Ворчание, кулаки и немного нежности

      — Это бесполезно, ты сам знаешь, — рука, крепко державшая собственный клинок, мягко упала к бедру, едва не уронив оружие, — мы проходили это тысячу раз, Гриммджо.       — Не мели чепухи, щенок, — мгновение — и расстояние в три метра между ними сократилось до трех сантиметров, едва ощутимый жар вперемешку с холодным воздухом хлынул по коже, однако Ичиго не отпрянул. Даже не двинулся, — одна жалкая победа еще не гарантирует тебе все остальные, — его руки в карманах, а спина чуть сгорблена.       Подбородок словно сам по себе притянулся к его плечу.       — Как скажешь, — едва шевелит Ичиго плечами, — мне все равно.       — Да брось, — подняв собственную голову с его плеча, Гриммджо толкает его в грудь, — мы оба знаем. Ты хочешь меня. Точно так же, как я — тебя. Признай.       Ичиго словно задыхается, но далеко не от толчка, пусть тот и весьма сильный, а от возмущения. Щеки быстро вспыхивают ярким румянцем, а рука, держа клинок так, что белеет кожа, чуть подрагивает       — Ни черта подобного! — за хмуростью приходит хитрый, острый, жадный оскал в едкой ухмылке. Он говорит взглядом — сейчас проверим. И цель теперь двоится. Победить физически или победить морально. И в чем именно. Неважно. Все решится по ходу битвы.       Синигами не медлит, отпрыгивая назад, чем значительно разрывает между ними дистанцию. Арранкар улыбается шире, так и не высунув руки из карманов. Он этого и ждал.       Удар приходится прямо — быстрый и столь же сильный, оставляет за собой огромную разрушительную волну, что сносит на протяжении двадцати метров все на своем пути. Ичиго жалеть не о чем — они оба в Уэко Мундо, здесь людей нет — это радует даже арранкара. Ведь с ними его любимый — во всех смыслах — синигами сдерживал бы себя, боясь навредить случайным постройкам и прохожим. А здесь и сейчас его кровожадная улыбка говорит лишь об одном — он не будет сдерживаться. Все его атаки будут выложены на сто, а то и больше, процентов. Он готов разорвать его в кровавое мясо. И даже если этого будет недостаточно — он продолжит бить, выпуская вкусную, поистине великолепную натуру Пустого — того, что особенно ценит в нем Гриммджо. Такую безумную, хаотичную, притягательно голодную.       — Как я люблю твое возбуждение, — усмехается он громко и рвущим напополам воздух свистом прыгает в небо, наконец выпуская руки из одежды. Когти смолистого цвета поднимаются на уровне карих глаз и медленно обводят их контур, спускаясь к розоватым губам.       — Зря отвлекаешься, — еще один удар приходится не с расстояния, а совсем рядом, не успевает арранкар даже опустить руку. Клинок бьет прямо над головой — отражение, теперь сзади — парирование, и сбоку — лязг клинков глушит уши. Он не думал доставать его вовсе, но азарт, зажегший во мгновение ока глаза синигами, вынудил отвечать клинком на клинок, — ну что? В воздухе уворачиваться сложно, да? — он не медлит на ответы, все слова приходят с новым ударом клинка по телу. Один задевает, оставляет легкую царапину. Гриммджо морщится, но не от боли. Происходящее вызывает в нем смех. Чистый, искренний, долгий. Что-то внутри бьется от восхищения его атакой. Губы, крепко сомкнутые, так хотят произнести полустоном «бей еще, сильнее», но в ответ лишь грубо отрезают:       — Это все, на что ты способен?       Усмешка, горькая и соленая, проскальзывает по лицу. Ичиго облизывает сухие губы — арранкар смотрит за тем слишком пристально, вовсе позабыв, что сдерживает сейчас над своей головой клинок. Он так долго этого жаждал, что теперь, даже если их бои происходят на постоянной основе — ему мало. Ему слишком мало. Он хочет довести его до изнеможения. Он хочет, чтобы Ичиго продолжал наносить удары, защищаться, двигаться. Он хочет полностью овладеть им. Подчинить. И чувствовать каждой клеткой тела сопротивление, пока запал полностью не угаснет.       