твоё поле боя

      «Флинс,              ты нужен в Пирамиде. Дело срочное, отлагательств не терпит. Не могу раскрывать все подробности в письме, но нужна твоя помощь.       

Старшина».

      Когда письма из Пирамиды приходят за подписью не просто кого-то из ратников и даже не от душевного «Никиты» — жди беды. От торопливых строк веет тревогой, которую старик себе обычно не позволяет, и Флинс, хмурясь, может подумать только об одном.       Об Иллуге.              Говорят, что у него тонкая интуиция, но Флинс предпочитает относиться к этому всего лишь как к опыту прожитых лет. И сейчас опыт подсказывает — или это всё же сердце ноет натянутой струной в предчувствии беды? — что его присутствие и правда вопрос первейшей важности.              Пирамида — не просто город, это большой, отлаженный механизм из вахт, приказов, пиров и трауров. Флинс хорошо чувствует его настроение в дни, когда Светоносцы возвращаются с победой, и в ночи, когда Дикая Охота пополняет число призраков у новых могил. Сейчас улицы Пирамиды до странного молчаливы, дрожат в предвкушении бури и тянутся за его шагами, как густые чернила. Ратники, которые в обычное время только рады посягнуть на мирное уединение Флинса, в тревоге прячут глаза, будто не хотят быть теми, кто принесёт ему плохую весть. Флинс мало что понимает, способный разве что строить бесполезные догадки, но всё это…              Камин в Медовом зале греет холоднее, чем обычно. Никита ждёт за пустым столом, перед ним — распечатанное письмо от самого Флинса, которое он отправлял на закате. Сейчас глубокая ночь, лицо старика чертят усталые, беспокойные тени, и отбрасывающий их свет неуютно селится в глубоких глазах.              — Флинс, — говорит он, как и все почему-то не поднимая головы. — Хорошо, что ты обернулся так быстро.              Застаревшие манеры выгнать нелегко, и Флинс отдаёт короткий поклон. Ему не свойственно беспокойство, но сейчас если что и скрежещет по грудине, то самая ядовитая его концентрация.              — Как только смог, товарищ старшина. Что-то произошло?              — Произошло, — хмыкает старик. Пальцы теребят угол письма, морщины режут лицо острее. — Пойдём-ка со мной. Но должен тебя предупредить… вернее, попросить. Сохраняй спокойствие.              — Я спокоен, как можно заметить, — вежливо, спокойно отзывается Флинс. Это лёгкая ложь, и старик, если сам того хочет, её проглотит. — Но буду благодарен за любые объяснения.              — Вот уж чего-чего, а объяснений для тебя я не припас. Будь у меня такая роскошь, может, и помощь твоя не пригодилась бы.              Никита поднимается из-за стола, кивает на выход. Площадь тиха и пустынна, и старик огибает штаб, уводя Флинса в самые одинокие и холодные уголки Пирамиды. Шаг у него твёрдый, голос командирский, но глаза… Флинс знает старика лучше любого другого ратника, с которым сражался плечом к плечу; даже лучше, наверное, Иллуги. Старик умеет прятать страх, но это не значит, что не испытывает его вовсе.              Флинс молчит, пока не понимает, куда его ведут. Не в лазарет, не в личные комнаты состава, не на караульные посты. Старик забирает всё ниже и глубже — туда, где в Пирамиде много веков назад оборудовали карцер.              — Согласно донесениям, — оживает он вдруг на последних ступенях, — исследовательский отряд столкнулся с источником Дикой Охоты чуть севернее нашего лагеря на скале. Несмотря на то, что аномалия нам известна и отличается особой силой, обошлось без серьёзных ранений. Но некоторые… повредились рассудком.              — Попали под влияние Дикой Охоты, хотите сказать? — старик молча кивает, Флинс хмурится. Я говорил ведь, шепчет в голове то самое тёмное, что и его могло бы утянуть в самую Бездну. Говорил, что в одиночку отряд Иллуги туда направлять не стоит. — И что же?..              Вопрос пронзает неуютную сырость подземных камер своей бесполезностью. Флинс уже знает.              Исследовательский отряд, повредились рассудком, дело срочное… и карцер, который Светоносцы используют только для самых жестоких наказаний: заключение не в почёте, когда каждый человек на вес золота.              Для наказаний или… для того, чтобы что-то сдержать.              — Прочие члены отряда, — продолжает старик глуховато, — оправились от последствий, как только источник Бездны был запечатан. Однако…              На подземном этаже, где полукругом растянулись пустые камеры, горит единственный факел. Ровный жёлтый свет отбрасывает на дальнюю стену странные тени.              Позабыв о манерах, Флинс ускоряет шаг. Он знает, и всё же никакая интуиция, никакой опыт прожитых лет не подготовил бы его к приветливой усмешке человека, который никогда не должен был смотреть на него из-за решётки.              — Его доставили в Пирамиду уже таким, — слышится из-за спины обречённое. — Понадобился весь отряд. И никто не может понять…              Лицо Иллуги прячется в тенях, но глаза горят жутким дьявольским огнём. Он стоит неподвижно, как отлитая в бронзе статуя, и только дёргающиеся уголки губ свидетельствуют о том, что он в сознании. В том, что Бездна оставила от его сознания.              — …почему малец так и не пришёл в себя.              Собственное тело кажется окаменевшим в тон тому, которое высится за толстыми металлическими прутьями. Флинс не шевелится, позволяя Иллуге с затаённой радостью разглядывать его лицо, а в голове вместо хвалёного спокойствия пойманной птицей бьётся только одно.              Настоящий человеческий страх.              — Юный господин? — зовёт он тихо и недоверчиво. Проку от этого, Флинс знает, ничуть; но что-то отказывается верить не только в саму возможность — в то, что это именно Иллуга.              Вернее, больше не Иллуга.              Тот медленно качает головой. Голос у Иллуги не оставляет ничего от его прежней мелодичности, звучит как нестройный, чудовищный хор:              — Ну, здравствуй. Неужели сам старшина непобедимых Светоносцев не осилил такую простую загадку? Понадобилась даже твоя помощь, господин альв?              Слышать его таким — Флинс думал, что будет готов. Когда люди умирают так быстро и так часто, поневоле свыкаешься с тем, что даже те, кто дорог сердцу больше всего, останутся с тобой не навсегда. Но он был уверен, что Иллуга сильнее Бездны, которая всего лишь играет на страхах. Уж кому всегда достало бы решимости, так это Иллуге.              И вдвойне остро и холодно от того, что здесь Флинс ошибался.              Глаза у Иллуги горят торжеством, рот искажается восторгом, когда он делает нетвёрдый шаг к решётке, наваливается на неё грудью, и многоголосый шёпот пронзает карцер:              — Столь могущественное существо, столь огромная сила, а меня боишься… что я сделаю тебе, Лазурное Пламя? Я всего лишь пленник. О, или дело в том, что как раз пленником ты бы меня видеть не хотел?              Флинс мимолётно кривится. Тени обволакивают со всех сторон, голоса давят на уши — он знает, как на разум действует Дикая Охота, и уж для него это не должно быть преградой делать свою работу. И всё же…              Одно мгновение. Собраться. Выдохнуть. Загнать этот леденящий страх глубоко в горло и проглотить склизким комом, чтобы нечего было брать.              — Вы, — спрашивает он тихо, не отводя глаз от Иллуги, — поставили печати?              — Первым же делом, — говорит старик из-за спины. Если неуютно Флинсу, то уж каково человеку, который Иллугу растил? Скольких усилий ему стоило снова спуститься сюда? — Мы можем его запереть и сдержать, но сознание…              Он не продолжает, а Флинс не переспрашивает. Всё разложение Бездны заперто в одной тесной камере, в теле того, кто рано или поздно не выдержит. Пока существуют печати, Иллуга безопасен для Пирамиды — но самому Иллуге от отравляющей энергии бежать некуда.              Флинс заставляет себя посмотреть. Прежде синие глаза охвачены фиолетовым огнём, старый рубец на шее будто искрится молниями, и каждая широкая артерия, каждый далёкий капилляр разносят по телу тёмный яд. Иллуга теряет в красках, похожий на человека в шаге от смерти, но сколько времени займёт сделать этот шаг — неизвестно.              Остаётся лишь молча, запертым в непонимании сознанием молиться о том, чтобы Иллуга продержался ещё.              — Ну-ну, не смотри на меня так, — вздыхает Бездна, по капле стекая с синюшных губ. — Подойди. И ты, старик — взгляни на меня, нечего прятаться. Вы теряете столько людей, какая разница — одним больше, одним меньше?              Флинс делает скользящий шаг к решётке. Иллуга улыбается так криво и радостно, будто в его охотничий капкан наконец попался беглый заяц.              — Флинс… — тянет Никита предостерегающе, но — не успевает.              С быстротой, какой даже в сражении от себя не ждал бы, Флинс протягивает к Иллуге руку. Хватает за запястье, дёргает на себя, и тот упирается лбом в решётку, зашипев от неожиданности. Лёгкая растерянность на лице сменяется ехидством, когда Иллуга обмякает, позволяя поднять ладонь на уровень глаз.              Тонкая кисть с мозолистыми пальцами ложится Флинсу в руку. Пульс в сжатой хватке замедленный, будто у спящего, и кожа Иллуги кажется такой тонкой, что просвечивает. Он до жути холодный, несмотря на огонь в глазах, но Флинс знает, что дьявольскому пламени греть и не положено. Сжигать жизни — да, но чёрта с два Флинс отдаст ему эту конкретную жизнь.              — На твоём месте, — замечает он тихо, — я бы себя боялся больше, чем ты пытаешься привить мне. Я убил куда больше твоих созданий, чем ты — моих товарищей.              — Великое дело, Флинс. Тебе так нужна смерть ещё одного товарища? — кровь выступает на губах, пальцы Иллуги на миг напрягаются. — Попробуй. Я не стану мешать.              Иллуга смотрит не мигая. Даже самые призрачные его улыбки так далеко от тех, которые светло и открыто умеет дарить сам Иллуга, что Флинс чувствует неожиданное спокойствие. Так проще, чем если бы Бездна притворялась до последнего. Проще видеть перед собой реальность, чем иллюзию.              И привыкнуть к этому, изолировать мысль на задней части сознания, чтобы не мешала сосредоточиться, тоже — проще.              — Если тебе нужно только это, то я, пожалуй, воздержусь. Не хотелось бы радовать того, кого предпочитаю изгонять.              Флинс считает пульс на его запястье, рассматривает тонкие фиолетовые капилляры, опутавшие в сеть грубые подушечки пальцев, обводит взглядом костяшки со спёкшейся кровью. Иллуга не ранен, и его тело, не считая истощения, в порядке. Раз на камере печати и раз энергия Бездны удерживает разум так далеко от источника — значит, дело не в этом.              В другое время Флинс попробовал бы очистить яд собственной силой, но с Иллугой… пожалуй, это слишком рискованно. Его тело и без того на пределе, а если пустить сквозь него ещё один поток энергии…              Флинс на мгновение сжимает ладонь крепче, заглядывает в глаза, прежде чем отпустить и отойти. Пережившие отравление Бездной говорят, что сознание возвращается вспышками, будто их то и дело вырывают из крепкого сна, связывая тело по рукам и ногам и дёргая за ниточки, как марионеток. Если это так, Флинс надеется, что сейчас Иллуга не спит.              — Ты не умрёшь, — обещает он одними губами, так тихо, что даже старик бы не услышал. — Но нужно потерпеть ещё немного. Ты силён, юный господин, и сейчас самое время доказать эту силу.              Когда он кивает молчащему, угрюмому старику на лестницу, Иллуга начинает смеяться. И это тоже не его живой, искристый смех, который действует на Флинса лучше любого костра. Так смеются призраки, навеки запертые в своём безумии. Так смеётся Бездна, знающая, что никуда, кроме этого тела, ей не деться.              — Возвращайся скорее, альв! — бросает Иллуга ему в спину. — Может, успеешь застать момент его смерти.              Тени подхватывают его смех, набрасывают на плечи тяжёлым плащом. Флинс ускоряет шаг, не желая признавать страх, новыми иглами впивающийся в тело.       

