Метропанели (Зима)

      В основном, зима встречала его слякотью, неуютной теплотой уже ушедшего мороза и чем-то неопределённым. Чем-то, что Инк готов был спихнуть скорее на одиночество, нежели на отсутствие мотивации и вдохновения.       Он был творцом, который однажды просто перестал видеть пейзажи. Ощущалось это странно, даже скорее неестественно. Было в этом отсутствии обыденности что-то досадное — он больше не ощущал себя важным. Утрата мотивации в его собственной истории была сравнима потере зрения или сразу двух рук. Вероятно, даже с дальтонизмом — чем-то неопределённым, но живым — он смог бы жить, но точно не так.       Инк возвращался с художественного колледжа. Под одним боком — папка с его собственными работами и ещё несколькими чистыми листами. С другой стороны — большая, лишённая формализма сумка на плече; такая, какие обычно присущи похожим ему — художникам, индивидуалистам или просто творцам. Сам он — скелет, коих в этом мире было навалом, только, в основном, повыше. Во всём другом Инк почти не выделялся, по крайней мере, сейчас, когда разуму не хватало не только креатива, но и банального желания продолжать жить. Он не угнетал себя за эти мысли, потому что знал, что, скорее всего, это одна из уже ста пережитых смен между маниакальным и депрессивным эпизодами.       «Так бывает у всех творцов, не так ли?» — он не знал, в чём именно ошибался.       Путь от колледжа до дома лежал через метрополитен. Это место успокаивало Инка, несмотря на свою вечную заполненность. В основном, он успешно находил сидящее место, и путь, длящийся ровно шестнадцать минут, проходил в его маленьком мирке из мнений и мыслей.       Этот раз не был иным. Художник стряхнул снег с ботинок, минуя ступеньки, молча купил себе жетон, прошёл через турникет и спустился на платформу. В воздухе витал ненавязчивый запах сырости, который он уже почти по привычке впитывал в лёгкие. Это помогало восстановить связь с миром и осознать своё положение на линии времени. Запах влаги умиротворял Инка так же, как аромат любой выедающей глаза краски.       Иногда, когда в ожидании поезда заняться было совсем нечем, он доставал свой небольшой блокнот и рисовал всё, что приходило в голову, а этот поток, на самом деле, всегда оставался бесконечным. Люди, монстры, узоры на плитке и люстры… В последнее время он так не делал — не было наития. Сейчас его преследовало желание упасть на ближайшую лавочку, уложить рядом папку с работами, выдохнуть и тихо дождаться электричку.       Наушники были в спешке оставлены дома ещё утром. Мыслями маяться не хотелось, но, кажется, ныне это было его единственное спасение, чтобы не сойти с ума. Как бы смешно это ни звучало, но Инк не задумывался о том, что плыло в его мыслях. Почти «думать, не думая», только, наверное, в чуть более отчаянном смысле.       Оставаясь в этом подвешенном состоянии, уже сидя, он принялся рассматривать пол под ногами и едва заметил, как рядом появился кто-то другой.       — Ну, если бы зима была нормальной, может быть, что-то и получилось бы! — звонкий, слегка режущий своим тембром голос, появившийся будто бы из ниоткуда, заставил его вздрогнуть.       Инк резко поднял голову, но ничего странного не обнаружил. Рядом с его местом, у одной из колонн, придерживающих потолок, образовался другой скелет. Он держал телефон у черепушки, корчил всевозможные рожи и свободной рукой активно жестикулировал. В этом не было совершенно ничего необычного. Особенно учитывая тот факт, что незнакомец жаловался на самую убогую зиму, которая только была за последние годы.       «Действительно, а кому сейчас легко?» — Инк мог бы и сам подумать о всём том, что говорил скелет, но успел принять нынешнюю погоду как должное. Почти как часть его собственного состояния.       А ещё пришлось засмотреться чуть подольше, чем обычно.       