Быть мертвой

Вот и сбылись чьи-то надежды и чаяния — она умерла, и ее жарят в аду. Впрочем, у Вельвет (не такое уж выдуманное имя, просто ее ник на Myspace), возможно, лучший секс, который здесь можно получить — потому что, в конце концов, она всегда выигрывает.     У Вокса отличный член, и этот синий язык, и провода, а у Валентино — четыре руки, и это чаще всего к месту.   Конечно, Вокс бьется током, когда кончает, а Валентино не всегда контролирует свои зубы, но, в конце концов, боль становится частью удовольствия, как в "Восставшем из ада", который Вельвет смотрела в детстве с сестрой.     Ад. Ад. Ад.     Супертюрячка с неофеодализмом, отвратительное место, но, по крайней мере, с нее не сдирают шкуру (так ей это всегда представлялось).     Она трахается с хентайными монстрами, которые ее защищают. Не так уж все плохо. Смешно, конечно, что Вокс мог бы быть ее дедом (он говорил, что родился в год окончания Первой Мировой), а Валентино — отцом.      Они — сложные. Наверное, как и все в аду. Но они вытащили Вельвет из крупной беды, несомненно, потому что у нее симпатичное тельце, и Валентино хотел подписать с ней контракт. Но ей удалось этого избежать. Вокс и вовсе не хотел ее спасать, но теперь, кажется, привязывается — как в мемах про папу и кота.     Как ее собственный папа к коту, которого они с сестрой притащили, когда были детьми.     Твою мать.     Они сложные, но Вельвет начинает к этому привыкать. В чем-то ей легче с Воксом, в чем-то — с Валентино.     Вокс — типичный белый англо-саксонский протестант с нью-йоркским акцентом, он любит строить и любит разрушать, у него большие амбиции, но эмоционально он нестабилен (не стоит забывать, что стеклянная голова это метафора, в аду ты носишь ту голову, которую заслужил при жизни). Артистичный, обаятельный, но сумасшедший. У Вельвет чуйка на такое — в конце концов, она здесь, потому что заставила пару человек покончить с собой.     Она была отвратительной сукой.     Если Вокс был не оукей с самого начала, родился испорченным, то Валентино, судя по всему, прожил несчастную жизнь. Он говорил, что имя взял себе в честь человека, который многое ему дал, и Вельвет догадывалась, что именно. Секс и насилие, наркотики, жестокая жизнь в свинцовых семидесятых и, вероятно, не менее жестокая смерть. С ним обходились отвратительно с самого детства, наверняка, и ничего, кроме насилия, он не умел, не знал и не понимал.     В целом этот странный союз Вельвет забавлял. Они явно вращались в разных мирах при жизни, но теперь все едино.    Забавно, Вельвет тоже родилась в богатой семье, и физиологически была ближе к Воксу — такой же искусственной.     Пластиковая кукла.     Красивая, но ненастоящая.     Это то, что она заслужила. Это то, чем она является.     У Вокса, по крайней мере, было сердце. Она ощутила его сильное, громкое биение, когда Валентино впервые прижимал Вельвет к его телу. В блаженстве, смешанном с тревогой, она пыталась думать о том, зачем ему нужно сердце, течет ли кровь по его проводам.    У Вельвет сердца не было. При жизни — метафора, теперь — реальность. Полая грудная клетка, ничего внутри.  Валентино же являлся, скорее, насекомым — странное, мучительно, почти маньеристски красивое создание, точеное, с мягкими крыльями и острыми углами. И определенно очень живое.   Это так возбуждает, если представить, что все это сон.     Вельвет уже поняла, как умер Вокс. Почти на сто процентов уверена, по крайней мере. Как-то она спросила его:     — А что с тобой случилось? Передознулся барбитурой перед телевизором?     — О, разумеется нет, — сказал ей Вокс, и пиксельные зубы на экране стали больше — у него всегда были преувеличенно яркие эмоции, гротескные, карикатурные. — Я умер героем. Ну, героем новостей.     Он не сказал ей правды, но Вельвет только убедилась в том, что он — Винсент Уиттман. Как-то поздней ночью она смотрела трукрайм о нем — массовое самоубийство в телестудии, у него была какая-то секта, новая эра развлечений и все такое. Вельвет разве что запомнила: суть была в том, чтобы заснять момент смерти в прямом эфире, религия без Бога, вернее, богом провозглашал себя Винсент. Вот это — новая эра развлечений. Кто готов?     Массовое самоубийство в прямом эфире. Поклонение себе. Ну, конечно. Он бы очень разочаровался, узнав, что сейчас смерть Уиттмана и его сектантов считается утерянным медиа. Потом, кажется, еще раскрыли убийства, которые он совершал на пути к славе, но Вельвет уже не помнила в чем там суть — на середине документалки она тогда заснула.     Она же не знала, что будет трахаться с Винсентом Уиттманом в аду.     Но забавно: он был красивым мужчиной, с разными, как у кошки глазами, торговал лицом — как все телевизионщики. Лишить его этого было остроумно.     