Экспроприация тишины

      Отчаяние давно перестало быть просто чувством. Оно заполонило собой каждую ломаную эмоцию, кажущуюся всем наигранной и неестественной, любую поверхность в комнате, отражающую крупицы необузданных слов. В этом отчаянии Тамзи обитал и существовал, плавал и барахтался, глотая с каждым разом всё больше жидкости под названием "безысходность". Стены в комнате были покрыты тонким слоем уныния, которое иногда облизывало дрожащие руки и обеспокоенное лицо, а воздух парил горем, густым и тяжёлым, как расплавленный синевато-серый свинец, который приходилось втягивать в свои лёгкие с усилием, преодолевая обратное давление, и травить их ядом, чтобы продержаться чуточку дольше.       Тамзи, уставившись в потолок, лежал на спине, под которой тонкой вуалью распласталась синяя простыня. Сверху будто капали слезы отчаяния через микротрещины, вызывая позыв перевернуть на бок. Он чувствовал, как разум, обычно безупречно цепкий и быстрый, сейчас методично гонял мыслительную жвачку, как резину, и с тупой настойчивостью долбил в единственную навязчивую мысль, точку выхода.       Размышления о самоубийстве перестали быть чем-то фоновым и отдаленным, они ощущались тяжёлым бременем, которое шептало страшные фразы. Он сросся со смертью, не было ни дня, чтобы он о ней не думал. Мысли о суициде жили в нем, распускались ярко-розовыми бутонами магнолии, которые окроплялись кроваво-красным веществом из полусдохшего тела. Нежные, но липкие лепестки щекотали внутренности: истерзанное сердце, уставшие лёгкие и перегруженный головной мозг. Тамзи перебирал эти мысли, как четки, ощущая холодную гладкость каждого варианта.       В голове то и дело всплывал один вязкий образ: Энджин. Мертвый, истерзанный, обезображенный, уничтоженный жестокостью этого мира. Это вызывало необъяснимый, абсолютно необъятный страх. Он был больше, чем за себя. Больше, чем усталость, чем эта вселенская и бессмысленная тяжесть, придавившая его ко дну. Видеть его смерть — он совершенно не смог бы.       Он не выносил мысли, что жёлтые глаза могут потухнуть, но и жить в этом бренном, чертовом, гребанном мире Тамзи совершенно не хотелось. Он хотел умереть первым, чтобы не видеть другого ужаса, хотя и стать причиной этого он не желал. Парадокс затянул петлю туже любой верёвки. Оставаться — значит нести в себе эту бомбу замедленного действия, этот постоянный ужас за него. Уйти… уйти означало гарантировать, что с Энджином этого не случится — он уже не увидит. Логика была безупречна, кристальна, как чистейший лёд озёра, но она — безжизненна.       Безусловно, это была не единственная причина пойти на отчаянный шаг. Отсутствие какой-либо поддержки; боязнь, что он покажет себя слабым, расслезившимся и никчёмным; недомолвки с внутренними демонами; всепоглощающее одиночество и льющаяся через край тревожность — создали прекрасный коктейль Молотова, который был из самовоспламеняющейся горючей смеси. Желания жить, а точнее существовать просто не осталось.       Тамзи медленно отлип взглядом от потолка и, тяжело, безвольно перевернувшись на бок, свесил холодные длинные ноги с кровати. Он пару минут посидел, посверлил своими потухшими глазами пол и, поднявшись, прошел к высокому шкафу мокрыми ступнями, оставляя их следы. Белесая дверца оказалась открыта, Тамзи рваным движением сунул руку в короб с разной одеждой, доставая черный ремень со стальными люверсами по всей длине. Ремень призывно выгнулся в его дрожащих руках, а металлическая бляшка показалась слишком тяжёлой, неподъемной. Ее холод сливался с прохладой рук, облизывал их и ласкался к ним, как злой кот, который впервые подошёл сам. Усталость глаз цеплялась за блеск металла и буквально молила прекратить всё это ничтожное существование. Тамзи плавным, чуть ли не невидимым шагом ступил к спинке железной кровати и сел на пол около нее.       