, в которую уже не верил. — Они ждут. — Они не дышат, — тут же парировал Кацуки, и это прозвучало не как возражение, а как следующая строка в их общем диалоге отчаяния. — Как и мы. Уже почти. Пауза не была пустой. Её заполняло их совместное, тяжёлое дыхание — неровное у одного, слишком ровное у другого. Два разных ритма одной аритмии. — Если я… — начал Эйджиро, и голос его сорвался на полуслове, будто язык отказался выговаривать невозможное. — Не говори. — Кацуки перебил его, не поднимая глаз с собственной забинтованной руки. — Не произноси это вслух. Пока это не сказано — кажется, будто есть выбор. Когда скажешь — останется только факт. Эйджиро замолчал. Словно невидимая рука сжала ему горло. Воздух между ними, и без того спёртый, стал густым и тяжёлым, как расплавленный свинец. Он мог только смотреть на Кацуки, на тёмное пятно, пульсирующее под грязными бинтами. — Значит… выбора нет? — прошептал он наконец. Звук был похож на шелест сухого листа по камню. Кацуки ничего не ответил. Ни слова. Ни взгляда. Он просто медленно, с почти болезненной чёткостью, сжал свою забинтованную руку в кулак. Мускулы на предплечье напряглись, бинты натянулись, проступая каждым волокном. И тёмная, густая капля, повинуясь этому давлению, набухла на сгибе его пальцев, повисела мгновение — чёрная, живая, почти осознанная — и сорвалась вниз. Плюх. Звук был негромким, приглушённым, но в гробовой тишине склада он прозвучал оглушительно. Чётко. Окончательно. Капля ударилась о пыльный пол и расплылась маленьким, маслянистым пятном, впитываясь в дерево. Этот звук и был всем ответом. На вопрос, на надежду, на самую возможность «если». Он был концом диалога. Концом иллюзий. Концом всего, что могло бы быть сказано. Они смотрели друг на друга сквозь слой спёртого воздуха, и между ними теперь лежало не невысказанное слово, а это маленькое, чёрное пятно на полу — материальное доказательство их тупика. Символ всего, что сочилось изнутри и не находило выхода, кроме как падать в пыль, капля за каплей, до самого конца. — Ладно, — наконец прошелестел Кацуки, отводя взгляд от пятна. Он сказал это так, как говорят «ладно» перед тем, как шагнуть с края. Не смирившись, а просто исчерпав силы на сопротивление. — Играем. Последний раз. Эйджиро лишь кивнул. Ему не нужно было отвечать. Это было их общее решение. Их общая капитуляция. Их последнее, хрупкое и страшное единство. И тогда — звук. Скрип. Рывок. Оглушительный, металлический скрежет, сорвавшийся откуда-то с высоты, из самого чрева колосников. Звук, от которого задрожал пол и заныли зубы на смычке челюстей. Это был не сигнал — это было пробуждение. Что-то огромное и тяжёлое сдвинулось с места, и теперь в его движении была только тяга вниз. Кацуки вздрогнул всем телом, непроизвольно, как под ударом хлыста. Тысячи выходов на этот зов вытравили в нём все другие реакции. Он вскинулся, резко встав. Ящик под ним с грохотом откатился назад. На мгновение его накрыла волна головокружения, мир поплыл серыми разводами. Он инстинктивно впился пальцами в забинтованную руку, и под тугой тканью что-то дрогнуло, пульсируя тёплой, липкой волной. Эйджиро не вздрогнул. Он лишь поднял голову, услышав скрежет, и в его пустом взгляде на миг промелькнуло что-то знакомое — не страх, а узнавание. Он знал этот звук. Он ждал его. — Снова, — прошелестел Кацуки, не глядя на него, сжимая и разжимая кулак. Бинты на его руке потемнели ещё сильнее, влага проступила наружу, медленно скатываясь по складкам ткани. — Вечно этот… скрип. Как будто что-то ломают. Снова и снова. — Не