Мышонок

Гита сидела на узкой, неудобной скамье в допросной своего же полицейского участка, и отвратительное чувство дезориентации накрывало её с головой. Воздух в комнате был душным. Тусклая лампочка нервно мигнула два раза и снова налилась болезненным жёлтым светом. Она совершенно не понимала, что делает здесь, по эту сторону, и как вообще ситуация могла перевернуться с ног на голову. Запястья нещадно ныли — руки Гиты сковывали наручники и каждое движение отзывалось трением холодного металла о кожу. В голове, пробиваясь сквозь туман, вдруг мелькнула шальная, неуместная мысль: теперь она искренне сочувствовала всем тем людям, на которых сама защёлкивала эти браслеты. Она даже представить не могла, насколько это мерзкое, унизительное и физически неприятное ощущение — быть обездвиженной собственным же оружием. Дверь заскрипела, и в допросную вошел Лауритцен. На его лице застыла злобная гримаса глубочайшего отвращения. Он смотрел на неё, как на мусор, который забыли выбросить вчерашним днём и из-за которого теперь по всему помещению распространялось невыносимое зловоние. — Мадс, что происходит? — голос Гиты сорвался, эхом отлетая от голых стен. — Какого тролля вообще творится? Мужчина никак не отреагировал на её слова, словно она была пустым местом. Лишь верхняя губа напряжённо дёрнулась, выдавая сдерживаемое раздражение. Он молча опустился на стул напротив, в руках была тонкая синяя папка, которую он тут же кинул на стол, и диктофон. Его палец нажал на кнопку, начиная запись. — Четверг, 20:00. Допрос Гиты Блом ведёт Полицейский Ассистент Мадс Лауритцен, — отчеканил он ледяным, протокольным тоном. Сделав небольшую паузу, привычным нервным жестом поправил волосы, достал из папки фотографию и, развернув её, положил перед коллегой. — Мисс Блом, знаком ли вам человек с этого снимка? Гита, игнорируя боль, пододвинулась ближе к столу. Наручники неприятно саднили кожу, цепи позвякивали, но она всё равно принялась жадно рассматривать глянцевую бумагу. На снимке была запечатлена фигура в чёрном капюшоне, стоящая полубоком. Несколько светлых, почти платиновых прядей выбились наружу, и было бы невозможно понять, кто именно прячется в тени, если бы не эта чёртова усмешка. О, Гита узнала бы этот оскал из тысячи. Сраная преступница. Глава «Воронов». Убийца человека, который в каком-то смысле заменил ей отца. Убийца Могенса Хойера. Причина, по которой её мучает бессонница. Одетт собственной персоной. В горле мгновенно пересохло, Блом тяжело сглотнула, чувствуя, как внутри закипает злость напополам с полным непониманием происходящего. — Мадс, тролли бы тебя побрали, что происходит? — выпалила она, поднимая на него взгляд.— Ты же сам прекрасно знаешь, кто это. Мы буквально сегодня днём обсуждали, что я стану приманкой, чтобы пробраться к её шайке в логово! А сейчас ты спрашиваешь, знакома ли она мне? Ты серьёзно? Глаза Лауритцена вспыхнули, он устало потёр двумя пальцами переносицу, зажмурился и вздохнул, будто само присутствие Гиты причиняло ему физический дискомфорт. — Мисс Блом, будьте добры ответить на мой вопрос, — в голосе мужчины теперь можно было отчетливо услышать стальные нотки, не оставляющие места прежней фамильярности. —Если вы его не поняли, я повторю ещё раз. Вам знакома женщина с этой фотографии? — Да, это Одетт, глава «Воронов Óдина», — тяжело выдохнула Гита. — Что вас с ней связывает? — Эта психопатка меня преследует, — честно ответила она, чувствуя, как что-то внизу живота завязывается