Инк был без ума от странных черт в других монстрах. Теперь он не был уверен, что́ именно зацепило его в этом — несуразная мимика, чёрный цвет костей, ломающийся голос или яркие полосы под глазами? Таких моделей он встречал слишком редко. Таких, на которых засматриваешься, и взгляд отвести становится трудно даже тогда, когда понимаешь, что пялишься напрямую.       Он слышал от этого странного незнакомца брань. Странно-красивого незнакомца, конечно, но всё-таки. Пришлось отвернулся.       «Не по мне, дерзок, груб, странн…» — Инк мысленно усмехнулся. Он сжал в руках папку с рисунками, которую продолжал держать рядом, и пришёл в себя только тогда, когда по станции разнёсся голос диктора, сообщающего о прибытии поезда. В лицо хлынул студёный поток ветра, костяшки невольно задрожали.       Инк встал, стараясь не оборачиваться, и подошёл к краю платформы. В основном, стоять так близко к железным путям и надвигающемуся поезду было соблазнительно-опасно. Он практически каждый раз думал о том, чтобы сделать ещё один-два дополнительных шага, и воспринимал это не как акт самоубийства, а как «социальный эксперимент», изюминкой которого обязательно должен быть он сам. Конечно, его ужасный мозг не был испорчен настолько.       Он предпочитал беречь самые грандиозные эксперименты на потом.       Поезд прибыл. Двери открылись. Толпа практически сама занесла его внутрь, но Инк гордо отстоял себе место в углу вагона, где, в основном, сидело по одному человеку: он и кто-то напротив.       Над головой трещали метропанели.       Такое смешное слово, не правда ли? Он придумал его сам, хотя уже не был в этом уверен. «Метропанелями» он называл лампы в вагонах, расположенные в ряд над головой. Почему? Просто потому, что он, Инк, странный. Он ведь не такой, как другие. Даже выгорев и сгорев, он был странным, чокнутым и безумным. Давать имена тому, что, по его мнению, выглядело хорошо, было традицией.       Чёрный скелет сел напротив него — несуразно, раскинувшись, как будто занимал свою территорию. Телефона у его черепа уже не было, зато было недовольное лицо — послевкусие раннего диалога? Он смотрел в разные стороны и углы, но Инка напротив себя старался игнорировать. Такое поведение в транспорте — норма; избегание взгляда с остальными пассажирами, чтобы не напрягать их, ну и себя заодно. Инк, усвоив это, мог позволить себе наблюдать за другими, зная, что обычно они отводят взгляд первыми. Это было его творческой прихотью, пусть и не специальной. Не знаешь ведь, в какой момент наткнёшься на истинную красоту, не так ли?       Какое-то время назад он ловил фиксацию на портреты. Было приятно скоротать время в транспорте за любимым делом, особенно когда в поле зрения попадался действительно привлекательный монстр. Он мог рисовать в своём маленьком блокноте так увлечённо, что иногда, казалось, рисковал пропустить свою станцию, хотя она всегда была конечной. Рисунки, исполненные на коленке — в прямом смысле этого выражения, — были его личной, маленькой гордостью. Какое-то время они хранились в отдельной стопке: то в сумке, то на столе, — а после начали вклеиваться в альбомы и блокноты, особенно если были нарисованы на первом попавшемся черновике.       С выгоранием эта страсть ожидаемо пропала. В метро он ездил, опуская взгляд на разрисованную сумку. Однако теперь привлекало нечто иное.       Как давно он встречал в своём окружении цветных скелетов? Эта глупая, кажется, немного неуместная мысль просто отказывалась вылетать из его головы.       «Что за нелепица! — иногда он начинал мыслить не как творец, а как серая масса. — Нельзя обращать столько внимания на кого-то, кто просто отличается от тебя!» — и сразу же бил себя за глупость.       Он творец. Художник. Энтузиаст. Такие, как он, не осуждают и даже не думают — они восхищаются. Рука инстинктивно потянулась в сумку, когда он наконец удосужился оторвать свой взгляд от незнакомца. Успевшие согреться в метро костяшки пальцев нащупали блокнот, который он взял в привычку носить с собой. С тех самых пор, когда стопка чужих набросков на бумажках начала слишком сильно напрягать.       