ломают, — тихо, но чётко сказал Эйджиро. Он смотрел теперь прямо на Кацуки, и его взгляд, обычно пустой, был сосредоточенным, почти острым. — Затягивают. Туже. Чтобы держалось до конца. Кацуки медленно повернул к нему лицо. На его лбу выступили капельки пота, смешиваясь с пылью и оставляя грязные следы. — А тебе не надоело? — спросил он, и в голосе его не было злости, только усталое, детское недоумение. — Стоять здесь. Смотреть на это. Ждать, пока я… Он не договорил, лишь провёл тыльной стороной ладони по лицу, размазав грязь и пот ещё больше. — Надоело, — ответил Эйджиро просто, без колебаний. И в этой простоте была страшная правда. — Но если я уйду… ты останешься здесь один. Со скрипом. И с этой… — он кивнул на руку Кацуки, — …штукой. А я не могу. Он сказал «не могу» не как оправдание, а как диагноз. Неспособность. Неотъемлемое свойство, как вес или цвет. Кацуки закрыл глаза на секунду, глубоко, с усилием вдохнув прогорклый воздух. Когда он открыл их снова, в них было пустое, почти спокойное решение. — Ладно, — выдохнул он. — Значит, идём вместе. До конца. Как всегда. Он не ждал ответа. Оттолкнувшись от полки, он выпрямился во весь рост, поправив обвисший обрывок камзола жестом, в котором угадывался призрак былой горделивой осанки. — Последний раз, — сказал Эйджиро, но сказал это не ему, а в пространство перед собой, будто проверяя звучание этих слов. — Потом… конец. Настоящий. Кацуки фыркнул, коротко и сухо. Звук был похож на лопнувший пузырь. — Конец. Да. Конечно. — Он повернул к Эйджиро лицо, и в его глазах не было веры, только усталая, циничная плёнка. — А потом что? Проснёмся? Уйдём? Исчезнем? Говори, ты же всегда знал, что будет «потом». Эйджиро не ответил сразу. Он смотрел куда-то мимо, будто в той темноте действительно был нарисован выход. — Отпустят, — проговорил он наконец, и слово повисло в воздухе хрупким, стеклянным пузырём. — Сказали же. Последний раз — и отпустят. Сцену закроют. — «Отпустят»? — Кацуки повторил, и его голос, всегда готовый к сарказму, споткнулся на этом слове. В нём не было теперь даже цинизма — только чистое, животное замешательство, как у ребёнка, которому вдруг показали, что солнце нарисовано на бумаге. — Кто отпустит? Ты же сам… Ты же всегда твердил, что отпускать некому. Что мы сами себе… Он резко замолк, сжав челюсти, будто поймав себя на крамоле. На произнесении слов, которых не было в их скрипте, которые пришли из какой-то другой, давно забытой пьесы. Они смотрели друг на друга в немой растерянности — два автомата, у которых внезапно заело шестерёнки. Наступила пауза. Густая, как сироп. В ней не было гнева, только признание общего краха этой последней, жалкой иллюзии. Кацуки не сказал «ладно». Он медленно, с трудом, словно противясь гравитации всей вселенной, поднял свою здоровую руку и потянулся к лицу Эйджиро. Не чтобы ударить или коснуться. Просто провёл пальцами в сантиметре от его щеки, по контуру того места, где когда-то была улыбка. Движение было настолько непривычным, таким чужим для их ритуала, что Эйджиро даже не дрогнул — он застыл, не понимая, какой теперь должна быть его реплика. — …Всё равно идти, — наконец прошелестел Кацуки, опуская руку. — Так что… будем говорить, что идём к свободе. Эйджиро кивнул, один раз, резко. Это был не кивок согласия с идеей свободы. Это был кивок согласия на игру. На последний, бессмысленный ритуал самообмана, который хотя бы даст форму их последним движениям. — Да, — выдохнул он. — К свободе. Они произнесли эти слова почти одновременно, шёпотом, как пароль, в который