Между солнцем и кровью

Я не помню боли. Люди думают, что смерть — это удар, страх, тьма. Но для меня это было иначе. Это было отпускание. Я помню свет — слишком яркий, почти золотой. Помню его лицо. Помню, как он звал меня. А потом стало тихо. Не пусто. Тихо. Я не исчез. Я стал частью того места, где мы сидели. Частью травы, частью воды, частью ветра. Я не чувствую времени так, как чувствовал его раньше. Оно больше не течёт — оно раскрывается. Весной я просыпаюсь. Я ощущаю тепло раньше, чем раскрываются лепестки. Солнце касается меня мягко — всегда мягче, чем касается других. Я знаю, что это он. Он приходит каждый год. Иногда до рассвета. Иногда поздно вечером. Иногда просто стоит вдалеке, думая, что я не чувствую его. Я чувствую. Он говорит со мной. Иногда вслух. Иногда — молча. Он думает, что я не слышу. Но я слышу. Каждое «я помню». Каждое «прости». Каждое тихое произнесённое имя. Я не виню его. Ветер был ветром. Судьба была судьбой. Он был светом. А я был живым. И этого достаточно. Я не жалею о том дне. Если бы время вернулось назад, я бы снова шагнул вперёд. Снова посмотрел бы на него. Снова сказал бы: «Смотри сюда». Потому что середина была настоящей. Неважно, сколько она длилась. Когда ветер касается лепестков, я не чувствую злости. Я чувствую движение. Я знаю, что он больше не ревнует. Он приносит мой запах туда, где стоит солнце. Иногда я чувствую его — далёкого, высокого, окружённого небом. И тогда ветер несёт меня к нему. Он думает, что бессмертие — это одиночество. Но он ошибается. Пока он помнит, я существую. Пока он приходит к реке, я возвращаюсь. Пока весна раскрывает мои лепестки, мы не разделены. Любовь не исчезла. Она изменила форму. Он — свет. Я — цветок. Он поднимает солнце. Я тянусь к нему. И каждый год, когда он склоняется к земле и касается лепестков, я ощущаю то же самое, что в тот первый вечер у реки: Тишину. Тепло. И выбор быть рядом. Это не конец. Потому что пока цветёт гиацинт — между солнцем и кровью остаётся свет.