Толстый карандаш был нащупан так же быстро и почти не глядя. Он любил делать случайные портреты грубыми и резкими, но всегда был уверен в своих мазках, поэтому о ластике или клячке думал в самую последнюю очередь.       Над головой всё так же трещали метропанели. Только он их слышал, только он вслушивался в такие мелочи, когда забывал дома наушники. Руки рисовали, почти не курируясь взглядом. Он просто вёл линии так, как чувствовал. Оценивал остроту чужого черепа, уже ослабшее недовольство на лице, а в глубине души молился, чтобы тот не вышел на одной из ближайших станций — Инк был просто обязан закончить набросок. Возможно, он дорисует его где-то на станции, на лавочке или упершись об стену, но он точно сделает это.       Как только первые изгибы головы были наброшены, он спустился к одежде. Длинный и едва покачивающийся на сквозном ветру, ярко-синий шарф ложился на пергамент одной профессиональной, плывущей линией. Он собирался оценить чужой наряд, но, когда поднял голову снова, словил этот — уже совершенно не злой — взгляд и каким-то образом позволил ему пробраться в душу. Незнакомец смотрел на него широко открытыми глазницами. Мешаясь с чем-то красным внутри них, играла смесь удивления и интереса.       Наверное, Инк увлёкся слишком сильно. Но когда в последний раз его останавливал чужой взгляд? Всего пару секунд назад он думал о том, что давно перешёл эту черту неловкости между собой и случайными «моделями». Тот взгляд, что напротив, не давал ему мыслить так же, как обычно.       Они потупили друг на друга примерно минуту — важную минуту, которая была критически ему необходима. Инк опустил голову первым, но лишь для того, чтобы вернуться к делу — ему было всё равно, он был намерен закончить рисунок до того, как эта маленькая поездка закончится. Взгляд успел зацепиться за чёрное пальто, под стать нынешней зиме, и направил всё самообладание своего художника на то, чтобы перенести его на бумагу. Отблески чужого взгляда всё ещё ощущались на его макушке, но Инк умел игнорировать.       Свет от панелей хорошо ложился на песочный оттенок бумаги. Она выглядела так, словно обычный белый лист окунули в кофе и позволили ему высохнуть. Однако ему просто повезло найти блокнот любимого формата.       Набросок оказался по грудь. Этого хватило, чтобы передать все детали, за которые Инк успел зацепиться. Всё-таки лицо скелета интересовало его больше всего другого. Он начал задумываться о том, а не были ли эти необычные полосы под глазами татуировками? Он никогда не видел незнакомцев вроде этого, поэтому даже его собственные тату в виде узоров на шее перестали казаться чем-то особенным.       — Неплохо, — над головой прогремел уже знакомый, низкий и ощутимо скрипучий голос. Такой, словно у его владельца был дефект речи, но не настолько отталкивающий, чтобы скривить недовольную рожицу. Просто необычный.       Инк дёрнулся, кажется, слишком глубоко уйдя в своё дело. Он узнал его быстро, ещё до того, как поднять голову. Закрыл рукой набросок — как будто его уже не видели, — рядом колыхался синий шарф. Инку пришлось поднять взгляд, и, снова встретившись им с этой личностью, он не смог даже попытаться прочитать чужое лицо. Незнакомец, который ещё пару минут назад сидел напротив него с удивлённо заинтересованным взглядом, теперь опирался на перила вагона рядом, почти нависая. Пристально смотрел на уже прикрытый рукой блокнот и внезапно перевёл глаза на самого Инка.       — Это я? — несмотря на грубость голоса, его тон был любопытен и при этом неуверен. Действительно, разве каждый день тебе приходится склонятся над художником и расспрашивать его о рисунке, который может вовсе тебя не касаться? Это могло стать очень большой неловкостью, если бы он ошибся.       — Э… да… — Инк неловко усмехнулся, опуская голову, чтобы этого не было видно.       — Можно? — он протянул руку.       