~

      — Вы сделали всё, что могли, — говорит он на воздухе, там, где карцерная сырость не давит на грудь камнями. — И сделали правильно, так что ни к чему упиваться виной.              — Никто и не… а, Куутар с тобой. Флинс, я служу Светоносцем уже не один десяток лет, я видел всякое, но чтобы Бездна удерживала человека так долго и так далеко от источника — никогда.              Старик не продолжает — может, не хватает духу, а может, Флинс здесь не единственный хорошо улавливает недосказанности. Он понимает, чего от него ждут, но, к сожалению, использовать собственную силу — огромный риск.              Так он старику и говорит. Заявляет прямо:              — Моего вмешательства Иллуга может не пережить. Он и без того на пределе.              Флинс кусает внутреннюю сторону щеки, старик хмурит брови. Чтобы Бездна прокралась в сознание, человек должен сам хотя бы на миг ей подчиниться — ослабить решимость, отпустить силу воли, сдаться, наконец. Для командира, ещё и такого непрестанно рвущегося в бой, как Иллуга, это непозволительная роскошь. И когда Иллуга выберется, то сам себя за это закопает заживо.              — Бездна нас всех забери, Флинс, — выдыхает старик, — скажи мне вот что. У нас есть хоть какой-то шанс?..              Они возвращаются на площадь, где вид на равнины пронзает огромная статуя Соловья. Отряд Иллуги, как он сам писал в своих весточках на маяк, вот-вот должен был начать полномасштабное нападение на скалу. Сам Флинс потратил немало времени на подготовку и поиск артефактов. И что же теперь — всё снова сорвётся, потому что старик никогда не слушает, если дело касается Иллуги.              Он ещё не готов. Слишком юн, слишком упрям, слишком взбалмошен. Чего греха таить, Флинсу безмерно нравятся все эти его качества — они такие… человеческие, что лишь смотреть и любоваться, — но только когда они не приводят к беде.              Но если сейчас Флинс об этом напомнит, то ничего они не получат, кроме вскрытых старых обид. И Иллуге тем более не помогут.              — Нам нужно время, — говорит Флинс наконец. — Мне нужно. Хотел бы я сказать, что шанс есть всегда, и не омрачать и без того печальный расклад, но не могу.              Старик качает головой. Брови сведены, челюсти твёрже скал — что радует, так это его неспособность мириться с поражениями. Пока Иллуга жив, имя на будущей могиле выбивать не стоит.              — Печати не дадут нам достаточно времени.              Он не спрашивает, а утверждает. Флинс кивает, уже выискивая взглядом по площади кого-то, кто мог бы ему помочь.              — Печати сейчас, напротив, делают Иллуге только хуже. Но снимать их и рисковать целым городом тоже нельзя, — у ящиков с припасами к экспедиции маленький юный ибис придирчиво чистит перья. Флинс снова кивает: хорошо, подойдёт. — Всё время, которое у нас пока есть… зависит только от воли Иллуги.              Ибис предупреждающе дыбит зоб, когда Флинс останавливается на расстоянии двух шагов. Животные никогда не были ему особо интересны, а те из ответной солидарности не любили приближаться к нему. Но так было до того, как Флинс познакомился с той, кто могла их понимать.              — Прошу прощения, уважаемый ибис, — он кланяется, явственно чувствуя за спиной стариковский взгляд под названием «ну, вот, он тоже сходит с ума». — Не хочется вас отвлекать, но, боюсь, ситуация не из лёгких. Не могли бы вы отправиться с весточкой на остров Хийси для госпожи Голоса Лунного Гимна? Передайте ей, что я, Кирилл Чудомирович Флинс, нуждаюсь в помощи и приглашаю в Пирамиду. Готов выделить сопровождение, если потребуется.              Несколько секунд ибис смотрит на него с выражением, какое у людей шло бы за насторожённость. Затем тяжело хлопает крыльями и с клёкотом снимается с места.              Флинс смотрит, как его силуэт растворяется в тёмном небе. В рёбрах оседает неуютное и тяжёлое: он эгоист и знает об этом, и всё же странно сознавать, что будь это кто угодно кроме Иллуги… Флинс не посмел бы тревожить Лауму. С исчезновением Коломбины ей самой нелегко.              Увы, кроме Лаумы никто не сможет выкрасть для них ещё немного времени. Письмо Итеру не найдёт его раньше рассвета, если вообще найдёт, собственная сила может оказаться для Иллуги слишком губительной, а изыскания господина Альбедо из отряда Варки… едва ли это проблема алхимического характера.              Вид улетающей птицы напоминает Флинсу о том, что он должен был заметить с самого начала, и он поворачивается к Никите. Тот наблюдает за ним молча, с сердцем ещё тяжелее, чем у него самого. Про такие состояния у людей, кажется, говорят: «Душа не на месте».              — А где Аэдон? Он ведь был с Иллугой во время сражения?              Старик складывает руки на груди. Он выглядит старше на добрых пару десятков лет, но Флинсу кажется, что роль отчитывающего наставника странным образом переходит на его плечи.              — Роллон принёс с собой его фонарь… мы оставили его там же, за печатями. Аэдон тоже захвачен Бездной.              Флинс подозревает, что в лице не меняется, но эта новость хуже всех предыдущих. Аэдон — необычная птица. Если заражению подвержена даже столь сильная энергия куувяки в её первозданном виде… очистить её будет стоить им огромных трудов.              — Я вернусь к Иллуге, если товарищ старшина позволит, — Флинс просит мягко, но позволение ему не нужно. — Прослежу за его состоянием. Если для меня прибудут какие-то новости, пожалуйста, направляйте сразу туда.              Старик открывает было рот, но вместо слов между ними оседает только тяжёлый вздох. Бессилие катится по его широким плечам, и Флинс отчётливо ощущает, как оно давит на него тоже. Прожить столько лет, иметь столько знаний, выйти из стольких битв с Бездной живыми и победившими — только чтобы проиграть то сражение, которое сильнее всего бьёт по сердцу. И не только проиграть, а не суметь даже сразиться.              — Да поможет нам свет, Флинс, — говорит старик наконец. — Я верю в тебя.              Флинс печально улыбается:              — Рад слышать, но лучше верьте в Иллугу. Сейчас это куда важнее.