уже не верили, но без которого дальше нельзя было двигаться. И тогда Кацуки шагнул вперёд — не к свободе, а просто вперёд, потому что стоять на месте было ещё невыносимей. Эйджиро двинулся следом. Их шаги снова нашли общий ритм, но теперь этот ритм был похож на отсчёт — не до начала, а до конца заведённого механизма, который вот-вот остановится навсегда. Они вышли в эпицентр давней катастрофы. Воздух здесь был разрежённым и вымороженным, будто пространство само вытягивало из лёгких последнее тепло. Кацуки сделал первый шаг, и под ногой раздался сухой, мелкий хруст. Кость. Он не смотрел вниз. Он знал, на что наступил — на кисть одной из тех фигур, что вечно лежали здесь, среди обломков. Они были повсюду: распластанные, скрюченные, завернутые в лохмотья костюмов, которые выцвели в пыль. Их пустые глазницы смотрели сквозь купол, давно увидев то, что ждало в конце. Сцена состояла из трупов прежних постановок. Голова ангела, валявшаяся в стороне, с отбитым носом, застыла в тупом оскале гипсовых зуб. Расписное небо на холсте скрутилось судорогой, краска вздулась пузырями, как на обожжённой плоти. Картонный меч был разломан на десяток частей — будто кто-то методично, с холодной яростью, уничтожал сам символ. Главный занавес лежал на авансцене, низвергнутый и забытый. Бархат впитал всю грязь мира — следы подошв, потёки не то краски, не то чего-то тёмного и засохшего, отпечатки тел, упавших и не поднявшихся. Он превратился в огромный, многослойный саван, накрывший порог между правдой и игрой. Но плотнее всего тишина висела за краем сцены. Зрительный зал был полон. До самого последнего яруса, в каждой ложе, на каждом бархатном сиденье сидели фигуры. Куклы. Их лица скрывали маски — фарфоровые, восковые, с нарисованными эмоциями, которые соскользнули в гротеск. Одни гримасничали в преувеличенном восторге, рот растянут до дёсен. Другие изображали сочувствие, но брови были сведены слишком близко, создавая маску озабоченного любопытства. Третьи застыли с пустой, стеклянной улыбкой, за которой ничего не было. Все они смотрели на сцену. Сотни пар нарисованных глаз, направленных в одну точку. Их руки в белых перчатках были сложены для аплодисментов, ладони замерли в сантиметре друг от друга, в вечном, напряжённом ожидании сигнала. Они создавали давление — физическое, давящее на виски. Тихий, абсолютный ужас, исходивший от сотен застывших лиц, которые только и делали, что ждали. Ждали спектакля. Ждали падения. Ждали, чтобы сомкнуть ладони в оглушительном, финальном хлопке. Над этой немой армадой зияла чёрная пасть колосников. Из её рёбер свисали оборванные тросы и петли, раскачивающиеся в едином, едва уловимом ритме, будто приводимые в движение одним огромным, спящим сердцем. Свет падал сверху, пробиваясь сквозь разбитый витражный купол. Луна была красной, и её багровый отсвет, преломляясь в осколках стёкол, заливал сцену болезненным, неровным сиянием. Он выхватывал из тьмы мириады пылинок, заставляя их кружиться в медленном, похоронном вальсе. Этот же свет скользил по лицам масок в зале, и на мгновение они казались живыми — влажными, дышащими, готовыми зашевелиться. Потом взгляд привыкал, и оставалась только глазурь, холодная и мёртвая. И в этот свет, под взглядом сотен кукольных глаз, вышли двое. Они стояли на пороге, залитые кровавым сиянием, а тени от разбитых витражей падали на них полосами, как решётка, нарисованная прямо на полу их последней тюрьмы. Кацуки стоит спиной к пропасти, заполненной кукольными масками. Лунный свет падает на него сверху, рассекая его