Скелет был спокоен, это обусловливалось его заинтересованностью. Однако Инку, который давно не проявлял таких актов смелости, было трудно решиться даже на то, чтобы убрать с листа ладонь. В голове всплывал совершенно недавний диалог незнакомца в ожидании поезда, проскакивающая там брань и скверное настроение. Инк впервые в жизни боялся кому-то не угодить. Но всё-таки пересилил себя. Он убрал руку и протянул импровизированный скетчбук опирающемуся над ним скелету. Аккуратно вложил его в протянутую кисть — пальцы в пальцы, глухо, тесно… и мысленно отказался поднимать взгляд, разглядывая уже пустое место напротив.       — Я правда выгляжу так со стороны? — чёрный скелет усмехнулся себе под нос.       И Инк нашёл, что ему ответить:       — Это не столько портрет, сколько моё личное впечатление, — он пожал плечами, возвращая зрительный контакт. — Наверное, мне свойственно добавлять что-то от себя.       И ведь держит. Держит крепче, будто всполошён. Но приятно. В грудной клетке разлилось тепло, стоило Инку заметить, с какой дотошностью рассматривают его линии. Молча, но терпеливо.       Поезд начал тормозить. Одна из панелей предательски замигала прямо над ними, вопя о своей долгой работе и вероятной неисправности. Шум стучащих колёс вагона сменился социальной суетой, пассажиры принялись покидать свои места и двигаться к выходу из электрички. Чёрный скелет заметил это ровно в тот же момент, что и Инк. Он продолжил держать блокнот, но, пересёкшись с художником взглядами, кивнул в сторону выхода. Молчаливое предложение покинуть вагон вместе с толпой и остановиться где-нибудь на станции было принято без каких-либо раздумий.       — Так… что скажешь? — Инк не выдержал, стоя ровно напротив своей случайной модели. Люди и монстры вокруг постепенно исчезали: присаживались на лавочки, двигались к ступенькам, в сторону выхода, — а они продолжали стоять.       — Мне нравится, — скелет подвёл свой достаточно краткий итог, но звучало это как долго формируемая мысль, отчего стало легче. — Я смогу оставить его себе? — он спросил совершенно неуверенно.       Инк заулыбался лишь от одной мысли о том, что его старания оценили по заслугам. «Да! Конечно!» И уже неважно было, насколько грубым или быстрым был этот набросок. Неважно то, что в самом начале он зарёкся не ронять и слова рядом с этим грубым скелетом.       Он сильнее сжал карандаш, который всё ещё находился между пальцев, под боком до сих пор придерживая папку, и свободной рукой аккуратно выхватил блокнот из чужих.       — Давай только подпишу… — он склонил голову над бумагой. Буквы там выводились практически не думая. Он решил просто оставить имя, даже если они не были знакомы и точно не планировали пересекаться в будущем. Имя и ничего больше.       Раздался треск бумаги — грубый эскиз был бережно отделён от блокнота и протянут новоиспечённому знакомому. Чёрный скелет смотрел на него какое-то время, чуть дольше необходимого, словно удивился. Он уже открыл рот, чтобы что-то спросить, но Инка там уже не было.       Он прошмыгнул к толпе, слился с остатком пассажиров и направился к выходу из подземки. Вероятно, смутился от того, что представился таким странным образом. Пешая дорога домой казалась смутной. Он успел оглянуться несколько раз, чтобы убедиться в том, что за ним не следуют, а оставшуюся часть пути пытался понять, что именно заставило его уйти так быстро.       Уже дома, перелистывая страницы блокнота, он понял, что утаил один важный факт. Он не вдохновлялся внешностью незнакомца — он срисовывал по памяти, потому что этот портрет уже давно существовал. На предыдущем листе, на ещё одном, и дальше, глубже в бумаге.       Инк знал это лицо задолго до встречи в метро. Он лишь ждал, когда тот снова объявится.       И имя, которым был подписан тот набросок, было отнюдь не Инка. Он давно знал его имя. Знал, что подписывает листок чужим. Знал, что «Эррор».       Поэтому тот разговор был не случайностью, а репетицией, которую он предпочёл выдать за первую встречу.