~

      — А, вернулся.              В карцере ничего не меняется. Спёртый воздух, тёмный огонь и улыбка, режущая кромкой из теней за решёткой. Флинс не даёт её лезвию достичь кожи, приказывает собственному разуму запереть клокочущий гнев, который грозит сорваться пламенем с пальцев. Напоминает себе иглой по сердцу: Иллуга пока держится.              И усаживается у решётки.              — Знаешь, юный господин, — замечает в сторону, — есть одна крайне интересная история, которую я никогда тебе не рассказывал. Конечно, нерассказанных историй у меня много, но раз уж нам предстоит столько времени вместе — я хотел бы начать с самой долгой.              Иллуга моргает. На долю секунды в его взгляде прорезается чистое недоумение, так похожее на его родное, но затем он фыркает со смеху:              — Видно, ваша раса ужасно деградировала за минувшие столетия. Твоего юного господина, альв, здесь нет и не будет.              Флинс прикрывает глаза, считает вдохи. Продолжает так, будто не слышал:              — Эта история начинается в одном очень далёком королевстве, спрятанном в самом тёмном и холодном уголке Тейвата. Однажды там родилась прекрасная принцесса, и говорили, что красота её была столь ослепительна, что снега таяли, когда она выходила на прогулку. Принцесса росла во всеобщей любви, озаряя своим светом это мрачное королевство, и её родители, и весь народ вскоре стали почитать её как спасительницу…              Иллуга театрально закатывает глаза, но Флинс рассказывает не тому ему, который всем телом источает яд. Если поглощённые Бездной и впрямь чувствуют то, что описывали другие ратники, то пусть в кратких проблесках сознания Иллуга видит не просто знакомое лицо. Пусть он чувствует, что Флинс спокоен. Пусть знает, что надежда есть, нужно лишь… держаться. Ещё немного. И ещё.              «Ты хотел сражаться с Бездной всю свою жизнь, — мысленно говорит ему Флинс. — Так сражайся. Сейчас твоё поле боя здесь, юный господин. Не подведи нас».              Он рассказывает историю за историей, не заботясь теми словами, какими отравленное сознание Иллуги пытается его перебить. Терпению Флинса позавидовали бы даже мёртвые, что уж говорить о капле яда, просочившейся в сердце Пирамиды. Флинс говорит и говорит, каждое мгновение прислушивается к пульсу за решёткой и вглядывается в горящие глаза. Где-то там, в их тенях, мерцает бликами старый латунный фонарь, где вяло трепещут крылья Аэдона. При виде него рёбра сжимаются мимолётной болью, и впервые в голове неосторожно проскальзывает: «Если мы не справимся, ни Аэдона, ни Иллуги больше не будет».              Голос на истории берёт странно низкую ноту, и Флинс велит себе об этом не задумываться. Поминать мёртвых стоит лишь тогда, когда они умерли; а хоронить живых — плохая примета даже для далёких знакомых, что уж говорить о родных.              В какой-то момент, посреди третьей, или четвёртой, или десятой истории, один из дежурных приносит в карцер письмо. Рукой Лаумы по пергаменту выведено несколько быстрых строк, и Флинс позволяет себе облегчённую улыбку: она откликнулась на просьбу о помощи и прибудет до полудня.              «Хорошо, юный господин. Если мы справились с тем, чтобы дожить до рассвета, то до полудня и вовсе для тебя пустяк».              Флинсу не нужен сон. Бездне, как оказывается, тоже, но как раз этот факт тревожит: и без того истощённое человеческое тело, не получив отдыха, будет расходовать последние силы, лишь бы продержаться. Возможно, у них не так много времени, как он надеялся.              Эта мысль заставляет оборвать новую историю на полуслове и подняться на ноги. Иллуга нахохлившейся птицей прячется от него в темноте камеры, будто туда не проскользнёт ни свет факелов, ни заунывный голос, и на шевеление с лёгким оскалом поднимает голову.              — Что такое, альв? Наконец сдался?              — Боюсь, у меня не то терпение, чтобы сдаваться так быстро, — Флинс копирует его улыбку, подходит ближе. — А вот ты… что за радость всемогущей сущности сидеть в человеческом теле? Взаперти, за печатями?              — Ты ждёшь, что я буду болтать с тобой по душам? — смеётся Иллуга. — Неужели любопытство доканывает?              Флинс, не скрывая, поводит плечами: отчасти ему и правда любопытно. Бездна — стихийное образование, и, безусловно, есть порождённые ею сущности, а есть те, кто в бесконечных подпитках её энергией сами осквернили свои тела. Когда человек заражается Бездной, он становится скорее первым, чем вторым — бездумным хищником, мимолётным проявлением Дикой Охоты. Не идёт речи о самосознании, контроле и уж тем более об интеллектуальных беседах, остаются лишь агонизирующие клочки разума, снова и снова переживающие боль сгорания заживо. Но эта частичка Бездны вполне себе разумна и должна сознавать, что из-за этой решётки — независимо от того, как сложится судьба самого Иллуги — ей не выбраться никогда.              В худшем случае… Флинс думает отмахнуться, но заставляет для ясности сложить в голове картину. В худшем случае разум Иллуги погибнет безвозвратно, а тело послужит вместилищем для нового члена Дикой Охоты. И Флинсу придётся его устранить.              И с этим знанием он говорит чётко и ясно, глядя в глаза, где не осталось Иллуги:              — Я жду, что ты дашь мне хоть что-то полезное взамен того, что решило отобрать.              Иллуга склабится запертым в капкане волком:              — Ах и увы. Это прекрасное сознание, стоит сказать… одно из вкуснейших, что мне попадались. Столько боли и скрытого страха, сплошное удовольствие. Ты знал, что именно я убил его родителей? Мальчик рос без мамы и папы, и ближайшая родня ему даже не семья по крови. Людей, кажется, такие вещи крайне… расстраивают.              Флинс не моргает. Открыто наслаждаясь каждым едким словом, Иллуга скользит по теням — ближе, к самой решётке. Жадный взгляд хочет вспороть до самой кости, и его остаётся выдерживать со всем оставшимся самообладанием.              Флинсу оно сейчас пригодится, если он не хочет стать тем, кто Иллугу убьёт.              Использовать силу — всё ещё большой риск. Но если источник Бездны скрывается в резонансе куувяки, с которым Иллуга всегда управлялся на удивление талантливо, то можно попробовать очистить его, а не само тело. Это тонкая работа, для которой Флинсу, по правде говоря, недостаёт мастерства. Но если не сделать ничего сейчас… если надеяться только на госпожу Лауму…              В тот момент, когда Флинс напрягает руку, чтобы ухватить Иллугу сквозь решётку, в карцер проникает эхо торопливых шагов. Две пары ног — тяжёлые ботинки, часть формы ратников, и тихий стук каблуков.              Флинс отступает, пряча за перчаткой облегчённый выдох. Лаума — вот и поминай всуе — показывается в свете факела: на лице встревоженное выражение, на плечах китель кого-то из дежурных, щёки краснеют от ветра на вершине подъёмника. Никого Флинс так не рад видеть этим неприветливым рассветом, как её.              — Господин Флинс, — Лаума склоняет голову, качнув рогами, и тот отвечает тем же. — Не ждала от вас просьб о помощи. Я уже решила было, что вы отыскали…              Имя не срывается с её губ, и Флинс из деликатности не продолжает. Они оба знают, на что сейчас больше всего надеется Лаума — все они, — и ему как никогда жаль быть тем, кто не оправдывает ожиданий.              — Я не осмелился бы обращаться к Голосу Лунного Гимна, к тому же в наших обстоятельствах, если бы просьба не касалась моего близкого… друга. Боюсь, в таких материях я почти бессилен.              В ответ на легко нахмуренные брови Флинс делает шаг в сторону — и взгляду Лаумы предстаёт пространство тесной камеры. Госпожа Лаума, как надеется Флинс, не уступает в прозорливости самой хозяйке Куратория тайн. Это избавит от долгих объяснений.              Но от ужаса в её глазах не спасёт.              Долю секунды, долгую и острую, Лаума с Иллугой смотрят друг на друга сквозь прутья решётки. Флинс скорее чувствует, чем видит, как Бездна в его теле перетекает ближе к границам камеры, любопытствующая и беспечная.              — И на это ты надеешься, альв? — едко фыркает пустота в голосе Иллуги. — Надо же. И кого ты будешь умолять о помощи, когда ничего не сработает? Богиню Луны? Ах да…              — Господин Флинс, — шепчет Лаума на удивление тихо, — скажите, что это не то, что видят мои глаза.              Флинс виновато склоняет голову.              — Боюсь, что именно оно. Воплощение Бездны. Вам оно не угрожает, пока заперто за печатями Светоносцев, но…              Тяжело качая головой, Лаума прячет руки за полами кителя. На её лице — не ужас, едва ли Голос Лунного Гимна боялась бы Бездны, с которой сражалась; нет, брови сломаны смятением, а глаза тем же, что Флинс наблюдает всю эту ночь у старика.              Бессилием.              — Если Светоносцы не сумели её изгнать, едва ли справлюсь я, — признаёт Лаума грустно. — Мне очень жаль.              — Я не рассчитывал, что вы сумеете. Подозреваю, что Бездна сумела отравить сами потоки куувяки: Иллуга всегда хорошо управлялся с такой энергией, — Флинс выдерживает паузу, но от Иллуги не доносится ни звука, лишь приглушённое фырканье. — Я просил вас о помощи, потому что…              Первая запинка в голосе. Лаума неуверенно хмурится, Флинс чувствует, будто Бездна пробирается и в его внутренности, хозяйничая в самой голове.              Просить о подобной жертве — кощунство. Но на другой чаше весов жизнь Иллуги.              — Как бы силён ни был Иллуга, — твёрдо продолжает Флинс, — рано или поздно он не выдержит заражения. Если бы можно было укрепить тело, чтобы он сумел продержаться дольше и вынести моё вмешательство…              Лаума грустно улыбается:              — Вы просите о моей крови.              Карцер уходит в молчание. Флинс заставляет себя взглянуть ей в глаза — если просишь о жертве, следует брать на себя смелость это признать. Но, несмотря на страх на задворках сознания, жёсткости в её лице нет.              — Если это возможно, — смиренно кланяется Флинс. — Я знаю, что вы проделали долгий путь и что это огромная просьба. Я мог бы в ответ…              — Пожалуйста, не стоит подкупать меня чрезмерной вежливостью. Господин Флинс, вы не раз помогали Детям Морозной Луны справляться с Дикой Охотой за пределами Анклава.              — Это моя работа.              Лаума сводит брови так, будто вот-вот рассмеётся, но тень смеха растворяется в других, холодных и неуютных. Она шагает вперёд, достаёт из складок платья тонкий кинжал.              — А заботиться обо всех живых существах под лунным светом — моя.              Светлое сияние, будто в карцер спускается маленький диск луны, перебивает танец дьявольского огня, когда Лаума делает надрез на ладони. На миг Флинс чувствует своим долгом удержать Иллугу у решётки, но с первыми словами молитвы тот обмякает и сам. Ноги подкашиваются, Иллуга безвольной куклой падает на колени, и ладонь Лаумы свободно простирается над ним, роняя на губы серебристую кровь.              