фигуру на части: одна половина — в резких, чёрных тенях, другая — в мертвенно-бледном сиянии. Он дышит тяжело, неровно, и каждый выдох вырывается клубком пара в ледяном воздухе. Его забинтованная рука пульсирует. Она живёт своей жизнью, как отдельное, больное существо. Тёмное пятно разрослось, превратившись в мокрую, чёрную розу на бинтах. Капли чего-то густого и тяжёлого падают, отрываются с тихим щелчком и шлёпаются на бархат занавеса-савана, впитываясь беззвучно, оставляя жирные, звездообразные следы. Он начинает говорить. Монолог. Катарсис, извергающийся против его воли. Слова вырываются не из горла — из той самой раны на руке, из трещин на лице. — Я держал их близко! Его крик ударился о бархат лож и вернулся обратно эхом — «…близко… близко…» — уже плоским и безжизненным. Рука дёрнулась в пустоту, пальцы скрючились, пытаясь сжать то, чего не было. Новая капля чёрного выползла из-под бинта. Он смотрел на неё, невидящим взглядом. — Что посеешь…— начал он тише, голос сел на хрип. Слова повисли в морозном воздухе, не находя отзвука. — …то и пожнёшь. Так ведь? Простое правило. Он замолк, прислушиваясь к собственной фразе, будто проверял её на прочность. Потом тряхнул головой, и голос сорвался снова, громче, срываясь на визгливый шёпот. — Я сеял огонь! — выкрикнул он, и на слове «огонь» бинт на его руке потемнел, будто тлел изнутри. — Сеял шум! Чтобы… чтобы заглушить всё! А выросло это. Эта… тишина. Которая давит тебя, как могильная плита. Он провёл тыльной стороной ладони по лицу, смазав пот, пыль и грязь в однородную маску. Движение было резким, угловатым. — А ты? — Он повернулся к Эйджиро, и в его глазах не было обвинения, только измождённая, тупая потребность в ответе. — Ты что посеял, а? Верность? Он фыркнул, звук вышел сухим и пустым. — Посмотри на себя. Ты посеял камень. И выросла стена. Мёртвая. Пустая. Которая просто стоит. И смотрит. Как и они. Его взгляд скользнул по рядам кукольных лиц с их кривыми ухмылками. Зал молчал. Но эта тишина была густой, внимающей, впитывающей каждое слово. Голос Кацуки снова упал, превратившись в надтреснутый шёпот, который, однако, нёсся в первом ряду отчётливо. — И теперь мы жнём. Только жатва не кончается. Она… опадает. Опадает и гниёт. Как они. Он кивнул в сторону тел, лежащих среди декораций. И зал ждёт… когда и мы… Слово «опадём» застряло у него в горле, превратившись в беззвучный выдох. Он не смог его выговорить. Только стоял, глядя на Эйджиро, сжимая и разжимая окровавленную руку, с которой теперь капало чаще — ровно, методично, в такт замирающему сердцу. Эйджиро не сказал ни слова в ответ. Но в его пустом взгляде что-то сдвинулось. Тлеющий уголёк в глубине глазниц будто задрожал, отражая ту самую невысказанную правду. Его собственные руки, сжатые по швам, дёрнулись — крошечный, подавленный импульс, который так и не перерос в движение. В зрительном зале куклы застыли, сотни пар нарисованных глаз впились в сцену с силой, готовой расколоть фарфор. Промежуток между их сложенными для аплодисментов ладонями накалился, в нём уже вибрировал первый, нерождённый хлопок. Тишина стала звонкой и хрупкой. Её наполняли только звуки: хриплое, сбитое дыхание Кацуки, сухой скрип доспехов Эйджиро и мерный, одинокий стук — кап. кап. кап. — чёрных капель, падающих с израненной руки на пол. Эйджиро сдвинулся с места. Он сделал шаг, потом другой, медленно, преодолевая тяжесть собственного тела, и остановился прямо перед Кацуки. Так близко, что их затёртые костюмы почти соприкоснулись. — Ты всегда сеял бури, — начал Эйджиро, голос