Плагин на паланкин плака

Сого наряжается в бродягу Кеншина для косплей фестиваля, приглашая туда всех своих приятелей. Гинтоки до конца летнего ночного феста напивается. И длинные светлые волосы на парике, карие глаза и мягкая улыбка с округлым лицом Выщёлкивают Воспоминание о Шоё. Как поросль качается. Как повилика, которую вырвали и скатали в шар. Течёт боль внутри. Шар скотский навозный жук не утащит. Его некому катить. Ему нечего терять Здесь нечего делать. Нет, нет. Есть, кого терять теперь. Есть, что делать. Есть те, кто катают его шары. Другие шары. А этот. Как гигантская глыба сопли или тот рекорд из книги Гиннеса шар, скатанный из ушной серы. Самый большой. Боль остаётся внутри. Она не лопается гнойником, не вытекает из глаз водкой. Она украдкой шепчет по ночам прямо в кошмары. Раз за разом. Глаз за глазом. Поплачь за никого. Кто. Под этим светом тёплым. В приятной компании. Стоит в кабаке. В харчевне душевной. Это не он. Ведь его больше нигде нет. И будто не было никогда. Улыбка не та, не та улыбка. Изо рта торчит тростинка. А сенсей в рот не брал. Гинтоки сглатывает ком в горле, чтобы эта бусинка стукнулась внутри о тот ком. Да высралась потом анальными шариками. Он ведь не Шариков, обратно собакой не стать. Если только котом. Но это как-нибудь потом. Пока с потом через кожу оторопь торопит сказать или сделать, вытащить себя из чувства парашного в чувство парадное. Сого замечает и смотрит с немым вопросом немытым немцем. — Мастер? По изготовлению ключей, ремонту обуви, зашитию порванного, решению дел. Ага, мастер на все руки. — Хиджиката был прав, — Гинтоки отлипает от лавки последним усилием воли. Уперев руки в ноги, — У тебя просто ужасное лицо. Всё время кого-то напоминает. Гинтоки выходит, благо выход рядом. Ночь полудушная, но всё же легче. Не понять, как не ронять никогда слёз, но сейчас они дребезжат клейкими каплями внутри. А он не клей-пистолет. И тут нет подходящей ткани. Одна жилетка, правда, выходит наружу вслед за ним, но в неё не хочется плакаться. Вонь табака простирается. — Ты… Тебе тоже каждый раз так трудно смотреть в его лицо, вспоминая её? — Гинтоки слова даются тяжело, будто он только научился говорить или он твич-стример с проблемами с чтением, словами вообще. Хиджиката просто кивает. Он привык смотреть на эти русые волосы, карие глаза и понимать, что его любимая где-то там растворилась дымкой времён. А здесь лишь оттенок барда, оттенок сухой гнили, оттенок миража, о котором лучше не мечтать. Ведь в конце тебе не дадут попить. Разве что в рот нассут.