Флинс видит её не впервые, но смотрит, как зачарованный. Одна за другой капли исчезают у Иллуги во рту, и на мгновение кажется, будто успокаивается яростное пламя в глазах и вздрагивают пересушенные губы. Лаума шепчет не то молитву, не то песню, и эти секунды растягиваются в бесконечность — само время ждёт, что произойдёт что-то из ряда вон.              Но не происходит. Иллуга утомлённо роняет голову, а свет самой Лаумы меркнет под факелом. Пульсирующая энергия Бездны, которая всю ночь билась исступлённым сердцем на грани сил, сворачивается в плотный ком. Затихает — но не уходит насовсем.              — Ну, вот, — тихо, как заболевшему ребёнку, говорит Лаума. — Это должно помочь ему продержаться ещё немного.              Она отступает в молчаливой задумчивости, сжимая руку в кулак. Раньше, чем Флинс успел бы поинтересоваться, добавляет:              — Господин Флинс, ещё кое-что… Вы правы, отравленная энергия проникла через резонанс куувяки, но в самом теле её и без того было с достатком. Думаю, это и позволило заражению закрепиться так надолго. И сейчас его средоточие находится… — её ладонь поднимается, зависает прямо над головой Иллуги, — …здесь.              — В самом сознании? — Лаума кивает. — Впрочем, как и у всех подвергшихся влиянию Бездны… но, боюсь, ни я, ни вы в таком случае не сумеем очистить разум, не повредив его.              В груди новым склизким змеем поднимается тревога. Тело — это одно, и после ритуала госпожи Лаумы Флинс мог бы с огромной осторожностью попытаться справиться своими силами. Но разум, в котором сплетаются и память, и воля, и дух, и вся личность Иллуги… такая попытка будет равносильна смертному приговору.              — Тут вы тоже правы, — кивает Лаума, вырывая из мрачных мыслей. — Но мы оба знаем кое-кого, кто мог бы справиться с такой задачей.              Сумерские благовония, блеск жёлтых глаз на периферии и вкрадчивая улыбка сквозь тонкую дымку, режущая до самой кости. Флинс кивает её мыслям, пусть в обычной ситуации был бы от них не в восторге.              — Благодарю вас, госпожа Лаума. За всё, что вы сделали. Ваша помощь неоценима, и я навеки ваш должник.              — Оставьте лесть, — она улыбается, пусть и несколько устало, — иначе мне до конца жизни от неё не отбиться. Я лишь надеюсь, что правда сумела выиграть вам время.              Флинс опускает взгляд на Иллугу: впервые за ночь на его лице написано что-то близкое к умиротворению. Опущенные веки дрожат, губы приоткрыты, и так он кажется не человеком на пороге смерти, а безмятежно спящим после тяжёлого патруля.              — Вы сделали куда больше, — говорит Флинс твёрдо. — Если когда-нибудь вам понадобятся мои услуги — вы знаете, где меня найти.              Лаума кланяется. Впервые Флинс замечает, что её хрупкой, но безмерной силе в этом карцере будто не место — никому из них, разумеется, но Лауме в особенности. Вдали от лесов и открытого неба она выглядит как олень, по ошибке зашедший на площадь Нашгорода.              — Надеюсь, в следующий раз мы встретимся при более приятных обстоятельствах. Передавайте мои добрые пожелания госпоже Нефер, — её губы трогает странная улыбка. — И да пребудет с вами благословение Богини Луны.              Богиня Луны сейчас неизвестно где, живая или мёртвая, но Флинс всё равно провожает Лауму почтительным поклоном. Прислушивается к сердцебиению Иллуги, впервые позволяет себе выдохнуть. У них есть время.              — С нами обоими, — говорит он едва слышно. — В особенности с тобой, юный господин.              Он наклоняется к решётке и после секундной заминки откалывает с ворота Иллуги самоцветную брошь — его собственный подарок на назначение командиром, который Флинс с самого начала покупал не для коллекции, а для него. Затем отворачивается. Стоит позвать сюда кого-то из патруля, чтобы присмотрели за Иллугой, пока сам Флинс будет вдали от Пирамиды.              Ему снова придётся просить о помощи. И в этот раз интуиция — опыт — подсказывает, что за неё будет уплачена куда более высокая цена.

~

      — Воспользоваться моим шахматным ларцом, чтобы проникнуть в сознание, заражённое Бездной? Ох, Флинс…              Нефер, не стесняясь, смеётся ему в лицо. Вид у неё в своём кабинете, в окружении узорчатой посуды и горящих сандаловых свечей, — как у волка в логове, обрамлённом костями с ужина. Обманываться её смехом Флинс не собирается: за ним всегда следуют изматывающие торги, которым не помеха ни срочность, ни важность, ни дружба.              — Мой дорогой ратник, — Нефер прикрывает рот ладонью, качает головой. — Возможно, после битвы с Лунным мстителем у тебя сложилось впечатление, что я в подобных делах незаменимый и бескорыстный специалист…              — Как раз насчёт твоей корысти у меня иллюзий нет, госпожа Нефер. Просто назови цену.              Смех истончается и теряется под потолком, как ниточки благовоний. Её взгляд блестит поверх ладони — тем интересом, какой Флинс видел в этом кабинете бессчётное количество раз. Даже угроза целой стране не станет помехой для Нефер извлечь свою выгоду, что уж говорить о жизни одного Светоносца. Пару таких жизней хозяйка Куратория тайн успевает растратить к обеду.              — Флинс, — говорит она вдруг совершенно по-другому — нежно, будто перед ней пятилетка, которому нужно втолковать прописную истину, — я допускаю, что ты готов отдать за мои услуги даже собственную жизнь. И всё же мой ларец тебе не помощник.              Флинс склоняет голову. Ашру щурит на него ленивый взгляд со стола, и не впервые его искренне интересует, кто у кого учился такой вкрадчивости — кот у хозяйки или наоборот.              — Как ты сама заметила, с помощью этого ларца ты сумела проникнуть в прошлое Лунного мстителя.              — Вот именно, Флинс. В прошлое. Разумеется, смогу и в настоящее — но я в сознании лишь наблюдатель, а не участник. Даже если я проведу тебя за руку, повлиять на запертую там Бездну не получится, иначе с Рери я справилась бы не выходя из кабинета.              — Но ты сможешь запереть в ларце саму Бездну.              — И рано или поздно она вырвется наружу и оставит от моего чудного Куратория одни руины, — Нефер поднимает бровь. — Нет, спасибо.              — Позволь этому стать уже моей проблемой. Изгнать заражение из артефакта проще, чем из человеческого тела.              Лицо у Нефер такое, будто она снова хочет рассмеяться, но почему-то этого не делает. Возможно, взгляд Флинса говорит ей больше всего, что она могла бы расслышать в голосе.              Иллюзий Флинс не питает: Нефер наверняка прекрасно известна вся паутина отношений внутри Светоносцев, что едят на завтрак командиры отрядов и во сколько ложится спать сержант-майор, закреплённый за Нашгородом. Об Иллуге и его… особенном статусе в разрезе преференций Флинса она знает едва ли не больше самого Флинса.              Её ответ и её цену это, разумеется, не изменило бы. Но в голос с лёгкой усталостью добавляет каплю наигранного сочувствия:              — Если ратник предлагает своё слово, кто я такая, чтобы от него отказываться. Но перед тем как мы обговорим цену… должна предупредить: сознание юного Иллуги для меня в новинку. Мы можем оказаться далеко в его прошлом, прежде чем я смогу вывести нас к заражению, а уж о том, что там будет попросту опасно, тебе нечего и говорить.              Флинс кивает. Возбуждение скапливается в кончиках пальцев желанием действовать, к пяткам катится что-то похожее на облегчение: она согласна. Раз так, то, какой бы ни была цена, Флинсу всё равно.              Главное — вытащить Иллугу.              — Ты точно готов увидеть всё, что творится в этой голове? — бархатным голосом уточняет Нефер. — Люди, особенно в Нод-Крае, обычно не любят, когда кто-то узнаёт их секреты против их воли.              Флинс кривит губы в болезненной улыбке:              — Едва ли у Иллуги остались от меня секреты. А даже если так, мне хватит такта о них умолчать — надеюсь, и тебе тоже.              Нефер моргает с улыбкой, которая ничего не может обещать, но, увы, это тоже часть цены, которую придётся заплатить за её помощь. Флинс лишь малодушно надеется, что Иллуга простит его, когда всё закончится. И не будет слишком остро реагировать на те поддёвки, которые Нефер сумеет достать прямо из его головы.              — Что ж, хорошо. А что касается цены… — Нефер делает вид, что задумалась, но ради него могла и не стараться: у неё готов счёт каждому, кто только переступил порог. — Как насчёт миллиона моры? И, скажем, донесений обо всех сражениях Светоносцев за последние полгода.              Флинс приподнимает брови, удивлённый:              — Позволь спросить, зачем хозяйке Куратория тайн скучные бумаги Светоносцев?              — Это информация, Флинс, какой бы скучной она тебе ни казалась. Уже моё дело, как я буду ей распоряжаться.              Хищное выражение в глазах у неё с Ашру точно одно на двоих. Нефер знает, что он согласился бы и на большее, и если на мгновение задуматься — возможно, с какой-то точки зрения она его щадит.              Флинс ей об этом не говорит. Просто кивает. Ни донесения, ни уж тем более мора не будут для него проблемой.              Они пожимают друг другу руки, и Нефер без единого слова кладёт на стол шахматный ларец. Флинс разглядывает его с нескрываемым, пусть и неуместным интересом: в другое время он восхитился бы резьбой и обработкой драгоценных камней, но сейчас он видит в ларце не чудную работу, а инструмент на пути к цели. Если это последний шанс спасти Иллугу — неважно, как он выглядит.              Нефер протягивает руку:              — Мне нужно что-то, что принадлежит Иллуге, — и Флинс кладёт в неё подаренный самоцвет. Нефер щурится на мгновение, бормочет: — Хорошая вещица. Теперь закрой глаза и не открывай, пока не скажу. Внутри, что бы ты ни увидел, держись рядом со мной. Если потеряешься в чужом сознании, мне придётся потратить уйму времени, чтобы снова тебя найти.              — Таких хлопот не хотелось бы доставлять.              Флинс послушно закрывает глаза, и в разум мгновенно просачивается всё, что пряталось за зрением. Картинки мелькают в голове одна за другой: Иллуга с горящими глазами, Иллуга с перекошенным от яда лицом, Иллуга с серебряной кровью на губах… Флинс думает, что хорошо его знает, но что он может увидеть в этом сознании, искалеченном и бессильном? Обо всех самых тёмных своих днях Иллуга рассказал ему сам. Едва ли может быть хуже.              Благовония вкрадываются в нос, заполняя рецепторы. Нефер поднимает его ладони на ларец, сверху кладёт свои. Несколько долгих мгновений Флинс слышит лишь её ровное дыхание и мурлыканье Ашру, а затем его будто подхватывает крюком под дых. И разум вырывает из тела, утаскивая куда-то вниз, в озеро без единого намёка на дно.

