Бездна

Гудок.... ещё гудок.... На часах два часа дня, а Чимин ещё ни разу не объявлялся. Ни в общем чате, ни в соцсетях, ни в компании... ни где. Да, Чонгук знает что у них сегодня выходной и все заняты своими делами, какими-то мелкими рутинными или более масштабными. Не важно. Заняты. Но не Чимин. Это он знает точно, он видел, Пак опять до пяти утра залипал в интернете. Должно быть сейчас спит. И не потому что он устал сильно после расписания и перелёта. Нет. Тут другое. Гудок.... ещё гудок... На часах уже четыре часа и тишина. Это иногда утомляет. Утомляет потому что эта тишина громче любого звука. Это безмолвный крик о помощи. И это пугает. От этого пульс ускоряется и все волоски на теле дыбом встают. В груди всё сдавливает липкая, мерзкая паника. Страх. За чужую жизнь. Гудок.... ещё гудок.... Чонгук больше не ждёт, он хватает ключи от машины и запаковавшись так чтобы и глаз не видно было, выезжает. Ехать не так далеко, но и это расстояние кажется вечностью. Он всё время нервно стучит пальцами по рулю и оглядывается по сторонам, как будто от этого плотный поток автомобилей станет двигаться быстрее. Раздражает. Когда спешишь всё тянется как на зло медленно, появляются какие-то мелкие препятствия на пути к цели, какой бы она не была. Пока он стоит на светофоре, осторожно печатает в чат, ненавязчиво интересуясь, не видел ли кто Чимина, а может он у Юнги или с Намджуном. Такое тоже может быть. Когда они встречаются, до них вообще не дозвониться и не дописаться. Они не думают что кто-то может переживать, а потом извиняются как нашкодившие дети. Особенно он, его большой малыш. Чонгук паркуется, ставит машину на сигналку и быстро идёт в дом. Он уже не звонит ни по телефону, ни в двери. Бесполезно. Набирает код и заходит. Тишина. Звенящая. Это плохо. Это хуже чем если бы работал телевизор или колонка. Шторы плотно закрыты, по комнате раскиданы вещи ещё те в которых Чимин был в аэропорту. Новая куртка небрежно брожена на диван, шапка... её он видел где-то в коридоре у ботинок. Чонгук проходит в спальню и выдыхает. Вот она... маленькая пятка торчит из под вороха одеял. Вот два кулачка спокойно лежат на подушке. Хён всегда спит как ребёнок. Устроится удобно и почти не шевелится всю ночь. Он опускается рядом.... Нет, не на край, а нагло забирается сразу под одеяло и запускает пятерню в отросшие, густые волосы, слегка массируя голову. Мычание, судорожный выдох и знакомый мат. Негрубый, скорее добрый. Чимин всегда такой. Он не со зла, он знает что Чон не обидится. — Привет. — тихо шепчет Чонгук, обхватывая его поперёк живота и притягивая ближе. — Долго сплю? — не открывая глаз, хрипло спрашивает Чимин. — Мгм. — Чонгук зарывается носом в изгиб его шеи. Пак пахнет вкусно, не привычными мужскими запахами типа "Морской бриз", нет, он пахнет чем-то тёплым, немного сладким, едва уловимым. Даже если он примет душ и нанесет парфюм, стоит лишь прикоснуться к изгибу шеи и чувствуется этот запах. Уютный, родной, необыкновенно знакомый будто с детства. — Прости. — разворачивается и сам тянется к Чонгуку. Наконец открывает глаза... точнее глаз, один для начала. Щурится. Чимин после сна особенно милый и смешной. Большой, взрослый ребёнок. Взъерошенные волосы, надутые (обиженные пробуждением) губы, румяные щёки. Сладость. — Всё нормально, маленький... — ласково мурлычет Чон и получает тычок пальцем в рёбра. — Эй! —смеется и хватает его за запястья, одной рукой за оба и прижимает к груди, чтобы он чувствовал как бьётся сердце рядом с ним. — Не вредничай, ты же знаешь, я любя. — Знаю. — Чимин успокаивается и закрыв глаза, лежит так ещё какое-то время. Он не собирался сегодня вставать. Нет настроения, ничего не хочется делать. Сил нет ни на что. После нескольких дней бесконечного шума, криков и бессонницы, тишина. Покой и сон. Спасительный сон. — Ты ел? — Чонгук знает ответ, но всё же спрашивает. Ему не всё равно. Чимин забывает. В такие дни, он просто забывает поесть. Он может спать весь день и просыпаться лишь к ночи. Тогда он чувствует себя комфортно, самим собой. Конечно ни о какой