Память

На пороге нашей новой жизни — я стою совершенно один. Хотя полгода назад мою ладонь ещё сжимал Он. Так неуместно и так несвойственно для меня. Ностальгировать. В груди колет. Не холод, не боль — просто напоминание, что я больше не тот, кем был. Чёртова эмпатия — зараза похуже любой инфекции. Люди передали её мне, как вирус, и теперь я корчусь от этой дряни всё чаще. Усмешка выходит слишком кривой и болезненной. Мир всегда был помойкой. До тебя он хотя бы не лез в душу так нагло. Ты бы фыркнул, отвернувшись, скрывая улыбку в уголке губ. — Мне тебя не хватает… Дует промозглый ветер, пусть я и не чувствую холода. Не чувствую ничего. Но именно сейчас — пальцы неприятно покалывает. Снег рвано ложится на пальто — к тому самому, в котором ты однажды запустил пальцы мне под воротник и сказал, что я пахну грозой и грехом. Блять, прости, даже с мыслями не могу полностью совладать. Настолько я очеловечился, дурак. Там было тепло — душно, почти вязко от чужого дыхания и приглушённого света. Комната пахла древесиной и чем-то крепким, пряным. Я стоял у окна, делая вид, что мне интереснее темнота за стеклом, чем ты за спиной. Но ты всегда умел сокращать расстояние так, будто оно тебе не подчинялось. Шаг. Ещё один. И вот уже твоё присутствие давит на затылок сильнее любых слов. Пальцы коснулись воротника — не резко, не осторожно. Уверенно. Ткань поддалась, открывая шею. Я не вздрогнул — только дыхание предательски сбилось на мгновение. Ты заметил, ещё бы. Ты всегда замечал такие вещи. — Знаешь, Малек, чем ты пахнешь? — сказал ты, едва различимым шёпотом. Я усмехнулся, не оборачиваясь. — Обычно люди говорят что-то весьма банальное. Кровь. Похоть. Неприятности. Твоя ладонь задержалась у основания шеи. Тепло от неё медленно расходилось по спине — раздражающе, сбивая с мысли. Ты вдохнул глубже, будто правда прислушивался. — Нет, — пауза — длинная, как натянутая струна. — Перед грозой воздух густеет. Давит на кожу, на лёгкие. Всё вокруг ждёт удара грома. Вот так пахнешь ты. Я повернул голову чуть в сторону — не полностью, только чтобы увидеть край твоего лица. Этого хватило, чтобы заметить выражение: слишком сосредоточенное для шутки. — И ещё… — добавил ты, пальцы чуть сжались на ткани. — Есть что-то запретное. То, к чему тянет. Даже понимая, чем это закончится. Тогда я развернулся полностью. Между нами осталось слишком мало воздуха — и слишком много невысказанного. — Осторожнее, Микаэль, — сказал я тихо. — Ты описываешь зависимость, а не запах. Ты лишь усмехнулся — той самой улыбкой, от которой невозможно было понять, играешь ты или уже сделал выбор. — Возможно. Теперь снег тает на воротнике, впитываясь в ту же ткань. Я провожу пальцами по шву — будто там ещё осталось тепло твоих рук. Гроза и грех Странно, что ты произнёс это почти с едва различимой нежностью. — Малек? — голос Одри мягкий, настойчивый. Милейшее создание, за которое ты и Давид могли вырвать глотки любому. Но оборачиваться не хочу. Не сейчас. — Нужно идти. Едва слышный шелест крыльев послышался рядом. — Одри, идём. Ему нужно время. — Раф?.. — он оборачивается ко мне полубоком. — Мне… — Не надо. — Голос Рафаила — спокойный, но твёрдый, как мраморный пол под ногами. Я сужаю глаза и молчу. Окончательно. — Теряешь остатки самообладания, видя нас в этой убогой рясе? — Спрашивает Микаэль, но с такой иронией, что она режет. Его смех — лёгкий, живой — отзывается где-то под рёбрами. Я ведь всего лишь засмотрелся. — Она довольно-таки милая… — щёки Рафаила чуть заалели, но глаза по-прежнему в белой поволоке. Я вновь натягиваю маску безразличия. Стучу каблуком