~

      Когда Нефер командует открывать глаза, Флинс обнаруживает себя на пепелище.              Должно быть, раньше это была деревня. Чёрный дым коптит руины домов и загонов для скота, лишь по очертаниям обломков можно догадаться, что когда-то на этом месте вилась оживлённая улица. У самых ног Флинса лежит чьё-то тело — лицом вниз, обезображенное полосами когтей по спине.              Нефер в стороне от него оглядывается с праздным любопытством. Переступает через женщину в кровавом озерце так, будто это ветка на тропе, замечает спокойно:              — Похоже на Дикую Охоту.              Флинс не может даже кивнуть. Он знает это воспоминание — потому что о нём Иллуга тоже рассказывал.              Он без слов оборачивается туда, где слышны крики Светоносцев. Неясные силуэты, которые расплываются в дыму, бродят от обломков к обломкам — ищут живых, проверяют мёртвых. Один из них, ещё молодой и крепкий, склоняется над мальчишкой: щёки перемазаны копотью, глаза расширены от бесконечного страха, который теперь навсегда отпечатается в его голове.              Флинсу как никогда хочется остаться и посмотреть. Но вмешательство в сознание и без того кажется слишком личным, а эта конкретная сцена — первое, что Иллуга вообще помнит. Ни к чему Флинсу наблюдать за тем, с какого кошмара началась его новая жизнь.              — Это слишком далеко, — говорит он Нефер вполголоса.              — Сама вижу. Здесь ни следа заражения.              Нефер хватает его за руку и ведёт прочь от руин селения, в тёмные завихрения на границе воспоминания. На мгновение они окутывают Флинса, как щупальца, дождавшиеся добычи, а затем туман выпускает их на свет. К следующему воспоминанию.              Солнце жарит пыль и песок на тренировочной площадке за штабом. Иллуга, чуть старше и веселее, вертит между пальцев отполированное копьё — явно только что с наковальни, на острие даже не виднеется сколов. Перед ним в ряд стоят набитые соломой манекены, и Иллуга то и дело обращает к ним горящий взгляд.              — Когда ты разрешишь мне тренироваться с кем-то ещё? — спрашивает он у кого-то за спиной Флинса.              Ему отвечает знакомое покашливание. Старик, всё такой же молодой, как в первом воспоминании — Флинс помнит его без бороды, но выглядит всё равно непривычно и странно, — усмехается в кулак:              — Когда ты, малец, перестанешь так радоваться оружию в руках. Это не веселье и не детская забава, это…              — …честь и привилегия, которой надо гордиться, — завершает Иллуга так скучающе, что становится ясно: он слышал эти слова не раз и не два. — Но я горжусь! Я дорасту до возраста набора и пройду все испытания с первого раза, вот увидишь!              — Может, и увижу. Но давай-ка сперва покажем этому манекену, как у тебя дела с рубящими атаками, — и уже тише и печальнее (но раз это сохранилось в воспоминании, Иллуга всё равно услышал) добавляет: — И помолимся, чтобы с возрастом у тебя появились более радостные пожелания.              Нефер хмыкает, подаёт Флинсу руку. За изгородью тренировочного поля клубится туман, и Флинс, не оборачиваясь, шагает в его границы, пока в ушах несбывшимся пророчеством отдаётся голос старика.              На этот раз Нефер выводит их в маленькую комнату, заполненную светом единственной свечи на столе. Иллуга, выросший ещё на пару лет, сидит под её огнём, стуча пером по бумаге, перед ним — кто-то из его старого отряда, чьего имени Флинс не помнит. Кажется, он погиб пару лет назад.              — …ты же знаешь, как это бывает, Иллуга, — говорит ратник, — вспомни хотя бы сержанта-майора Соссия. Не заявишь о повышении сам — навечно застрянешь в логистике, потом сам будешь себя ненавидеть.              Иллуга отрывается от бумаги, с улыбкой пожимает плечами:              — Нет уж, я не буду просить о переводе. Если старик определил меня сюда, значит, здесь я приношу больше всего пользы.              — Но все мы видим, как ты сражаешься! Тратить такой талант на маршруты продовольствия — этим добром и я всегда заняться могу…              — Знал бы ты, как мне хочется не сражаться вовсе. Сложить однажды оружие и знать, что больше его не придётся поднимать против Дикой Охоты, — Иллуга ставит подпись и откладывает донесение, его губы чертит усталая улыбка. — Кстати, о сложить, давно ты брал отгул? Выглядишь неважно.              Флинс ловит на себе выжидающий взгляд Нефер, кивает молча: «Всё ещё слишком далеко». Несколько секунд она смотрит на Иллугу с любопытством, затем жмёт плечами и открывает дверь из комнаты в чёрный туман.              В следующем воспоминании, когда проявляется картинка, Флинс видит самого себя. Иллуга краем глаза наблюдает за ним от овощной лавки на площади Нашгорода, без толку вертя в руках капустный кочан. Сам Флинс — другой, из воспоминаний — в тот день, кажется, заглядывал к антиквару за новым товаром из Ли Юэ. Но он не помнит здесь Иллугу.              — Это ваш коллега, господин? — спрашивает торговка. Иллуга поднимает на неё рассеянный взгляд. — Ох, простите за моё любопытство… но вы ведь оба, судя по форме, из Светоносцев?..              После ощутимой паузы Иллуга кивает:              — Ничего страшного. Да, это мой коллега, но мы ещё не имели чести представиться друг другу.              — Может, я лезу не в своё дело, но вдруг и не стоит? Я иногда вижу его здесь, у антиквара… говорят, он живёт на кладбище в одиночестве и разговаривает с могилами, а ещё собирает человеческие кости и делает из них… одна Куутар знает что. И за товары на рынке всегда щедро платит, уж представьте! У Светоносцев в самом деле такие жалованья?              Нефер за спиной у Флинса громко кашляет, скрывая смешок. Флинса и самого тянет на улыбку: как же Иллуге после таких слухов хватило смелости с ним познакомиться? Любой другой от одного упоминания кладбища обходил бы его за милю.              — На жизнь хватает, — скромно улыбается Иллуга. — Но, знаете, я тоже готов доплатить за ваши овощи, если вы обещаете впредь не обсуждать личные привычки моих коллег. Господин Флинс — достойный ратник, и мне хотелось бы на него равняться. А где он живёт и сколько платит — дело десятое, пока мы делаем свою работу, согласны?              — Не знала, что и у юного соловья есть когти, — одобрительно мурлычет Нефер. — Ну, что, ты хочешь услышать ещё комплиментов о своей скромной персоне, или идём дальше?              Рёбра сжимаются от взгляда на Иллугу. Флинс позволяет себя увести, но, оказывается, в своих суждениях он ошибался: кое-чего Иллуга никогда ему не рассказывал.              Туман раскрывает перед ними объятия, выпуская в следующее воспоминание: знакомый ландшафт скалы Кипумаки, Светоносцы, поднимающие клинки друг против друга, крики и кровь. Флинс не видел этого сражения и не хочет становиться наблюдателем. Достаточно того, как Иллуга его описал.              Нефер ведёт его из одного чёрного мазка в другой. Иллуга, складывающий из бумаги птиц в лазарете, затем Иллуга, о чём-то горячо спорящий со стариком. Форма Светоносца, запачканная брызгами крови, и Иллуга, до красных рук и задушенных слёз стирающий свой тулуп. День, когда Иллугу назначают командиром отряда разведки — Флинс снова видит себя с подарком-самоцветом в руках, Нефер снова покашливает. Игра в карты в каком-то из их совместных патрулей. Траурное пиршество в Медовом зале. Ещё одно сражение.              На лице Нефер прорезается досада.              — Всё сознание, по твоим словам, охвачено Бездной, но я не вижу ничего странного, — бормочет она, уводя Флинса в новый туман. И на молчаливый вопрос с неохотой поясняет: — Либо ты решил меня разыграть и покопаться в его голове веселья ради, либо каким-то образом ему удалось изолировать Бездну от воспоминаний.              — Проще говоря, она не добралась в саму память?              — Скорее всего. Только в тело. И разум контролирует непосредственно с момента заражения… — Нефер кусает губу, задумавшись. — Но на такое нужна огромная сила воли. Держись, я попробую пронести нас ещё дальше.              Тело охватывают чёрные щупальца, а мысли — удивительная гордость. Флинс ныряет в новое воспоминание, только чтобы сразу же получить удар под дых.              Его собственный маяк с видом на кладбище — по могилам стелется плотное кисельное покрывало, лампа отбрасывает длинный луч света в непроглядную темень, но здесь, внутри, горит множество свечей. Иллуга беззаботно сидит у стола с остатками жареной рыбы на тарелке, смотрит на Флинса — снова другого, которого помнит сам — с сияющими теплотой глазами и сердечной улыбкой на губах.              Часть Флинса хочет тут же уйти, но что-то заставляет остановиться. Он помнит эту сцену так, будто ей от роду несколько дней. Таких вечеров на маяке у них было много, но этот…              Нефер раздражённо выдыхает:              — Снова ничего. Идём дальше.              — Постой, — просит Флинс неожиданно — и для себя в том числе. Странное ощущение, похожее на миниатюрный фонарь в костях, цепляет внутренности и требует остаться на месте.              Он не хотел бы показывать это воспоминание никому: оно принадлежит только ему и Иллуге, слишком личное, слишком… интимное, чтобы позволить кому-то даже краем глаза зацепить произошедшее. Но, наверное, какой-то тёмной и эгоистичной частью остатков своей души Флинс попросту хочет прожить его заново.              — …ты совсем меня не слушаешь, юный господин. Неужели на этот раз я выбрал настолько скучную историю?              Нынешний Флинс замечает куда больше, чем смел надеяться Флинс из прошлого — и мечтательный расфокус во взгляде Иллуги, и лёгкий румянец на щеках, и подрагивающие пальцы. Тогда он думал, что от нетерпения, но сейчас знает, что от волнения.              — Я слушаю, — Иллуга машет рукой, улыбается беспечно, — и история чудесная. Просто ты… такой…              Тот Флинс склоняет голову к плечу. Он помнит, как перебирал в голове любые продолжения: какой он? Забавный? Увлечённый? Интересный?              Оказалось, что ничего из этого — и всё это вместе.              Иллуга мнётся у стола, затем вдруг пересаживается к нему на старую скамью, почти вплотную. Первое время на маяке он удивлялся тому, что у Флинса нет ни кровати, ни дивана, ни даже хороших одеял, и вместе с припасами неизменно приносил что-то, чтобы греться самому — колючие шерстяные покрывала, подушки с ручной вышивкой… однажды достал откуда-то огромный меховой ковёр, в котором прятал ноги особенно мёрзлыми вечерами. Флинс быстро уяснил для себя странную истину: на маяке Иллуге холодно и даже неуютно, но для чего-то он всё равно приходит. И остаётся. И слушает его истории, играет с ним в карты, жарит для него рыбу.              Тогда Флинс включился в непонятную игру — ради интереса, такого банального и такого человеческого любопытства. Припасал воду, которую сам всё равно не пил, выписал из штаба пару пуховых одеял, нашёл в антикварной лавке удивительной красоты винные фужеры — раз уж не так часто ему раньше доводилось делить с кем-то вино, то и нужды в правильной посуде не было. Иллуга присылал ему консервированные овощи и засахаренные лакомства — Флинс в ответ отправлял в Пирамиду посылки с книгами и письма с приглашениями.              Поначалу это было похоже на своеобразный ритуал вежливости: если к нему проявляют такую несвойственную заботу — несомненно, у Иллуги её взрастил старик, больше некому, — было бы странно не отвечать тем же. Только в этот вечер, в этом воспоминании, он наконец понял.              И сейчас, стоя над самим собой, видя, как меняется взгляд Иллуги, когда ловит в фокус лицо Флинса, понимает снова — что должен был разгадать истинное предназначение этого ритуала раньше.              — Флинс, — начинает Иллуга в неловком молчании, — я давно хотел спросить. Безотносительно твоей истории. Почему ты остаёшься со Светоносцами?              Тогдашний Флинс моргает, усмехается:              — И что же заставило тебя задаться этим вопросом именно сейчас?              Иллуга досадливо сводит брови — кажется, он репетировал то, что скажет, но Флинс сбивает его с толку.              — Ты… знаешь столько старых легенд, — Флинс ловит в собственном взгляде отблеск тоски по той своей части, которая эти легенды прожила. — Разбираешься в древностях — все твои коллекции, монеты, драгоценные камни… в Пирамиде шутят, что тебе пошло бы быть историком. Или антикваром. Ты сторонишься людей и ходишь в одиночные патрули, хотя для нас, Светоносцев, нет ничего важнее общности и товарищества. И я смотрю на тебя и постоянно думаю: почему тогда такой, как ты, ещё остаётся с нами? Дело в каких-то установках? Идеалы борьбы с Бездной и всё в таком духе? Я-то знаю, зачем я здесь. А вот ты… — Иллуга запинается, кусает щёку. Завершает неохотно: — Тебе будто в принципе не в радость быть частью компании.              В другое время Флинс даже посмеялся бы над такой воодушевляющей тирадой. Но тогда он, кажется, чувствовал лишь недоумение: в глазах Иллуги ни следа смеха, он спрашивает серьёзно.              И Флинс серьёзно отвечает ему:              — Ах, юный господин, здесь нет ничего противоречивого. Почему бы мне, как и любому человеку, — губы Иллуги вздрагивают: он уже давно подозревает, что Флинс далёк от понятия человека, — не иметь и работу, и далёкое от неё хобби? Марушкин, кажется, держит у себя трёх дворовых кошек и сердечно с ними обращается — а вот по его выправке перед новобранцами никто бы не догадался…              Пользуясь тем, что сидит так близко, Иллуга щиплет его за бедро.              — Я же не о твоих хобби спрашиваю, перестань выделываться.              — Если пожелаешь, — Флинс грустно поднимает ладони, улыбается снова. — Правда в том, что я, как и любой человек, до простого эгоистичен. Дело не в долге, не в установках, не в идеалах — я уже не верю, что существуют вещи, которым мы просто должны. А если мы опустим, конечно, что благодаря ночному образу жизни работа ратником мне подходит… Когда-то у меня был и другой смысл оставаться Светоносцем, но теперь меня держит эгоизм. Если бы я ушёл, то лишился бы крайне положительного общества и крайне приятной компании — несмотря на то, что компания меня в обычное время, как ты правильно заметил, не слишком-то…              — Столько слов, а смысла… — фыркает Иллуга с глазами под потолком. — Только не говори, что ты обо мне, умоляю.              Возможно, тогда это было ошибкой. Но из всех новых слов, которые Флинс мог бы сказать в эту секунду, он выбрал не говорить ничего — и молчание для Иллуги стало тоже своего рода ответом.              Он возвращает взгляд к лицу Флинса, недоверчивый и непонятливый, будто вслух что-то прозвучало, а до него так и не дошло. Выпускает наружу длинный выдох, с которым на старых камнях маяка оседает всё его волнение, и абсолютно спокойно, одними губами заявляет:              — А, да в Бездну. Подумаю об этом потом.              Флинс, потерянный в веренице воспоминаний, смотрит на то, как впервые встречаются их губы. Видеть себя со стороны, да ещё и не в пример удивлённым — странное зрелище, достойное кисти хорошего мастера. В грудь мазок за мазком ложится смесь ощущений: сухие губы Иллуги, обточенные всеми ветрами Нод-Края, запах луговых трав и машинного масла от его кожи и бережная щекотка по коже собственной, будто они не целуются, а загорают под скупым кладбищенским солнцем.              Когда ладонь Иллуги цепляется за бедро Флинса, нынешний Флинс отворачивается. Он помнит, что будет дальше: покрасневшие щёки, сбитое дыхание, мерцающий опаской и надеждой взгляд. И его собственное, поднявшееся навстречу желание немедленно заглушить эту опаску и восполнить эту надежду во сто крат. Потому что в тот момент — да, в тот момент он понимает.              И сейчас Флинсу хватит этого воспоминания, чтобы продолжить двигаться дальше.              Нефер стоит у подножия лестницы, на которой вместо ступеней клубится пограничный мрак. Она не смотрит, но, судя по прикрытой ладонью усмешке, ей и не нужно.              — Сказал бы ты, что здесь происходят такие интересные вещи — я бы даже подумала над дружеской скидкой.              Флинс мог бы потрудиться и почувствовать досаду: в конце концов, такие воспоминания не положено делить с кем-то ещё и показывать друзьям, как какую-то хорошую книгу для лёгкого чтения. Но это сознание Иллуги, которое Флинс доверил Нефер почти добровольно. И в этом воспоминании выбрал остаться сам.              Ему тоже иногда нужно воскресить в памяти, за что он сражается.              Поэтому он говорит лишь:              — Идём. Мы должны быть ближе некуда.              Нефер лениво хмыкает в ответ. И следующий шаг в туман выводит их в новую гущу сражения.              Но здесь — здесь что-то не так. Флинс чувствует это моментально, будто к коже липнет чужой страх и постороннее дыхание оседает в самой голове. По каменистому склону стелется туман из воспоминаний Иллуги, но он кажется странно, неестественно густым; не слышно криков животных и порывов ветра, только лязг клинков, крики Светоносцев и пробирающий до костей вой Дикой Охоты.              И между туманом горным, белым и тяжёлым, медленно тянутся ветви-щупальца тумана Бездны.              Нефер придерживает Флинса за рукав, уводя в сторону, с прищуром смотрит на то, как чёрное мешается с белым, зелёным и красным. Бездна пронзает это воспоминание, как разлитые чернила бумагу — здесь косой росчерк, там огромное пятно. И Нефер подтверждает догадки Флинса вслух:              — Вот так выглядит заражение.              И сам Флинс уже понимает, что:              — Значит, оно началось отсюда.              