в плотный узел при упоминании этого имени. — Следует за мной по пятам, скоро в затылок задышит. — Хорошо, — Мадс медленно взял в руки синюю папку, достал ещё одну фотографию и положил рядом с первой. — Когда вы обнаружили тело Джимми и получившую сильные травмы Анну-Стеллу, вы вызвали подкрепление. Приехала оперативная группа, которая обнаружила в стене сильные вмятины. — он показывает пальцем на фотографию, — Их можно было бы объяснить тем, что Джимми или его девушку швырнули в неё, если бы не одно «но». Мы запросили экспертизу: травмы головы обоих связаны с нанесением удара тупым металлическим предметом, а их ДНК не было обнаружено в месте вмятин на стене. Зато было найдено ваше. И никто бы не придал этому значения, если бы в наши руки не попало это. Мужчина снова полез в папку и выложил на стол третий снимок. Внутри у Гиты всё сначала заледенело, а затем с грохотом оборвалось. На фотографии была та самая стена с места преступления, на которой чёрными буквами был выведен её приговор: "Поиграем, мышонок?" — Как вы можете это объяснить, мисс Блом? — Лауритцен подался вперед, вглядываясь в её лицо с пугающей пристальностью. — В чём меня обвиняют? — хрипло выдавила Гита, чувствуя, как стены допросной начинают медленно сжиматься вокруг неё. — Вас обвиняют в предательстве и потере собственного достоинства. Меня от тебя тошнит, Блом. — Что?.. — Гита хотела вскочить, но нахлынувшая боль от наручников, сжавших её запястья, дернула назад, пригвоздив к месту под взглядом Мадса. Она в ужасе зажмурилась, пытаясь отогнать это безумие, а когда открыла глаза, Лауритцен исчез. Теперь перед ней стояли Сафаа и Хьялмер Бединг. — Я думала, что мы друзья. Я думала, что ты человек слова и чести, — разочарованно протянула Сафаа. Она смотрела Гите прямо в глаза, болезненно четко проговаривая слова, от которых в груди становилось тесно. — Я так и знал, что ты в этом замешана, — с нескрываемым отвращением произнес Бединг. Его лицо исказилось, и он, не разрывая зрительного контакта, демонстративно сплюнул ей под ноги. — Я думала, что смерть Могенса что-то для тебя значит, Гита, — раздался знакомый, сквозивший горечью голос из-за спины. Блом в ужасе обернулась. К ней, отчеканивая каждый шаг на дорогих каблуках, приближалась Сюзанна Хойер. В её глазах горела смесь скорби и гнева. — Ты знаешь, что он говорил о тебе? Знаешь ли ты, что он считал тебя дочерью, долбанная сука?! Сюзанна сорвалась на крик и с размаху ударила Гиту по лицу. Хлёсткая, обжигающая пощёчина заставила голову дернуться в сторону, и в ушах зазвенело. Кожа горела так, будто к ней приложили раскалённый металл. — Пригрели на груди змею, — прошипела Сюзанна. В допросной, вопреки каким-либо законам пространства, начали появляться всё новые фигуры. Коллеги, друзья, знакомые лица — все они обступали её плотным кольцом, наперебой выкрикивая обвинения. Гита видела образ матери: та что-то взволнованно шептала, её лицо плыло и искажалось в жуткой гримасе, но слов было не разобрать сквозь нарастающий гул. Гита пыталась абстрагироваться, закрыться, крикнуть им всем, чтобы они замолчали, но тело не слушалось, будто прибитое к стулу тяжестью вины. Внезапно в комнате возник призрачный, зыбкий силуэт её наставника. Сначала он просто стоял поодаль, глядя на неё с невыносимым, тяжелым презрением, а затем вмиг оказался вплотную к её лицу. Его губы искривились, и он буквально выплюнул ей в лицо страшное: — ПРЕДАТЕЛЬНИЦА! ПРЕДАТЕЛЬНИЦА! ТЫ, ГИТА, ПРЕДАТЕЛЬНИЦА!