жёстких туфель о каменный пол церквушки — звук отдаётся, как предупреждение. — Шепфамалум ждёт сегодня от вас результатов. У него хорошее настроение, не рискуйте испортить. Микаэль выдыхает тяжело, дёргает рясу ниже — жест, который он сам в себе не любит. После моих слов напрягается сильнее. Он не боялся, но уважал последствия. Одри с Рафаилом уже уходят к грешникам, а белокурый всё медлит. — Спрашивай, — бросаю резко. — И я уйду. — С каких пор у тебя нет времени? — Этот холодный, безупречно выверенный взгляд. Невысказанное «на нас» повисает между нами. Тяжёлое. Давящее. Как будто воздух густеет и не даёт вдохнуть. — Дела. Не более. Ложь звучит сухо даже для меня. Но раскрывать карты — значит дать Шепфамалуму ещё один повод влезть под кожу. Представляю его голос, его давление — и внутри поднимается мутная волна отвращения. Он злится. Это видно по тому, как напрягаются плечи, как пальцы сжимаются до побелевших костяшек. А я — ломаюсь изнутри. Хочется уничтожить расстояние. Притянуть его, стереть запреты, забрать своё — потому что иначе это назвать уже невозможно. Но запрет выжжен клеймом. И мы оба держимся за него так, будто это выбор, а не цепь. В этот раз шаг делает он. Он всегда делает его первым. — Ты невозможный, — шепчет. И в этом шёпоте больше усталости, чем упрёка. Я сдаюсь. Его губы касаются моих осторожно — почти бережно. Словно проверяет, не оттолкну ли. На долю секунды страх вспыхивает — слишком хрупкий момент, слишком легко разрушить… Но он исчезает. Я хватаю его за талию и притягиваю резко, жадно, ближе — пока между нами не остаётся ни воздуха, ни пространства для мыслей. Держу крепче, чем следует. Возможно — крепче, чем он заслуживает. Возможно — крепче, чем мне позволено. Целую глубже, горячее, оставляя следы на его шее — не нежность, а смесь злости и отчаянного желания удержать. Он вздрагивает, дыхание сбивается, слова рассыпаются на шёпот — и я чувствую, как он тает в моих руках. И именно тогда внутри вспыхивает самая опасная мысль. «…впереди у нас вечность. Это никогда не закончится. И никто не сможет нас разорвать…» Какая же это была жестокая, ослепляющая ложь. — Значит, вот чем вы заняты. Голос врывается в голову, разрезая момент на части. Ледяной. Довольный. Микаэль отстраняется резко — будто обжёгся. — Всё не так… — Несколько светлых прядей выбились из его высокого хвоста. Нелепая и такая любимая деталь. Я ловлю себя на том, что смотрю именно на неё — потому что на него смотреть уже больнее. — Я видел достаточно. Давление исчезает, но оставляет после себя грязный осадок — липкий, унизительный. Мы больше не смотрим друг на друга. Потому что знаем: это больше не просто момент. Это рычаг. Это слабость. Это оружие, которое однажды вонзят нам под рёбра. И самое страшное — я всё равно повторил бы это снова. — Ты бы не оценил эту слабость, Микаэль, — говорю тихо — голос выходит хриплым, чужим. Слова растворяются в воздухе быстрее, чем я успеваю их услышать. — Но ты оставался единственным, кто видел меня любым. Не исправлял. Не отворачивался. Не пытался перекроить под удобную форму. Наверное, поэтому я всё ещё стою здесь. Не ради искупления, приказов или будущего. — Просто потому, что однажды ты выбрал остаться рядом — и этого оказалось достаточно, чтобы я не исчез. Ветер усиливается. Снег цепляется за ткань пальто. Я не чувствую холода — но всё равно сжимаю воротник сильнее. — Забавно. Вечность без тебя не звучит как наказание. Она звучит как пустота, в которой слишком много пространства для памяти. И я всё ещё не решил — проклятие это… или единственное, что удерживает меня на ногах.