В самом очаге сражения, где Бездна сплетается в форму гротескных чудовищ, он видит Иллугу. Старая лампа пронзает мрак яркими лентами света, Аэдон трепещет крыльями, и его боевая песня разносится над скалами, теряясь в завихрениях тумана. Флинс оглядывается по сторонам, едва не угодив подошвой в тёмное щупальце, и Нефер бьёт по нему с размаху, бросая мимоходом:              — Больше предаваться воспоминаниям не получится, Флинс. Эта Бездна вполне себе может навредить и нам.              Флинс находится только с быстрым кивком. В рёбрах ноет странно и болезненно; он как никогда сожалеет, что это лишь прожитая сцена, в которой он не сумел бы прикрыть Иллуге спину. Беглого взгляда хватает, чтобы понять, что силы неравны: Дикая Охота превосходит ратников числом, и земля уже впитывает первые капли крови.              Но Иллуга… если не получит прямой приказ — не отступит. А на этом поле некому отдавать приказы, кроме него самого.              Поэтому, наверное, происходит то, что происходит. И Флинс видит, как и почему это случается.              Видит, как Аэдон светящейся вспышкой врезается прямо в тёмный сгусток, а затем плавно и безжизненно планирует вниз. Как Иллуга поднимает голову, а с его губ срывается тонущий в рёве яростный крик. Как его копьё без разбору прорезает путь сквозь огонь и тела, как он падает перед Аэдоном на колени, как тянется к гаснущему свету — и как этот свет оборачивается тьмой.              И нестройный хор голосов, одновременно шипящих, стонущих и плачущих, обрушивается на скалу, как гром:              — Ничтожество, полное ничтожество. Даже одну несчастную птичку не сумел уберечь.              Взмахом копья Флинс отгоняет от себя новое завихрение, боясь оторвать взгляд. Что-то в нём, тот самый долг, который он никогда для себя не принимал, диктует впитывать каждое мгновение.              Значит, вот как звучит шёпот Бездны в чьей-то голове.              Руки Иллуги сжимаются в кулаки, голос разносится над полем боя неприкрытой яростью:              — Заткни пасть, поганая тварь! Сначала посмотри мне в лицо, а уже потом пытайся лезть в голову!              — Зачем мне твоё лицо? Что ещё я увижу там, кроме страха за все эти жалкие жизни?              — Умолкни!              — Следующими за этой птичкой я заберу твоих друзей, — гром вьётся по сознанию, и кажется, будто само небо дрожит, заходясь смехом. — А ты будешь последним, чтобы по достоинству оценить их смерти.              Иллуга подхватывает Аэдона на руки: по перьям, всего мгновение назад мерцавшим солнечным светом, ползёт чернильное пятно. Его пальцы дрожат, черты лица искажаются, голос издевательски грохочет, но Флинс знает, что больше его никто не слышит.              — Что, маленький птенчик? Дать тебе минутку поскорбеть? Лучше сдавайся сразу. В конце ты всё равно останешься один.              Едва слышно за общей какофонией звуков, так тихо, что Флинсу почти кажется — Иллуга всхлипывает.              И Бездна, только и ждавшая этого надлома, обрушивается на его сознание целиком.              Вьющиеся по земле щупальца тянутся к небу, которое будто в мгновение заслоняют сотни чёрных ветвей. Отравленная кровью земля наливается алым, и по каменистой почве, как по стеклу, бегут трещины, из которых рвётся дьявольский огонь. Исчезают монстры, растворяются силуэты Светоносцев, и на покрытой мраком скале остаётся только Иллуга, баюкающий на руках затихшего соловья.              Всё то, что управляет телом Флинса, забывает, что это воспоминание — свежее, опасное, но всё ещё воспоминание. Он рвётся к Иллуге по дрожащей, ноющей земле, и Нефер хватает его за руку, царапая золотыми когтями. Сквозь треск пламени и шипение Бездны прорывается её крик:              — Флинс, нам нужно уходить! Это начало, но не источник!              Флинс оборачивается на неё полубезумным, непростительно медленным телом. Кажется, что заражение теперь беснуется и в его голове, и собственный огонь грозится смешаться с тёмными завитками — чтобы выжечь всю эту мерзость дотла, чтобы в Иллуге не осталось ни следа проклятого яда, чтобы его защитить, вернуть, спасти.              И в это мгновение чудится, что как в Иллуге не осталось самого Иллуги, так и во Флинсе больше нет ничего, что роднило его с людьми.              Нефер упирается каблуками в изрытую землю, тянет его за собой с неожиданным упрямством, бьёт каждым словом, как хлыстом:              — Флинс! Здесь. Ему. Уже. Не помочь. Вперёд, Бездна тебя забери! Иначе сдохнем мы оба!              Ноги Флинса неведомо какой силой отрываются от земли. Он делает тяжёлый шаг, затем другой — прочь от Иллуги на коленях, прочь от разверзшейся земли и дьявольского огня. Нефер, посыпая его всеми известными проклятиями, вталкивает его в туман воспоминаний…              …и грохот умолкает.              Первое мгновение Флинс малодушно радуется тишине и вернувшейся ясности ума. Затем проясняется зрение, и он видит самого себя — сквозь толстые прутья решётки.              Они стоят в тёмной, тесной камере, в которую просачивается лишь запах сырости и могильного холода. По стенам вместо камня и трещин вьются чернильные узоры, по полу ползают будто вырезанные из ночного неба змеи, и свет факела, который, как знает Флинс, должен проникать в камеру, даже не просачивается сквозь розово-фиолетовые всполохи.              Иллуга, весь окутанный этими всполохами, как живым плащом, высится перед решёткой. Тот, другой Флинс открывает рот, но в камеру не долетают слова. Пространство гудит и мерцает, и Нефер, тяжело выдохнув, тормошит Флинса за плечо:              — Ну? Пришёл в себя?              Не без труда, но Флинс кивает. На грудь давит монолитная тяжесть увиденного, перед глазами до сих пор стоит, как выжженный, тонкий маленький силуэт, сломавшийся под натиском ядовитой силы.              Винить Иллугу не за что. Это лишь одно из тех сражений, которое он проиграл.              — Спасибо за помощь.              — Поблагодаришь, когда выберемся. Оплаченным чеком, — Нефер окидывает камеру изучающим взглядом. — Это одно из самых свежих воспоминаний. Источник заражения должен быть где-то здесь.              Флинс опускает глаза. Вся эта проклятая камера выглядит как один огромный источник: он чувствует мощь и энергию, даже не будучи частью этого сознания. Тело покалывает тонкими иглами до самых костей, и он, проследив взглядом до дальних углов, выцепляет им что-то новое.              В реальности за длинными тенями фонаря Иллуги почти не было видно, но в его голове он здесь — валяется в углу забытой сломанной игрушкой, погасший и безжизненный. Лишь в самой глубине его мрака, как живое сердце, бьётся яркий сгусток цвета пламени Дикой Охоты.              Даже в собственном сознании Иллуга удерживает Бездну там, где она коснулась его в первый раз.              Флинс подхватывает фонарь, сквозь перчатки ощущая пульсирующие потоки энергии. Кивает Нефер:              — Кажется, это похоже на то, что мы ищем.              — Как приятно работать с тобой на чистую голову, — усмехается Нефер нотками сарказма. — Подними-ка повыше. Дальше дело за мной.              В камеру, как последний закатный луч, пробивается зелёное свечение — и другая сила, древняя и могущественная, разгоняет мрак Бездны яркими лучами. Нефер складывает ладони, переплетает пальцы, и на мгновение фонарь будто замыкается в пирамиду с тончайшими гранями. Флинс ещё успевает услышать её голос:              — А остальное обещал закончить ты, — и затем знакомое ощущение крюка без предупреждения утягивает его из спёртого воздуха в реальность.              Чем-то это похоже на то, как тело реагирует на кислород после прыжка в озеро: все ощущения, приглушённые толщей воды, наваливаются сразу, и первые секунды получается лишь хватать губами воздух, радуясь собственной… полноценности. Флинс снова сидит в кресле кабинета Нефер, в носу снова вместо затхлости запах благовоний, за окном вместо непроглядной ночи горит ярко-оранжевое закатное пламя.              Перед ними на столе — шахматный ларец, обвитый паутиной из тонких фиолетовых нитей. Массируя пальцами виски, Нефер командует на прерывистых выдохах:              — Ну, теперь… можешь… сжечь её до конца.              И едва ли за последние сутки Флинс делал что-то с подобным удовольствием.              Даже с такой старой и сильной реликвией работать куда проще, чем с любым человеческим телом. Бездна ревёт в самом центре артефакта, там, где у людей было бы сердце, и бежать ей, запертой, больше некуда. Флинс молча кладёт над ларцом ладони, с языка с лёгкостью срываются знакомые слова — Нефер поднимает бровь, но не вмешивается, — и нити занимаются огнём, опадая кусками пепла.              