Действия казались необдуманными, но на самом деле были выверенными, точными, холодно-расчетливыми. Ремень приятно обнял нежную шрамированную шею, бляшка сдавила гортань, перекрывая доступ к кислороду. Затянув потуже, Тамзи с небольшим головокружение, из-за которого немного плыло в глазах, завязал второй конец ремня на балку черной кровати. Пару раз перепроверил, точно ли он выдержит его тело. И, мягко сев на пол, между согнутыми ногами, повис. Просто наклонил голову, создав натяжение, и повис. Самодельная петля с треском надавила на тонкую шею, а бляшка вгрызлась в кадык.       Тамзи лишь раз дернулся от неожиданности, но после, прикусив губу, лишь покорно, как смертник перед палачом, закрыл глаза. А потом он распался, стал чистым отсутствием разума, чувства. Смерть, которую он так жаждал, наконец-то протянула ему длинную тощую руку с красивой черной кружевной перчаткой и таким же манжетом, пока Жизнь всё ещё цеплялась за его ноги, пыталась утащить обратно, собрать осколки воедино, склеить Временем и Любовью. Время лишь тихо, молча качало головой, не останавливая сумасшедшую, которая пыталась поправить непоправимое, а Любовь умывалась слезами, тонкими белыми ладошками растирая горячую влагу по щекам. Она подняла свои бездонные омуты и одними бескровными губами прошептала.       Дверь с глухим, как из под воды, скрипом открылась, впуская в комнату гулять противный свет ламп. Энджин, пробывший больше двух суток на задании, валился с ног, но он не мог не прийти к Тамзи перед сном. Жёлтые глаза, уставшие и желающие только одного — родных объятий, скользили по всей комнате со странным горьким запахом. Они вцепились за обмякшее тело, повисшее безвольной куклой на ремне — на нити испорченной марионетки.       Тамзи уже почти слышал то великое беззвучное Ничто — Смерть — оно всё ещё ждало его протянутой руки. Сначала было небытие, потом он отвлекся на чересчур оглушительный для него звук — единственный, который смог распознать его умирающий мозг. Грохот коленей рядом, такой сокрушительный и ошеломляющий. Чужие руки вцепились в бренное, побелевшее тело, пальцы старались быстро расстегнуть два зуба бляшки, которые не очень-то и хотели отказывать себе в удовольствии вонзаться в плоть. Но ремень всё же поддался, с громким звоном упав провинившейся лентой.       Тамзи сразу же рухнул, вперёд лицом, на руки Энджина, которые судорожно его прижали к себе. Ладони начали тормошить смертника, дергать во все стороны, заставлять прийти в сознание.       — Давай, вдох!       Энджин нажал пальцами на щеки, силком открывая чужие онемевшие синие губы, и рвано выдохнул в них. Воздух ворвался в бездыханные лёгкие, стенки глотки обожглись им, и Тамзи забился в истошном кашле. Это не было схоже с его «предсмертной агонией», она вообще не случилась, потому что мозг был выше рефлексов. Это бы мучение его Жизни, которая всё-таки добилась своего, вытащила его за ноги из костлявых рук Смерти. Тело, уже перешедшее границу, бесилось против воли, света, этого лица, искаженного болью, которую он вообще не хотел видеть.       Энджин держал его, будто не обнимая вовсе, его руки сплели плен из плоти и горя. Ладони, сжимавшие уставшие плечи Тамзи, дрожали мелкой, неостанавливающейся дрожью из-за переизбытка чувств, будто через разум, предплечья и пальцы пропустили ток невыносимого осознания. Его дыхание, сбитое и влажное, грело макушку, и этот жар был противен. Он был знаком Жизни, от которой Тамзи только что так чисто, так технично отказался.       Внутри Тамзи царила великая тишь. Его единственное желание и все тяжёлые металлические мысли рассыпались в пыль и ржавую стружку. Они оказались хрупкими декорациями, которые не выдержали столкновения с настоящей субстанцией — необработанным страданием Энджина. Тамзи готовился встретить Ничто, мечтал опуститься с головой в него, а вместо этого его насильно впихнули в самое сердце Этого Всего. И это Всего было гуще, тяжелее и безысходнее любой пустоты.       