нормальной еде тут не может быть и речи. Он не любит выходить на улицу, а заказывать ночью... такое себе. И да... побеспокоиться об этом за ранее, это не про него. — Хочешь приготовлю? Чимин слабо кивает головой и держится руками за футболку Чона. Не отпускает. — Устал? Снова кивает, тихо всхлипывает. Он не плакса, но если ни кто не видит, если рядом только Чонгук, то можно. — Тшшш, — снова зарывается пятернёй в чиминовы волосы и притягивает к себе. — Иди ко мне. — Кука-я... не хочу... ничего не хочу. — Знаю. — Хочу чтобы было спокойно, чтобы тихо, хочу чтобы это всё прекратилось. Эта толпа... этот шум... устал. — сжимает пальцы сильнее. Чон чувствует легкое покалывание на коже от ногтей. — Хочу чтобы ты рядом был... Рядом. Это не то "рядом" в обычно понимании этого слова. Это глубже. Чонгук напрягается, замирая на несколько секунд. — Я рядом... маленький. — Да, рядом, но... ты с ним. Это как ледяной душ. Чонгук вздрагивает. Он прав. Это больно. Чимин намеренно имя не произносит. Не хочет. Он дружбу не предавал, он не злится и не обижается. Они это в троём много раз обсуждали. Всё он знает и понимает, сам документы подписывал. Потому что деваться некуда. От этого не легче. Весь этот идиотский ФС, кому он нужен? Они уже не пубертатные подростки и вся эта "Любовь-морковь" которую видят в каждом прикасновении, как минимум выглядит нелепо. Видят то что хотят, а реального не замечают. Всё на столько смешалось и перепуталось, что не разобраться. Страдают все. Даже те кто ведёт этот хейт. Это разъедает, сжигает изнутри. Злоба, ненависть, вся эта грязь, это всё на столько мерзко и низко, что аж тошнит. В комнате повисает долгая пауза. Чонгук оправдываться не собирается, это обговаривалось и обсуждалось много раз. Чимин не собирается давить, в этом нет смысла, они себе не принадлежат. То есть, они не принадлежат себе на людях, на камеру. А по этому куда важнее то, что сейчас, то что сокрыто ото всех. И сейчас Чон с ним. Он рядом. — Пасту? — не смело, тихо, приподнимая голову с лёгкой улыбкой спрашивает Чимин. — Как пожелаешь. — Чонгук обхватывает его затылок и жадно целует. Долго, тягуче, будто пытаясь этим показать на сколько Чимин дорог. Ведь он тут, он с ним, как всегда. Рядом, что бы не случилось. Чимин остаётся в кровати, в темноте. Нет сил. Совсем. В горле ком, но он не плачет. Чонгук это знает и не сердится. Он просто поддерживает. Он лучше всех знает, что все чиминовы улыбки и смех на камеру это игра, тонкая, тяжёлая, опасная. Он не весёлый. Ему плохо. Это его личный ад. Он подолгу спит, в каждый из выходных не для того чтобы пополнить ресурсы, а для того чтобы сбежать из реальности. Если не спит, то пьёт. Если не пьёт, то впахивает как проклятый, лишь бы заглушить то, что жрёт его изнутри. Чонгук задерживает поцелуй ещё на мгновение, будто пытаясь передать через него всё то, что словами уже давно потеряло смысл. Затем медленно отрывается и встаёт, не выпуская из поля зрения Чимина. Тот снова уходит в себя и зарывается в подушки, закрывая глаза. Ощущение такое, что он хочет остаться в полном одиночестве, но это не так. Далеко не так. Чонгук знает, Пак боится одиночества. Кухня в квартире Чимина идеально чистая и пустая. Она напоминает выставочный образец. Холодильник почти пуст: несколько банок с энергетиками, йогурт с истёкшим сроком годности, бутылка дорогого виски, открытая, но почти полная. — Мин Юнги... — усмехается Чон. Хён явно забегал недавно. Он любит оставлять такие вот презенты на всякий случай. Чимин же такое пьёт редко, предпочитая излюбленный соджу. Он находит пачку спагетти и банку томатного соуса, неплохой набор для таких дней, но хотелось бы чуть больше. Заказывать времени нет. Щелкает выключатель и мягкий желтоватый свет заполняет пространство, отвоëвывая у темноты маленький островок. Звук льющейся воды, стук кастрюли о плиту, ножа о доску, шипение масла на сковороде, знакомые, исцеляющие шумы. Чимин мягко улыбается в темноте, жаль что Чонгук не видит. Ему бы понравилось. Чон готовит механически, но тщательно, нарезает базилик, который нашёл на