Тишину разрывает только тяжёлое дыхание Нефер, и первые секунды она кажется настолько непривычной, что оглушает. Шахматный ларец — снова красивая шкатулка, переливающаяся изумрудами, Нефер — снова полноправная хозяйка своего кабинета, а не свидетельница личных воспоминаний.              А Флинс — снова её гость с огромным счётом за спасение жизни.              Что-то в нём опасается произнести простую правду вслух, будто, если скажет он, это правдой не окажется. С усталым выдохом, убирая прилипшие ко лбу волосы, Нефер прячет ларец со стола и справляется за него:              — Что ж, всё прошло более чем удачно. Мы живы, малыш Иллуга тоже.              И только сейчас Флинс, кажется, позволяет себе по-настоящему вдохнуть воздуха.              — Значит, он?..              — Должен быть в порядке, — Нефер устало поводит рукой, откидывается в кресле. — Физическое истощение, спутанность сознания — не без этого, разумеется, но, по крайней мере, в его голове больше не хозяйничает Бездна. Уже неплохо, правда?              По крайней мере, в его голове больше не хозяйничает Бездна.              За резным витражом, спрятанным тяжёлыми шторами, закат уступает место бледным сумеркам: значит, путешествие по воспоминаниям не заняло слишком много времени. Но для Флинса потраченное время больше не играет роли.              Он поднимается с места только для того, чтобы согнуться в поклоне.              — Прошу, прими мою благодарность. Без тебя я едва ли справился бы своими силами.              — Я знаю, что не справился бы, — усмехается Нефер снисходительно. — А ты знаешь, в какой форме здесь предпочитают принимать благодарности.              За новым поклоном Флинс прячет собственный суховатый смешок. Он успел уже сотни раз забыть, что за этим в высшей степени неприятным приключением стоит его собственная подпись.              Он всё ещё готов был отдать несоизмеримо больше. Все деньги мира, хоть луну из-за границ фальшивого мира — неважно, только бы кто-то сказал ему эти слова так, чтобы Флинс в них поверил. Сказал, что Иллуга будет в порядке.              Человеческая жизнь до смешного хрупка, в особенности когда дело доходит до жизни Светоносца. Сражение здесь, наступление там — и на кладбище прибавляется могил, а в Медовом зале — скорбящих. Эти жизни бесценны и одновременно не стоят ничего. Но жизнь Иллуги для каждого из тех, кто имеет честь его знать, а для Флинса в особенности… Флинсу думается, что она стоит больше миллиона моры.              Но Нефер можно об этом не знать.              — Отправлю всё необходимое, как только вернусь в Пирамиду.              — В таком случае лучше тебе поторопиться. Ты ведь и сам рад будешь лично навестить своего… — улыбка режет изогнутым кинжалом, — …Светоносца.              Флинс выдыхает, чтобы убедиться: да, он помнит, как люди это делают. И его следующий поклон становится прощальным.              Путь из Нашгорода будет казаться мучительно долгим. А Нефер пусть и с поддёвкой, но всё же права: он должен увидеть Иллугу лично.

~

      Вопреки ожиданиям, Флинса никто не ждёт и не встречает. На площади у статуи, уже погружённой в ночной полумрак, привычно распределяют маршруты патрулей, Медовый зал пуст, кабинет старика остывает недавним теплом. И только на столе у свечи, в которой ещё не успевает затвердеть расплавленный воск, лежит короткая записка:              «Не знаю, Флинс, ты ли здесь замешан, но малец в порядке. Провожу его домой, если будет тебе нужен — наверняка уж ты в курсе, где он живёт».              Писали явно торопливо, со взбудораженной радостью, которая старику так же не к лицу, как самому Флинсу какие-нибудь дамские шляпки. Он прячет улыбку в тенях кабинета, чувствуя, как напряжённые прежде мышцы одна за другой наконец расслабляются. Только сердце, последний предатель его хорошо контролируемого тела, сжимается в предвкушении встречи. И выходит так, что обычно никуда не торопящийся Флинс пересекает знакомые улицы едва ли не бегом.              На маяке и в окнах горит тёплый свет. Флинс заносит дрогнувшую ладонь для стука, но та распахивается сама.              На пороге — Иллуга. Не озлобленная его копия, не тело, заполненное отравлением Бездны, не яростный огонь в глазах и не плюющиеся ядом губы. Его обычное мягкое выражение лица, когда он позволяет себе выкроить мгновение отдыха, его знакомая сердечная улыбка — будто миниатюрный фонарь без устали горит в его костях и подтапливает циркуляцию крови.              Губы Иллуги вздрагивают. К их ногам падает и растворяется без следа последний страх, который Флинс не позволял себе отпустить — до этой самой секунды.              — Ты пришёл, — выдыхает Иллуга своим настоящим, до боли родным голосом, и выходит у него скачущий шёпот. — Всё-таки…              У Флинса было заготовлено для него много слов — и первыми стали бы те, которые не включали бы в себя счёт из Куратория тайн и эту долгую, ужасную историю с ворошением сознания Иллуги. Но при виде него, замершего светлым силуэтом на пороге своего дома, при виде блестящих жизнью глаз и необыкновенной нежности в их глубине… слова куда-то пропадают.              Флинс не успевает даже поинтересоваться, можно ли ему войти: Иллуга хватает его за рукав, с неожиданной силой тянет внутрь, и тут разве что порадоваться, что эта сила в нём вообще остаётся. Захлопывается дверь, Иллуга заглядывает в глаза с таким всезнающим выражением, что притворяться нет смысла.              Но для проформы Иллуга всё равно спрашивает сразу и напрямик:              — Это ведь ты меня вытащил, — и вопроса в его голосе даже близко нет.              Отпираться Флинс не собирается. Лишь надеется, что подробный пересказ Иллуга милостиво разрешит отложить на другой раз.              — Я сделал всё, что в моих силах, — отвечает Флинс скромно.              Взгляд Иллуги полнится благодарностью, для которой у него тоже не находится слов. И затем он, поднимаясь на носки, прячет ладони в волосах Флинса и прижимается к его губам.              Видеть его живым и чувствовать грудью быстрое сердцебиение — уже достаточная благодарность. Но нельзя не признать, что поцелуй был бы… вполне приятным дополнением.              — Патоличев целый час отказывался меня выпускать, — шепчет Иллуга в губы. Жмётся всем телом, насколько хватает сил, и Флинс поддерживает его за плечи. — Всё твердил, что Бездна пытается его обмануть, пока я не накричал на него и не заставил привести старика… Флинс, это было ужасно. Как будто одновременно я и не я. В один момент я вижу и понимаю, что происходит, а в другой как будто отключаюсь и…              — Юный господин, — говорит Флинс тихо, но твёрдо, — мне кажется, тебе сейчас стоит поберечь силы. Мы оба сегодня натерпелись кошмаров.              Будто только этого разрешения ему и не хватало, Иллуга обмякает. С отчётливым сожалением делает шаг назад, едва не спотыкается на месте, и здесь даже не пришлось бы снова оказываться в его сознании, чтобы понять: он держался на ногах только ради Флинса.              — Может, ты и прав, — бормочет Иллуга, — но я пытаюсь сказать… я… мне ужасно стыдно, что так произошло. Что я поддался. Всего на секунду подумал: может, и правда стоит сдаться и сбежать…              Флинс кладёт ладонь на его губы. Иллуга замолкает. Мерцавшие облегчением глаза сейчас топятся в стыде и усталости.              Хочется сказать ему: не волнуйся, я видел, я знаю. Но тогда от объяснений их это не избавит, а хотя бы на эту ночь Флинс считает своим долгом позволить Иллуге полноценно отдохнуть от пережитого.              Позже. Поговорить они смогут и позже. А пока:              — Рад, что ты жив.              Иллуга сквозь его пальцы расцветает нерешительной улыбкой:              — Только благодаря тебе, Флинс. Я для этого не особенно старался.              — Позволь здесь тебе не поверить, — Иллуга снова открывает было рот, но Флинс, пользуясь тем, что он сейчас сильнее и попросту выше, разворачивает его к дверям спальни. — А свою благодарность ты можешь выразить хорошим отдыхом. Старик ведь освободил тебя от патрулей?              — Первым же делом. Ты… — Иллуга стреляет опасливым взглядом, будто боится услышать ответ. — Ты не останешься со мной?..              Самого Флинса от патрулей никто, к сожалению, не освобождал. Но сейчас ему думается, что куда больше пользы он принесёт здесь.              Поэтому он кивает в лёгком поклоне:              — Почту за честь охранять твой сон, юный господин, — и мысленно смеётся, когда Иллуга на остатках сил пихает его в плечо.              Весь последний день был словно создан для того, чтобы напомнить Флинсу о таких простых человеческих чувствах, как беспокойство за чужую жизнь и страх потерять близкого. Приятно в его завершение вспомнить и о других вещах, которые делают его куда ближе к людям.              Например, о любви.