Энджин цепко держал его, прижимая к себе как самое драгоценное. После ещё одной волны захлебывающего кашля, в попытке разлепить слезившиеся глаза, вся комната резко сузилась до размеров черепной коробки, в которой ярко загорелась лампочка осознания. Его собственные мысли, ещё минуту назад кристально ясные в своей ледяной логике, теперь казались детским лепетом. «Не видеть его мёртвым». Какой наивный. Он не учел, что может стать причиной его живой смерти. Он показал свой страх Энджину, стал его проекцией. Тамзи не хотел видеть его мертвым, но допустил, чтобы тот столкнулся с такой же смертью. Самого близкого человека.       Тамзи затошнило, ком ясного понимания загулял по всему телу, заставляя слезы спустить тонкой дорожкой по щекам.       — Не смей... Ты... просто не имеешь права, — задыхаясь, вжимал Энджин в себя мягкое тело и зарывался носом в чужие волосы, которые щекотали лицо, — так поступать. Это моя жизнь, она принадлежит мне... Ты — мой.       Раньше Тамзи был ничьим. Принадлежал только тишине в своей голове, которая разъедала его разум и терзала душу — он не жаловался, ему было комфортно в своем одиночестве. Теперь Тамзи стал собственностью чужого кошмара. Его тело, это неудобное вместилище, больше не могло претендовать на самоуничтожение. Оно было заложником этих дрожащих рук, этого сломанного голоса, этой любви, которая оказалась не светом, а цементом, заливающим все выходы. Любовь, которая прошептала ему обрекающие на жизнь слова.       Тамзи лежал, и ему казалось, что его не просто спасли, а ведь он так хотел удавиться. Его пересадили. Выдернули из родной, знакомой почвы его личного отчаяния и сумасшествия и воткнули в чужую, чудовищно плодородную землю ослепительной боли. Здесь всё росло слишком быстро, слишком буйно. Здесь не было места для его уставшей, аскетичной тишины, которая заполняла всю его плоть. Здесь шумел лес чужих эмоций, и ему предстояло в нём жить, задыхаясь от этого гула.       Тамзи открыл глаза. Потолок был прежним. Микротрещины, из которых сочилось отчаяние, никуда не делись. Но теперь он видел их иначе, как швы на разорванном небе его общего с Энджином мира. И он понимал, что Энджин, этот тихий, тёплый человек, сломанный сейчас егр руками, рваным дыханием, сшивает обратно немыслимой болью эти разрывы, встраивая в новую жуткую картину, где у Тамзи больше нет права на финальный, фатальный штрих.       Жизнь, которую он ненавидел, вернулась к нему со своими условиями, определенными правками — она теперь была не его. Жизнь решила быть их общей территорией, заминированной этим моментом. Каждый его вздох отныне будет отдаваться эхом в грудной клетке Энджина. Каждая тень усталости на его лице будет читаться как намёк на повторение. Он стал пленником в зеркальной сфере ответственности за чужое светопреставление.       Энджин наконец замолк. Его хватка ослабла, превратившись в простое и усталое удержание, которое еле притягивало к себе обмякшее тело. Он сидел, обняв его, и его молчание было страшнее всех слов. Она — тишина человека, который только что отвоевал кусок своего ада обратно и теперь не знал, что с ним делать — заполняла всю комнату, а Энджин позволял ей это делать. Его отрешённое присутствие казалось тяжелее цезия-137, который был смертельно опасен в таких количествах. Но оно не давило на шею, на лёгкие, оно ложилось огромным слоем на саму душу, сплющивая её, вынуждая занять новую, совершенно неудобную форму — виновного в спасении.       Тамзи снова закрыл глаза. Пустота внутри больше не была уютной, приятной и комфортной. Она была выжженной, как после торфяного пожара. Стерильной, как чувства в горле, где любовь и безумство сплелись в одно. Готовой к заселению чужими демонами, которые теперь, наверное, станут и его. Старый мир, где он мог тихо уйти, растворившись, как соль в чёрной воде, — умер. Его убил звук скрипа двери.       Ему потребуется вечность, чтобы вернуться, снова создать мир и себя в нем.

«СКАЗКА НЕОБРАТИМОЙ СМЕРТИ» (prod. by SLAVA MARLOW) — Слава КПСС