его был глухим и потрескавшимся, как земля после долгой засухи. — Даже тишину ты сеял громовую. И я… я тянулся к ней. Как к костру. Даже зная, что обожгусь. Он замолк, глотая воздух, который казался густым и безжизненным. — Ты был маяком. Даже если светил ты только для того, чтобы осветить путь к краю. Я шёл. Потому что иначе… иначе было просто темно. И пусто. Трещина на его щите с глухим скрипом поползла дальше, раскалывая дерево, будто под ним ломались рёбра. Кацуки смотрел на него, и в его глазах не было огня — только пепел, остывающий пепел полного понимания. — А ты был стеной, — прошелестел он. Голос сорвался на хрип, став тихим и беспощадно ясным. — Глухой, каменной стеной. За которой я мог орать. Разбиваться. Гнить. И ты… ты просто стоял. И молчал. И с каждым годом становился всё тише. Пока от тебя не осталась только… эта тень. Он качнулся вперёд, не падая, а словно его дёрнули за невидимую нить, и упёрся ладонью в грудь Эйджиро, прямо в паутину трещин. — И теперь я смотрю на тебя и не понимаю… что хуже. То, что ты сломался? Или то, что ты сломался, пытаясь удержать меня? Тишина после его слов повисла тяжёлым, звенящим пологом. Эйджиро стоял, глядя на Кацуки, его лицо было маской из пыли и усталости. Трещина на щите замерла, застывший шрам. Кацуки смотрел на него, и в его глазах медленно гасли последние искры — не ярости, а простого человеческого недоумения. Его губы дрогнули. Он собрался сказать что-то. Звук застрял в горле, превратившись в беззвучный, влажный выдох. И тогда — хлопок. Один. Сухой, одинокий, ленивый хлопок в ладоши, раздавшийся сверху, из чёрной бездны колосников. Всё замерло. Дыхание Кацуки оборвалось на полуслове. Мускулы Эйджиро, готовые сдвинуться с места, окаменели. Они застыли в нелепых, незавершённых позах: Кацуки — с полуоткрытым ртом и чуть поднятой, будто для жеста, окровавленной рукой; Эйджиро — слегка наклонившись вперёд, с протянутой, но так и не дошедшей рукой. Как две куклы, у которых внезапно заклинило все шарниры. За ним — второй хлопок. Медленнее. Пропитанный скукой. Третий. Еле слышный, будто человек махнул рукой, прощаясь с утомительным зрелищем. Из темноты ложи на авансцену упало пятно грязно-белого света от старого прожектора. В его луче, в клубах пыли, материализовалась фигура. На нём болтался поношенный, нелепый костюм шута с оторванными пуговицами и кривыми заплатами. Лицо скрывала фарфоровая маска — одна половина её лопнула в неестественно-весёлой ухмылке, другая грустила вытянутыми вниз уголками губ. Из-под маски виднелись лишь глаза — скучающие, пустые, без единой искры. В одной руке он сжимал большие, тупые ножницы, в другой — пучок толстых, грязно-серых нитей. Их концы тянулись в темноту, и две из них — тонкая, вибрирующая, и толстая, одеревеневшая — шли прямо к застывшим фигурам на сцене. Он покачал головой, и маска издала лёгкий скрип. — Ну и? — его голос был плоским, слегка гнусавым. — И всё? Финал? — Он потянул за тонкую нить, ведущую от груди Кацуки. Та дрогнула, но тело осталось неподвижным. — Трагедия? Жертва? Долг?.. Ску-у-учно. Он вздохнул, и звук напоминал шипение спускаемого воздуха из старой покрышки. — Ждал чего-то… острого. Звенящего. Чтобы лопнула последняя нить самолюбия одного… и последнее терпение другого. — Он щёлкнул языком за маской: «цок-цок». — А вышла просто… пыль. И тишина. Шут поднял ножницы. Лезвия блеснули в тусклом свете. Он свёл их почти лениво, без цели. Звук раздался тяжёлый, влажный — хруст перерезаемых сухожилий, а не верёвок. На сцене никто не упал. С ними произошло