Что же мне с тобой делать

Вместо пропитанного ненавистью и эсператией юного поборника Великой Талигои, каким его рисовали донесения и собственные предубеждения, Рокэ Алва, к собственному немаленькому изумлению, получил нечто такое, что никак не входило даже в самые безумные рамки. Да, о Великой Талигое Ричард всё-таки тихо вздыхал, глядя на старые карты. Но в остальном… После тяжёлой лихорадки, от которой Ричарда выходили личным лекарем маршала и горами дорогих снадобий, юноша буквально расцвёл, а вместе с этим появилась странная, трогательная благодарность. Он был благодарен за жизнь, за заботу, за сам факт того, что его взяли под это чёрное крыло. И выражал он свою благодарность весьма своеобразно. Первый раз Рокэ опешил, когда Ричард, едва вставший на ноги после лихорадки, схватил его руку — с какой-то трогательной, детской непосредственностью — и начал покрывать её быстрыми, лёгкими, почти невесомыми поцелуями. От запястья до костяшек пальцев. Рокэ настолько ничего подобного не ожидал, что просто замер, чувствуя, как по коже, привыкшей к холодному прикосновению стали, бегут мурашки от этих тёплых, мягких губ. — Я так Вам обязан, монсеньор, — бормотал Ричард, не поднимая глаз, и его ресницы, влажные от нахлынувших чувств, так мило дрожали, что Рокэ не мог отдёрнуть руку, заворожённый. А уж когда Рокэ, слегка раздражённый его глупой азартной выходкой, молча вернул ему проигранное в карты родовое кольцо и остальное добро, Ричард бросился на шею с такой силой, что Рокэ едва смог удержать равновесие. Тонкие, но крепкие руки обвились вокруг его шеи, светлая голова уткнулась в плечо, и всё тело юноши дрожало от сдерживаемых рыданий облегчения. В тот момент Рокэ подумал, что если это бурное проявление эмоций в ближайшее время не закончится, то месть за Эгмонта Окделла станет излишней — мальчик просто задушит его в объятиях от избытка чувств. И если в начале Алва предполагал, что это просто попытка выразить эмоции( он искренне сомневался, что герцогиня Окделл позволяла детям открыто выражать чувства, из-за чего у мальчика мог произойти сдвиг и, почувствовав свободу, он решил воспользоваться её) и вскоре это закончится. То после выяснил, что это уже стало тенденцией. Ричард буквально льнул к нему. За обедом он старался сесть как можно ближе, чтобы их колени соприкасались под столом. В кабинете, принося бумаги, мог ненароком облокотиться на его кресло, будто ища точку опоры. Вечером у камина устраивался на ковре у его ног, подобно большому, довольному псу, и вздыхал счастливо, если Рокэ, не глядя, опускал руку, чтобы потрепать его по взъерошенным волосам. Не то чтобы Рокэ возражал, но лёгкое недопонимание всё ещё оставалось, потому он начал присматриваться. Как Ричард ведёт себя с другими? Со Штанцлером — почтительно, внимательно с уважением, но дистанция в метр соблюдалась неукоснительно, ни о каких прикосновениях и речи не было. С королевой Катариной — он смотрел на неё очарованными глазами, и, казалось, был бы рад прикоснуться, но строгое воспитание и врождённая робость создавали невидимый барьер. С бывшими однокорытниками (не зря же он требовал, чтобы за Ричардом неустанно следили, а то как иначе узнал бы) Арно и Валентином — крепкие, дружеские объятия при встрече, весёлые толчки плечом, но ничего подобного, никаких прижиманий. Что же касается остальных— холодная, вежливая отстранённость, подобная скалам Надора. Исходя из исследований вывод напрашивался сам собой: Ричард искал физического контакта, утешения, подтверждения своей нужности. Но очень избирательно. И главным объектом выбрал его, Рокэ Алву. Это открытие породило странное, двойственное чувство. С одной стороны — раздражение. Он не нянька , чтобы его обтирали и прижимались. С другой — тёплое, глупое, абсолютно недопустимое удовлетворение. Приятно было знать, что он так действует на вепрёнка. И разумеется, Ворон не был бы Вороном, если бы не испытывал любопытство. Эдакий научный интерес. Поэтому он начал экспериментировать. На тренировке, после особенно язвительного замечания, он видел, как губы Ричарда дрожат, а глаза наполняются обидой. И вместо очередной колкости Рокэ просто клал руку ему на плечо, сжимая сквозь ткань рубахи. «Соберитесь, юноша. Чуть увереней. Сделайте ещё раз, но теперь держите шпагу крепче и не забывайте двигаться». И Ричард собирался. Взгляд прояснялся, обида уступала место концентрации. Он старался, выкладывался до седьмого пота, лишь бы это тяжёлое, одобряющее прикосновение продержалось на секунду дольше. А когда у него наконец получалось выполнить сложный приём, и Рокэ, скрывая гордость, молча проводил ладонью по его влажным от пота волосам — Ричард буквально расцветал. Он начинал стараться с утроенной, даже десятикратной силой, лишь бы снова заслужить эту мимолётную ласку. И что удивляло Рокэ больше всего — он понимал, что Ричард, если и испытывал к нему какую-то смутную, физическую тягу, то сам этого абсолютно не осознавал. В его прикосновениях не было намёка на кокетство, на попытку соблазнить. Они были чисты, как вода из родника — непосредственны, искренни и оттого раздражающе соблазнительны. Рокэ знал все оттенки соблазна, все уловки и приёмы. А вот так — чтобы просто льнуть, как детёныш, к теплу, доверчиво и без задних мыслей… Это было вне его опыта. Это было опасно. Потому что против такого не было защиты. Этому хотелось поддаться. И теперь Рокэ Алва, стратег и тактик, столкнулся с проблемой, к которой не был готов. Что делать с этим неугомонным оруженосцем, который с каждым днём всё настойчивее, всё доверчивее искал его близости? Как отгородиться от этого тёплого, беззащитного существа, которое, кажется, искренне считало его источником безопасности и добра, не взирая на увещевания окружающих. Однажды вечером Ричард, уставший после занятий, уснул у камина в его кабинете, сидя на полу и прислонившись к его креслу. Голова его упала на бок, касаясь ноги Рокэ. Рокэ замер, глядя на мирное, расслабленное лицо, на тёмные от усталости круги под глазами. Его рука сама потянулась, чтобы поправить сбившиеся пряди волос. Пальцы коснулись горячей кожи виска. Ричард во сне недовольно сморщился и потянулся за прикосновением, прижался щекой к ладони. Глубоко, счастливо вздохнул. И глядя на спящего юношу, Рокэ с мрачной ясностью осознавал: отстраниться сейчас — значит сломать что-то хрупкое и чистое в этом мальчике. А этого делать не хотелось. Было желание защитить от всего мира, даже от себя самого. Чтобы эта лёгкая улыбка не сходила с лица. Чтобы глаза ярко сияли. Он остался сидеть в кресле, не двигаясь, пока Ричард не проснулся. И когда тот, смущённо протерев глаза, пробормотал извинения, Рокэ лишь кивнул, сделав вид, что ничего не произошло. Но внутри уже бушевала буря. Сердце, которое по его мнению было давно мертво, билось слишком быстро. Сонный Ричард, такой мягкий и податливый сломал последний барьер железной брони. И Рокэ окончательно попал в плен. И если для того чтобы видеть Ричарда счастливым необходимы касания, то Рокэ с радостью будет держать его в своих объятиях, никогда не отпустит и никому не отдаст.