***

Тишину просторной квартиры в Копенгагене разрывает истошный женский крик. Гиту вырывает из сна, и она с ужасом вскакивает, по её спине бегут тонкие струйки холодного пота, а на щеке поблёскивает мокрая солёная дорожка. Она быстрым жестом смахивает слезу, нащупывает телефон, проверяет который час, и видит, что время уже перевалило за полночь. Блом вздыхает, думает о том, что стала слишком часто просыпаться среди ночи, но не хочет ни с чем это связывать. В её голове и так слишком много всего. Гита совершенно не хочет думать о белобрысой чертовке, что так и норовит проникнуть в её сознание. C губ срывается грязное ругательство, она встаёт с кровати и бредёт на кухню. Не включает свет, открывает кран и умывается ледяной водой с выраженным запахом хлорки, а затем наливает её же в любимую кружку, подаренную подругами, и залпом выпивает. Нет, одной водой здесь не отделаться, думает Гита и пододвигает стул к столешнице, чтобы встать на него, открыть верхний кухонный ящик и достать бутылку с белой этикеткой, что была оставлена до лучших времен. Или до первого беспардонного появления Саги на пороге её квартиры. Сейчас это неважно. Дрожащими пальцами она срывает крышку и открывает бутылку. Резкий, пряный запах виски тут же бьет в нос, на мгновение перекрывая фантомную вонь душной допросной, которая всё ещё преследует её после кошмара. Гита не тратит время на поиск чистого стакана, а плещет прямо в ту же кружку, где ещё остались капли воды, и делает жадный, обжигающий глоток. Горло сводит от крепости, но вскоре по пищеводу разливается спасительное тепло. Она тяжело спрыгивает со стула и сползает на пол, прижимаясь спиной к прохладным дверцам кухонного гарнитура. В темноте кухни, освещённой лишь тусклым светом уличных фонарей сквозь тюль, Гита чувствует себя бесконечно жалкой и уязвимой. Сон был слишком реалистичным: каждое слово Сюзанны, каждый полный презрения взгляд Мадса врезались в память, как осколки стекла. Блом с силой сжимает керамику кружки, словно пытаясь раскрошить её, и невидящим взглядом упирается в противоположную стену. — Пошла ты к чёрту, — шепчет она в пустоту, обращаясь к той, чей насмешливый оскал всё ещё стоит перед глазами. — Просто убирайся из моей головы. Гита делает ещё один большой глоток виски, чувствуя, как тепло алкоголя, смешиваясь с остатками адреналина, наконец начинает немного смягчать ледяной панцирь из страха и ярости. Она закрывает глаза, пытаясь заставить себя вспомнить, что Одетт — её цель, а не палач. И уж тем более не стоит думать о убийце своего наставника в таком ключе. В голову снова лезут мысли о этой проклятой стерве, но она отметает их. Понимает, насколько сильно ошиблась, когда не рассказала коллегам сразу о том, что её преследуют, жалеет о том, что не взяла с собой Сафаа в квартиру к Анне-Стелле, а ещё жалеет, что уничтожила ту надпись на стене. "Поиграем, мышонок?" Чёрт, чёрт, чёрт! Хуже всего было то, что даже здесь, в безопасности собственной квартиры, за закрытыми дверьми и замками, она не могла избавиться от образа Одетт. Эта женщина словно пустила корни в её подсознание, отравляя своим присутствием даже сны, превращая заслуженный отдых в пытку. И сама Гита, судя по всему, ей снится. Долбанная чертовщина. Женщина пытается пробраться в каждую частичку жизни Блом, заполнить собой всё пространство и оставить след. Но зачем всё это нужно? Неужели она действительно настолько зациклена? Какие цели преследует убийца Могенса и почему её выбор пал именно на Гиту? Мало ли в округе полицейских, которые согласятся трахнуться с парочкой симпатичных подозреваемых, а затем без всякого зазрения совести застрелят человека? Пф. Какая же ты идиотка, Блом. Ты просто конченая дура. Гита, устав от размышлений на тему правильности собственных выборов, устало вздыхает и тянется за бутылкой, не жалея плещет в керамику ещё виски, намереваясь полностью забыться и уйти от собственных демонов, что так и просились вырваться наружу, но вдруг слышит из коридора характерный щелчок. Так звучит замок её входной двери, когда его открывают. Что за? Она по инерции тянется к бедру, где раньше всегда висела старая добрая кобура, но быстро вспоминает, что оружия у неё, вообще-то, больше нет из-за произошедшего в Суллулике. Да и кто бы стал носить такое дома? Гита застывает от страха, но быстро берёт себя в руки, приподнимается и намеревается выйти, чтобы посмотреть, что происходит в коридоре, но натыкается на фигуру в чёрном капюшоне. Сердце пропускает удар, а затем начинает