полках холодильника едва не засохшим, но ещё пахнущим, лук и горстку дряблых шампиньонов. — Чёрте что... — злится не много. Его мысли там, в спальне. *Ты с ним*. Эта фраза висит в воздухе, липкая и колючая, как паутина. Они оба знали, на что шли. Контракт, образ, фанаты, бизнес. Чонгук играет свою роль бойфренда для толпы блестяще, с той самой улыбкой, которая заставляет кричать стадионы. Но эта роль требует жертв. И самой большой жертвой оказывается тихий, тёплый комок под одеялом в полумраке, который ждёт, пока этот спектакль закончится. Паста готова. Он раскладывает её по двум тарелкам, даже не надеясь, что Чимин выйдет. Берёт обе и возвращается в спальню. В это унылое логово боли и тоски. Чимин не шевелится, но когда Чонгук садится на край кровати, ставит тарелку на тумбочку и протягивает вилку, он медленно приподнимается, опираясь на локти. В свете, падающем из приоткрытой двери, его лицо кажется ещё более хрупким, тени под глазами глубокими серыми синяками. Чёрт. Ещё вчера, казалось что всё в порядке. Он ярко улыбался.... — Ешь маленький. — мягко говорит, наматывая немного спагетти на свою вилку и поднося ко рту Чимина. Тот смотрит на него пустым взглядом, потом медленно открывает рот. Прожёвывает механически, без эмоций. Страшно. Чонгук знает, как он умеет радоваться вкусной еде. Знает, как любит Чимин, то что он ему готовит. Но сейчас... это маленький спектакль для него, для Чона, чтобы не волновался. Чонгук кормит его, как ребёнка, кусочек за кусочком, и Чимин покорно принимает это. Это ритуал. Ритуал заботы, когда нет сил даже на то, чтобы поднять вилку. Он привык к этому. Привык всегда заботиться о хёне. Плохо ему или нет, не важно. Видеть его улыбку, слышать довольное мычание, в радость. — Спасибо, — шепчет Чимин, когда тарелка наполовину пуста, и отворачивается, снова падая на подушку. Больше не влезет. Тошнит. Чонгук доедает свою порцию и его, ставит тарелки в сторону, не уходит. Раздевается, оставляя только боксеры, и забирается обратно под одеяло, прижимаясь к ледяным ступням. — Холодно, — бормочет Чимин. — Знаю. — обвивает его своими большими, тёплыми ладонями растирает спину, руки, плечи. Он чувствует под пальцами каждое ребро, каждый позвонок. Чимин тает, становится не много мягче, меньше напоминая сжавшуюся пружину. — Расскажешь? — тихо спрашивает Чонгук, уткнувшись губами в его макушку. — Нечего. Тот же ад. Тот же серый туман. Шум... — Чимин замолкает, закусывая губу. Шум в голове, постоянные, нескончаемые мысли, терзания, страх, голоса которые шепчут. Шепчут, что он не нужен, что он обуза. Что его улыбка — фальшивка. Что скоро всем надоест его тянуть, даже Чонгуку. Особенно Чонгуку. — Они говорят, что я тебя теряю. Из-за… него. Из-за этого цирка. Чонгук снова напрягается, его объятия становятся крепче, почти болезненными. — Перестань. Ты меня не теряешь. Я — твоя тишина. Всё остальное просто шум. — Шум, который кормит нас. — горько усмехается Чимин. Он прав. Как всегда прав. — Да. Но когда камеры выключаются, я прихожу к тебе. Всегда. Он не говорит «люблю». Это слово слишком нагружено, слишком публично, слишком заезжено. Оно лишнее. Вместо этого его руки говорят за него. Он скользит под безразмерную футболку Чимина, касается горячей, гладкой кожи на животе, ощущая прерывистое дыхание. Это не порыв страсти. Это необходимость. Проверка на реальность. Это как подтверждение: ты здесь, я здесь, мы вместе вопреки всему. Чимин замирает, потом поворачивается к нему лицом. Его глаза в темноте блестят влагой, но слёз нет. Он смотрит на Чонгука, изучая его черты, как будто пытаясь запечатлеть. — Докажи, — шепчет он, и в этом шёпоте слышится не вызов, а мольба. Чонгук целует не жадно как раньше, а медленно, глубоко, с какой-то почти отчаянной нежностью. Его губы скользят на скулу, на веки, ловят солёную влагу, не давая скатиться по щекам. Его руки, большие и тёплые, отодвигают ткань футболки, обнажая хрупкие ключицы, впадину между рёбер, плоский живот. Каждое прикосновение — знак, который понимают только они. "Я здесь, ты не один. Это реально". Чимин отвечает