Он самоубийца, это было очевидно ей с самого начала — но страшновато, что он столько народу с собой захватил.     Что касается Валентино — про него что-нибудь узнать не было никакой возможности. Не уникальный, один из тысяч потерянных молодых людей, социальная проблема, нарыв на теле общества. Совершенно безликая история саморазрушения - одна из многих. Наверняка, его убили - так же, как он убивал, без жалости, просто потому что так надо. Может быть, он сторчался - таких историй тоже полно. Звериные законы криминального мира для Вельвет были куда таинственнее тщеславия нью-йоркского янки.      Впрочем, как-то раз Валентино сказал ей:     — Это все ебаное солнце.     — Что? Серьезно? Сгорел на солнце? Меланома?     Он засмеялся, совершенно беззлобно махнул рукой. Тогда Вельвет подумала: может быть, это была красивая смерть на одной из залитых солнцем флоридских дорог.      Может, его ослепило солнце — поэтому у Валентино такое хреновое зрение. А, может, он просто слишком много времени проводит перед экраном Вокса.     Так или иначе, вот она здесь, зажатая между ними, чувствует себя совершенно беспомощной, но вместе с тем — не одинокой.     Удовольствие накатывает волнами, а затем отступает и становится отчаянием. Она не хочет, не хочет, не хочет быть мертвой. Готова топать ногами и кричать, как в детстве, но ничего нельзя изменить истерикой — впервые за ее короткую жизнь.     Вокс вываливает свой синий, блестящий язык — верный признак его похоти, и Вельвет впускает его в свой рот. Такой электрический вкус, словно рот заполнен монетками, и дышать так тяжело.    Удушье — пожалуй, единственное чувство, которое ей запомнилось в смерти.     Валентино толкается в нее с отчаянной силой, и Вокс перехватывает ее, так что теперь она оказывается прижата к Валентино. Вокс любит, чтобы все двигались туда и так, как он хочет. Теперь она прижата спиной к Валентино, и язык Вокса, кажется, добирается до ее миндалин, но рвотного рефлекса больше нет.     Вокс толкается в нее с отчаянной и уязвимой грубостью, а затем разряд тока, как команда, заставляет кончить их обоих — ее и Валентино.     Твою мать.     Она умерла, и в аду ее жарят хентайные монстры: бывший телеведущий и бывший сутенер.     Все это похоже на температурный сон, от которого она вот-вот проснется, но проснуться никак не выходит.     Ей никогда не исполнится двадцать один. Она больше не увидит маму и папу, не увидит сестру и Лондон — потому что она была сукой, она заслужила этого, но только теперь понимает, как это одиноко.   Волны оргазма вызывают долгую дрожь. Хард-порно на грани с возможным, но и она - больше не человек.  — Неплохо, мальчики, — говорит Вельвет — дыхание восстанавливается очень быстро. Она пообещала себе — никогда не покажет им слабость, не покажет, что она боится этого мерзкого места, не покажет, что она скучает, не покажет, как это грустно — умереть.     Пусть видят, она крутая, она не жалеет ни о чем.     Вот бы проснуться дома. Или хотя бы там, где она засыпала — на операционном столе.     Ей не будет двадцать один — теперь уже никогда.     Вдруг случается то, чего Вельвет никак не ожидала — слезы текут из глаз. Они пахнут пластиком, как слезы пупса, которого ей подарили на шестой день рожденья — в его голову заливалась вода, и он мог плакать.     — Больно? — спрашивает Вокс неожиданно заботливым тоном (его не волновало это, пока он трахал ее), а Валентино говорит.     — Некоторые телки плачут из-за оргазма.    А Вельвет утирает слезы - хорошо что тушь и без того давно потекла.     — Твою мать, — говорит она. — Твою мать, я мертва.     Я никогда не проснусь. Это не сон.    Вокс хватает ее осторожно (его когтистые лапы полностью обхватывают ее талию, но он осторожен и не повреждает ее), приподнимает и сажает на постель.    Вельвет не знает, как они отреагируют. Чувствует себя уязвимой, как никогда - а она ненавидит это чувство.     — Эй, — говорит Валентино. Его руки касаются ее волос, заплетают косички. — Это лучшее место, где я был. Серьезно! Здесь ты свободна! Полностью!     — Кроме того, — говорит Вокс. — Такая девица, как ты, наверняка оставила после себя серьезное наследие. Думаю, тебя не забудут! Это самое важное — наследие. Все остальное — чепуха!    — Здесь у тебя нет никаких блядских ограничений, Вельвет, ты можешь трахнуть весь мир.     — Ты можешь владеть душами! Людьми, живыми людьми!      Они утешают ее на свой манер — но они утешают ее. У нее нет мамы и папы, и сестры, никого нет, но Вокс и Валентино пытаются настолько, насколько хватает их распадающейся человечности, утешить ее.     Кто-то утирает ее слезы, кто-то гладит ее.     Ее сердце остановилось на операционном столе, но часть ее, ее душа, продолжает жить, и даже в этом мерзком и мрачном месте.     Она сдохла, и ее жарят в аду.     Но кто-то все еще утирает ее слезы.