колотиться о рёбра с такой силой, что, кажется, сейчас выпрыгнет к чертям. Гита делает шаг назад и упирается поясницей в край столешницы. — Какого хеля ты здесь забыла? — выплевывает она, и голос звучит ниже её обычного тембра. Фигура медленно, словно хищник, стягивает капюшон. Свет уличных фонарей выхватывает из полумрака знакомые платиновые пряди и ту самую усмешку, от которой внутри всё переворачивается. — Приветик, мышонок, — мурлычет Одетт, скользя по ней цепким, оценивающим взглядом. — Ты мне снилась. Не могла же я оставить даму в беде, да еще и наедине с паршивым виски? Кстати, милая пижамка. Тебе идёт… — Я сейчас вызову наряд, — перебивает её Гита, судорожно сжимая край столешницы побелевшими пальцами, хотя знает, что телефон остался в спальне. — Тебя упакуют быстрее, чем ты успеешь моргнуть, сука. Угроза повисает в воздухе, но не производит ровным счетом никакого эффекта. Одетт лишь смотрит на неё с любопытством, и в следующую секунду расстояние между ними исчезает. Два быстрых, уверенных шага — Гита оказывается в ловушке. Чужое тело вжимает её в твердое дерево, отрезая пути к отступлению. Женщина наклоняется почти вплотную, нависая сверху, и обдаёт лицо Гиты своим дыханием. — Боишься, мышонок? — шепчет прямо в губы, и в этом вопросе сквозит желание. Гита задирает подбородок, глядя в голубые глаза. Страх смешивается с чем-то темным, горячим и тягучим внизу живота, окончательно срывая все предохранители, заставляя её, наконец, поддаться этому безумному желанию, что она так давно пыталась заглушить. — Я никогда не боялась тебя, — ядовито бросает Блом. Одетт тихо усмехается, и этот звук, низкий и хрипловатый, прокатывается по коже Гиты мурашками. — Врёшь, — мягко отвечает она. — Но мне нравится, когда ты это делаешь. Образ честного копа тебе не к лицу. Гита чувствует тепло её тела, чувствует запах мяты, кожи и чего-то металлического. — Уходи, — произносит она тише. — Сейчас же. Пальцы Одетт медленно поднимаются к щеке, кончики их едва касаются кожи. Гита вздрагивает, вспоминая пощёчину Сюзанны, но не отстраняется. — Кошмары снятся? — шёпот скользит по губам. — Они ведь про меня, угадала? — Самодовольная дрянь, — выдыхает Гита. Одетт наклоняется ближе. Теперь их разделяют миллиметры. — Ты мне тоже постоянно снишься, мышонок, — сладко шепчет она. Гита резко выбрасывает руку вперёд, пальцами цепляется за жёсткий воротник кожаной куртки. Она рывком притягивает преступницу к себе и накрывает её губы жадным, грубым поцелуем. Одетт отвечает мгновенно, с такой же напористостью, их языки переплетаются в влажном, горячем танце. Вкус дешёвого виски на губах смешивается с прохладной свежестью мяты и терпкостью табака, создавая пьянящий коктейль, от которого кружится голова. Пальцы Гиты, всё ещё дрожащие, судорожно сжимаются на плечах преступницы, а затем с силой тянут кожаную куртку вниз, стремясь избавиться от лишней преграды. Тяжелая ткань с шелестом сползает по рукам Одетт, сковывая движения локтей, но та даже не обращает на это внимания, полностью сосредоточенная на теле партнёрши. Руки её ложатся на талию Гиты — она сжимает бока с такой силой, что завтра там наверняка останутся синяки, но сейчас эта боль лишь подстёгивает возбуждение. Большие пальцы начинают медленно, ритмично поглаживать кожу сквозь тонкую ткань, надавливая на косточки таза, заставляя Блом выгибаться навстречу. Не разрывая поцелуя, Одетт скользит ладонями выше, под задравшийся край домашней майки. Холодные пальцы касаются разгоряченной кожи живота, вызывая волну мурашек, и тянут ткань вверх, стягивая её и открывая бюст. Гита судорожно вздыхает, когда ладони Одетт накрывают её, сжимая обе груди, а затем ловкие пальцы находят затвердевшие от холода и возбуждения соски, начиная безжалостно их скручивать и оттягивать. Громкий, гортанный стон срывается с губ, Блом разрывает поцелуй, задыхаясь, но не отстраняется. Она тут же находит чувствительное место на шее Одетт, покрытое замысловатыми скандинавскими узорами татуировки, жадно, мокро целует, втягивая кожу, а затем с остервенением прикусывает, желая оставить метку, причинить боль в ответ на то безумие, что проделывает с ней чертовка. Одетт резко выдыхает сквозь зубы от боли, но это лишь раззадоривает её. Она отрывается от губ Гиты и скользит ниже, обдавая разгорячённую кожу влажным дыханием. Её язык проходится по острой ключице, дразня, а затем переходит к набухшему соску. Она, не теряя ни секунды, берёт его в рот, сначала лаская широкими мазками, а затем прикусывая. Гита