иное. По лицу Эйджиро, из-под маски пудры, из самого уголка его застывшего глаза, медленно, преодолевая окаменелость мышц, выползла одна-единственная, кристально чистая слеза. Она оставила на щеке блестящий, живой след, смывая серую пыль, и повисла на линии скулы, дрожа на краю. В то же время его губы, всё ещё застывшие, дрогнули в последнем, горьком подобии улыбки. Улыбке человека, который всё понял. И от которого стало одновременно невыносимо легко и пусто. Кацуки не мог пошевелиться. Не мог закрыть глаза. Он мог только смотреть. Смотреть на эту слезу. Смотреть в пустые глаза шута. Смотреть в темноту зала, где сотни кукольных лиц теперь, казалось, расплывались в чуть более широких ухмылках. Его собственная рука, застывшая в полужесте, ничего не чувствовала. Только холод. Холод, ползущий изнутри. — Не весело. Не интересно, — пробормотал шут, разглядывая обрезанные концы ниток, которые чернели и рассыпались у него в пальцах в серую пыль. — Вы оба — как два аккорда, которые тянут слишком долго. Ждешь диссонанса, взрыва… а выходит просто… фон для чужого разговора. Кукловод махнул рукой в сторону сцены — бессильным, скучающим жестом, каким отмахиваются от надоедливой мухи. — Ладно. Концерт окончен. Публики не было, критики не придут. Идите… ну, куда там ходят вещи, с которых сняли пружину. В коробку. В угол. В небытие. Мне всё равно. Он ещё секунду постоял, разглядывая их, будто оценивая, не осталось ли в них хоть искры, на которую стоило бы обратить внимание. Не осталось. Плечи его бессильно опустились в пародии на разочарование. — И не пытайтесь больше. Устраивать… это. — Он обвёл рукой сцену, зал, их самих. — Скука. Сплошная скука. Вы даже скучны в своём отчаянии. Это уже талант. Прожектор погас с шипением и тонким звоном остывающего стекла. Шут развернулся и растворился в темноте, его шаркающие шаги затихли, будто его и не было. На сцене, в багровом свете луны, остались двое. Застывшие. В глазах Эйджиро, ещё секунду назад хранивших последний тлеющий уголёк понимания, не осталось ничего. Стеклянная, мутная плёнка затянула зрачки, превратив их в плоские, ничего не отражающие диски. Свет в них потух навсегда. Застывшая слеза на щеке блестела, как единственная оставшаяся живая вещь на мёртвом лице. Взгляд Кацуки, полный немого, замороженного крика, тоже изменился. Ярость, боль, вопрошание — всё это выцвело, оставив после себя лишь пустое остекленение. Он смотрел в никуда, сквозь Эйджиро, сквозь стены, в какую-то точку бесконечного, безразличного ничто. И тогда, в наступившей абсолютной тишине, раздался новый звук. Тихий, но отчётливый. В третьем ряду партера, у куклы с особенно широкой, съехавшей набок ухмылкой, маска треснула. Трещина побежала от виска к уголку нарисованного рта, расколов фарфор на две неровные части. Верхний кусок медленно, почти церемонно, отломился и упал на бархат сиденья, обнажив под собой не лицо, а тёмную, пустую впадину, из которой сыпалась серая труха. Оставшаяся на кукле половина маски сохранила свою улыбку, но теперь она выглядела ещё более жутко — однобокой, разбитой, бессмысленной. Система дала сбой. Но это никого не волновало. Зрителей не было. Между застывшими фигурами на сцене лежали два осколка их ролей: грязный бинт и кусок раскрошившейся краски от щита. На них падала тень — длинная, искажённая тень от оборванной нити, что всё ещё медленно раскачивалась над сценой, как маятник над могилой, которой никогда не существовало. Сухой, окончательный щелчок — будто щёлкнул последний выключатель в здании, покинутом навсегда.