Ичиго молчит. Он знает исход всей битвы. Он знает, к чему это приведет и чего так ждет Гриммджо. Это не просто развлечение на пять минут, это негласный спор, который они заключили первыми ударами клинков. Кто первый сорвется и подобно зверю набросится на второго, разрывая в похоти и желании. Ичиго уверен в своем. Он никогда не скажет вслух, не признает этого, но он хочет. Он хочет Гриммджо так, как не хотел никого. Он готов отвечать на прикосновения, готов брать инициативу на себя, готов взять его прямо здесь и сейчас, но… это приятно. Приятно, когда злой, сильный, любящий повелевать и доминировать Гриммджо всегда делает это первым. Когда он прогибается под него, сжимает руками горячие простыни, выкрикивает его имя, хватает за волосы, царапает кожу, кусает губы, слизывает соленую кровь, медленно впивая, обдает горячим рваным дыханием. Он знает, насколько это — унизительно. Но каждый раз именно его стоны расходятся по комнатам. И Ичиго не намерен проигрывать.       Гриммджо понимает его мысли — лишь по довольной ухмылке — и злится еще больше, заводится подобно и без того уже горячему мотору только-только купленной машины, так и рвущейся показать, что она может.       — Щенок, — фыркает он, вновь переходя вниз, под весом его ударов, на землю. Ноги тонут в песке, но в нем удобнее, чем на небе, где от быстрого Ичиго толком не увернуться.       — Заканчивай уже, я есть хочу, — расплывается в дразнящей улыбке, так и намереваясь показать свою несерьезность к чересчур серьезному пустому. Ему это удается. Арранкар быстро, даже слишком, поддается на провокацию.       Большой и быстрый выброс энергии в его сторону, но не сильно меткий. Промахивается.       — Гецуго Тенсе! — кричит он и вновь сносит ударной волной, теперь уже с ног. Быстро приближается — оказывается над ним, но взмаха клинка не следует. — Меняемся местами. Теперь я.       Он отбрасывает клинок в сторону. Уголки губ едва заметно подрагивают, но далеко не от страха или волнения. Предвкушение ластится где-то глубоко внутри, отдаваясь быстрыми ударами сердца, что так и норовит выскочить из собственной клетки.       — Самомнение хоть куда, я посмотрю, — встает с места Гриммджо, отбрасывая собственный клинок к занпакто. В голове невольно вспыхивают ассоциации с собственной одеждой, — я хочу на равных.       — Прости, но мы никогда не были на равных, — он умудряется блокировать его удары даже на бешеной скорости, одними лишь руками. Это забавляет. Возбуждает. Теперь игра чувственнее и глубже. Лишь кожа и горячие ладони, — я сильнее.       Реплика, должная вывести на провокацию, ничуть не срабатывает, наоборот лишь дурманит собственный разум. Кроткий вздох, пулей вышедший из груди, позволяет на мгновение прийти в чувства, обозначить — забылся в бесконечных попытках подтрунить над оппонентом.       Захват за шею — и Гриммджо притягивает его к себе быстрым, ловким, грубым движением. Успевает обжечь ухо дыханием и провести по нему мокрым языком. Ичиго, отпрянув, теряет равновесие. Ноги подкашиваются, голова кругом, сердце колотится как бешеное от столь близкого контакта. На коже фантомными ощущениями все еще ластится его длинный язык — приходится потрясти чуть головой, дабы выветрить приятно отвлекающее чувство.       — Тебя так легко вывести из себя, синигами? — напрягая каждый мускул, каждый длинный коготок, так и норовящий очертить парой кровоточащих ранок кожу Ичиго в самых ее нежных местах, может, в виде цифры шесть, обводит языком белоснежные зубы, демонстрируя свой животный голод.       