дёргается, выгибается дугой, её пальцы путаются в светлых волосах партнёрши, то ли пытаясь оттолкнуть, то ли прижимая ближе. Свободная рука скользит вниз, по плоскому животу, бесцеремонно ныряя под резинку домашних шорт. Одетт грубо оттягивает в сторону кружево белья, и её пальцы касаются влажного лона. — Мышонок, да ты умеешь удивлять… — мурлычет Одетт прямо в кожу груди, и поднимает на Гиту затуманенный, дикий взгляд. — Совсем по мне изголодалась? — Заткнись! — выдыхает Гита, но её голос предательски дрожит. Одетт лишь усмехается и резко входит в неё сразу двумя пальцами. Гита вскрикивает, запрокидывая голову, когда чужие пальцы с пугающей точностью, словно та знает её тело лучше собственного, начинают двигаться внутри. Ноги подкашиваются, и если бы не столешница, впивающаяся в поясницу, Гита бы точно рухнула на пол. Одетт начинает двигаться жестко и уверенно, скручивая пальцы внутри так, чтобы задевать самое чувствительное место при каждом толчке. Повисшую тишину нарушают лишь рваное дыхание и непристойные, хлюпающие звуки влажной плоти. Гита прикусывает губу до крови, впивается ногтями в шею преступницы, пытаясь сдержать стон, но тело подводит её: бедра сами подаются навстречу руке, ища большего давления. Ощущения нарастают лавиной, концентрируясь внизу живота тугим, пульсирующим жаром, который подбирался к критической отметке, заставляя всё внутри сжиматься в сладкой неге. Блом уже почти на пике, балансирует над пропастью, где не существует ничего, кроме этого оглушающего удовольствия, когда движение внутри неё внезапно прекращается. Одетт не вытаскивает пальцы, но замирает, оставляя Гиту в недоумении. Полицейская распахивает затуманенные глаза, пытаясь сфокусировать взгляд на лице той, что сейчас владеет её телом. — Гита, — голос Одетт звучит низко, проникая в само сознание, — Ты принадлежишь только мне? — Пожалуйста, не останавливайся… — Гита громко, протяжно стонет, её бедра дёргаются вперед, безуспешно пытаясь насадиться на застывшую руку. — Пожалуйста… — Ты не ответила на мой вопрос, — холодно шепчет Одетт. Она чуть шевелит пальцами внутри, но лишь дразняще, не давая разрядки, усиливая эту пытку. Гита вздыхает. В её голове всё смешалось: унижение, ненависть и эта всепоглощающая, животная потребность кончить. Она смотрит на Одетт умоляюще, чувствуя, как последние крохи гордости рассыпаются в труху под этим безжалостным взглядом. — Да… — выдыхает она. — Да, Одетт… Я принадлежу только тебе. В потемневших глазах преступницы пляшут черти. — Моя хорошая девочка, — шепчет она. Одетт возобновляет движения правой рукой, теперь двигаясь внутри Гиты с такой скоростью и жёсткостью, что буквально вбивает партнёршу в столешницу каждым толчком. Блом запрокидывает голову, ударяясь о дверку кухонного шкафа, крик застревает в её горле, превращаясь в хрип. Она не видит, как левая рука Одетт скользит в карман брюк. Резкий щелчок складного ножа тонет в шуме её сбитого дыхания. Женщина приближается к лицу Гиты, ловя каждый оттенок эмоций. Холодная сталь лезвия касается разгорячённой кожи на рёбрах, прямо там, где бешено колотится сердце. Когда тело содрогается в мощном оргазме, и Блом накрывает ослепляющей вспышкой долгожданного удовольствия, Одетт с силой надавливает на лезвие, боль и наслаждение сливаются в едином вопле. Она быстрыми, точными движениями вырезает на покрасневшей коже кровоточащее «О.», навсегда закрепляя за собой право собственности. Гита всхлипывает, обессиленно падает на столешницу, чувствуя, как по ребрам медленно стекает противная струйка крови. Одетт, ни на секунду не теряя своего самообладания, складывает нож, предварительно вытерев лезвие о край чёрной толстовки. Она медленно тянется к Гите, её ладонь касается лица полицейской. Одетт осторожно, почти бережно заправляет выбившиеся, взмокшие от пота пряди волос за ухо, а затем наклоняется и касается её губ невесомым поцелуем. Гита резко, собрав последние силы, подрывается в сторону и отталкивает женщину от себя. — Не смей! Не трогай меня, — хрипит она, прижимая ладонь к боку. Пальцы тут же становятся мокрыми и липкими. — Ты… больная дрянь. Посмотри, что ты сделала. Ты ответишь за это, слышишь? Женщина лишь тихо смеётся, шагая к двери. В её взгляде нет ни капли раскаяния — только восторг и полное удовлетворение. Она поднимает куртку с пола, набрасывает на голову капюшон, снова превращаясь в призрачную фигуру. — Спи крепко, мышонок — Одетт касается дверной ручки и оборачивается, даря Гите свою фирменную усмешку. — Я завтра позвоню.