с внезапной, отчаянной силой, словно Чонгук спасательный круг. Он цепляется за его плечи, чувствует под пальцами знакомый рельеф мышц, впивается губами в его губы, потом в шею, жадно и безрассудно, оставляя на влажной коже отметины, которые завтра придется тщательно маскировать. Не важно. Сейчас не важно. Его движения резкие, нервные, лишённые обычной грации. Только нужда, только желание почувствовать что-то кроме пустоты внутри, что-то кроме леденящей душу тьмы. Чонгук позволяет ему это, принимая его ярость, его отчаяние. Он переворачивает Чимина на спину, не разрывая поцелуя и его ладонь скользит вниз, преодолевая преграду из мягкого хлопка. Он чувствует его уже возбуждённым, твёрдым и горячим в своей ладони. Чимин вздрагивает всем телом, издавая сдавленный, хриплый звук не столько от удовольствия, сколько от того, что чувства наконец пробиваются сквозь толстый слой апатии. — Смотри на меня, — не громко, но настойчиво просит Чонгук, удерживая его взгляд в полутьме. — Останься со мной. Здесь. Он движется медленно, осторожно, раздвигая его бёдра, давая телу привыкнуть, приспособиться. Сейчас это не чтобы обладать им. А чтобы соединиться, чтобы быть его реальностью, которая удержит от полного распада. Когда он входит, Чимин закидывает голову назад, обнажая длинную, изящную линию шеи и тихо стонет. Его пальцы впиваются в простыни так, что суставы белеют. Движения Чонгука неспешные, но глубокие, каждый толчок выбивает из Чимина короткий прерывистый выдох. Он находит ритм не дикий, не быстрый, а устойчивый, покачивающий. Успокаивающий, чувственный. Этот ритм призван заглушить мысли, заглушить шум и шепчущие голоса. Он прижимается лбом ко лбу Чимина, их дыхание смешивается. Горячее, прерывистое, синхронное. Он ни на секунду не перестает ласкать податливое тело, целовать. — Всё хорошо, — бормочет Чонгук в его губы. — Я с тобой. Я держу тебя. И тогда Чимин ломается. Тихие рыдания сотрясают его, слёзы наконец текут свободно, смешиваясь с потом. Он обвивает Чонгука руками и ногами, цепляется как ребёнок, прижимаясь к его сильному, надёжному телу, которое не даёт ему разлететься на осколки. Оргазм накатывает глубоким, сдавленным стоном и новой волной дрожи, но уже не от горя, а от облегчения, от яркого момента, что приносит удовлетворение и желание к жизни. Чонгук следует за ним почти сразу с тихим рыком зарываясь лицом в его шею. Он остаётся внутри ещё на несколько мгновений, тяжело дыша, чувствуя, как бешено бьётся сердце Чимина у него под грудью. — Вот так. — покрывает легкими поцелуями любимое лицо и ласково стирает большими пальцами оставшиеся ещё мокрые дорожки. Он не выходит сразу. Осторожно переворачивает их на бок и прижимает Чимина спиной к своей груди, обнимая его всё ещё дрожащее тело руками. Кожа к коже, дыхание к дыханию. Чонгук его оружие, его щит, его единственная территория, не захваченная бездной. Той непроглядной тьмой, что никак не отступит. Чимин лежит, прижавшись затылком к ключице Чонгука, он бессильно вцепился в его руки, обвивающие его талию. Чимин уже не плачет и не всхлипывает, тело обмякло, отяжелело от усталости и краткого забытья. — Останься. — выдыхает он, едва слышно. Это не просьба на ночь. Это просьба навсегда. — Я никуда не уйду, — Чонгук целует его в мокрые волосы на виске. — Спи. И он остаётся. Лежит в тишине, слушая, как дыхание Чимина наконец становится глубоким и ровным, погружаясь в тяжёлый, целебный сон, где может быть, на пару часов не будет ни тумана, ни голосов. Снаружи солнце и город гудит своей бесконечной жизнью, в чатах горят непрочитанные сообщения от мемберов, мир требует их возвращения на сцену, в эфир, в свет софитов. Но здесь, сейчас в этой тёмной комнате, запертой от всего мира, Чонгук держит в руках самое хрупкое и самое важное. Человека, которого он любит. Да разбитого, да сломанного, но его. И тишина теперь не пугает. В ней есть его дыхание. И пока оно есть, Чонгук будет стоять на этом пороге, между шумным спектаклем их жизни и тихим адом своего любимого, не позволяя одной реальности полностью поглотить другую.