Еще один удар, настолько сильный, что сносит с ног, тут же приходится в грудь. Сдавленное, рваное дыхание никак не может прийти в норму. Куросаки закрывает на мгновение глаза, морщась. Злосчастная улыбка наконец-то спадает с его лица, сменяясь безжалостно хмурым напряжением. Происходящее вокруг перед глазами словно теряет свою насыщенность. Картинка становится рваной, будто потеряв несколько десятков кадров, а фигура, медленно приближающаяся, замыленной. Секунда, две, три — и арранкар уже стоит над ним, касается рукой его колена, еще пару секунд — тело чувствует над собой тяжесть — он сидит уже на нем, ничуть не стесняясь. Что-то шепчет в ухо. Он не слышит, но чувствует. Чувствует, как собственное тело отвечает на его шепот легкой дрожью в конечностях. Кожа на них медленно покрывается мурашками, превращаясь в подобие гусиной, в одежде становится тесно, словно тело, подобно губке, набухает. Дурные мысли не оставляют в покое поплывший разум.       Не намереваясь сдаваться, Ичиго болтается подобно подбитому, приколоченному к стенду животному, отдающему последние силы на тщетные попытки сорваться с места и убежать, пока в жилах все еще циркулирует горячая кровь. Гриммджо, предотвращая какую-либо попытку побега, обвивает его запястья руками — так, что кожей чувствует его пульс. Под давлением собственного веса прижимает уже голой спиной к холодному кафелю, опускается еще ниже к его лицу — вот-вот и коснется его собственной кожей.       — Знаешь, что это за вкус? — тонким тихим смеющимся шепотом смакует каждое слово. — Вкус победы.       — Черта с два! — скрипит сквозь зубы синигами, не принимая свое проигрышное — во всех смыслах — положение. Может, в обычном бою Гриммджо и одержал победу, но в их собственном споре — нет.       Намек принимается тут же. Кажется, до хитрого арранкара дошло. Дошло, как одержать и моральную победу над ним. Он двигается. Двигается на нем. Поступательные, плавные движения, создающие некоторую долю трения между ними, взывают к наслаждению — как к собственному, так и чужому, что так хитро пока удается скрывать порозовевшему в щеках синигами, но в нем арранкар уверен, стоит лишь дождаться неконтролируемого и столь сладкого…       — Я что-то слышал? — спрашивает Гриммджо, расплываясь в улыбке.       Стон. И затем резкое молчание. Ичиго крепкий как камень и никогда не признается, пусть это и очевидно. Сейчас это был стон. Арранкар не ошибся и не провоцирует дальше. Ведь они оба понимают. Ичиго только что проиграл.       — Мне продолжать? — улыбается он и наклоняется к нему ближе — так, чтобы чувствовать его прерывистое дыхание своей кожей. В голубых глазах поблескивает азарт. — Скажи всего лишь слово и я сделаю все, что пожелаешь.       Ичиго кусает до боли губы, сжимает кулаки, что так крепко держит арранкар, не намереваясь отпускать, вертит головой в разные стороны — лишь бы не встречаться с ним взглядом и… закатывает глаза от удовольствия, когда движения пустого становятся пиковыми, задействуя самые чувствительные точки его тела. Одежда невыносимо тесная, губы ужасно сухие, потресканные, кожа горит ясным пламенем, и каждое движение Гриммджо — лед на обожженной коже. Ужасно приятный. Ичиго двигается ему навстречу, позабыв о всяком стеснении и собственном унижении. Поднимает ноги, сгибая колени, пытаясь выбраться из-под него, однако каждое движение лишь больше раззадоривает собственное тело, и теперь оно не подвластно его контролю, ведь всецело принадлежит тому, кто сверху, и, как бы Куросаки ни хотел признавать поражение, по нему все видно. Стоит лишь немного приподнять ткань, спущенную до его низа…       — Извращенец, — шепчет Гриммджо удовлетворенно и откидывает голову назад — от собственных движений разум плывет.       Единственная возможность расслабиться оказывается для него фатальной. Ичиго, далеко не дремлющий, хватает его за шею, сжимая. Обездвижив, будоражит, позволяя ослабить хватку над собой и перевернуться. Теперь уже синигами принимает доминирующую позу. Старый оскал в лице возвращается.       — Согласись, я в таком положении смотрюсь куда лучше, — протягивает, будто песню, поставив колено меж его ногами, поднимает его с каждой секундой все выше, вжимается в промежность мужчины, заставляя того, и так столь возбужденного, сжиматься от ощущений — и этот вид, такой потерянный, но столь желанный, становится рычагом. Подобно бешеному псу Ичиго зарывается в его шею, прокладывая по ней дорожку мокрых, горячих поцелуев вперемешку с грязными укусами. Теперь дорожка уже окрашена красным на синей от мгновенных синяков коже. Арранкар теперь уже не скрывает — стоны, громкие и сильные, слышны вокруг, они сливаются в общей симфонии друг друга.       — Одежду порвешь, — между ними прерывается арранкар, когда слышит треск ткани собственных брюк.       — Плевать, — срывает он резко брюки, — голый пойдешь.       Ждать его не приходится — ударом тока он касается уже мокрого члена, сжимает его кулаком и лишь немного им шевелит. Арранкар закусывает губы, борясь с желанием ответить ему. Издевается.       — Давай уже, — рычит он, закрывая от удовольствия глаза.       На формальности время они не теряют. А прелюдии начались задолго до этого.       Быстрым взмахом руки Ичиго переворачивает его, словно неподвижную тушку, на живот. Одежда арранкара тут же слетает с плеч, рукавами оставаясь в сгибе локтя, открывая потрясающий вид на мокрую от пота, быстро вздымающуюся в резких и быстрых вздохах, спину. Гриммджо уже на коленях — в такой ситуации он всегда на них и всегда перед или позади Ичиго. Пусть они никуда и не торопятся, но он жаждет его так сильно, что и не замечает, насколько резок и насколько быстр. Между ними никогда не было нежности. Никто из них не любил ее. Лишь резкие и грубые движения, боль вперемешку с наслаждением.       — Ичиго, — томно, пронзительно, долго тянет его имя, собственными бедрами чувствуя исходящий от него жар.       Куросаки прижимается грудью к его оголенной спине и быстро наращивает темп. Бешеная скорость, как он любит — обычный человек от такой бы умер, но арранкару лишь в сладость. Руки скользят по холодному телу — от напряженного живота до грубой груди — находят на ней два соска и удостаивают себя чести и наглости с ними поиграть. Этого Гриммджо не любит. Прикосновения — от легкой щекотки до сильных зажимов — лишь утраивают ощущения их близости. Заставляют сильнее прогибаться, извиваться под ним подобно прибитой к камню змее, громче в мольбах произносить его имя.       Темп, столь любимый, не сбавляет оборотов. Руки, блуждавшие по его груди, спускаются ниже. Он любит бродить ладонями по его телу. И в награду находить наконец-то самое сладкое. Гриммджо, ничуть не стесняясь, сам направляет его и, стоит рукам Ичиго так долгожданно грубо обхватить твердую плоть, трясущуюся под гнетом его резких толчков, отпускает, позволяя синигами самовольно взяться за его часть всей рукой, большим пальцем скользить по головке, слегка надавливать на нее и только после водить всей рукой по стволу, изредка останавливаясь. Гриммджо отвечает на это столь бурной реакцией, что непроизвольно сжимает Ичиго внутри себя, запускает руки в его рыжую макушку, поворачивая голову к его лицу. Язык так и тянется к его губам, увлажняя их в попытке пробраться внутрь. Последние толчки, более медленные, страстные, долгие, кидающие все тело в дрожь — и долгожданное тепло растекается где-то в области живота.       Ичиго томно дышит, пытаясь восстановиться после короткого, но столь приятного секса.       — Я победил, — и даже после этого Гриммджо остается непоколебим, в своем характере.       — Н-да? — с натяжкой отвечает ему Куросаки.       — Ты возбудился.       — Кто был сзади в очередной раз, напомни?       И этот вопрос остается без ответа. Кажется, стоит переосмыслить собственную тактику.