Духота

Тесная каморка на втором этаже пропахла потом, пылью и металлом. Сквозь щели в ставнях пробивался тусклый свет уличных фонарей Припяти, выхватывая из темноты неровные тени на бетонных стенах. Бродяга сидел на шаткой койке, привалившись спиной к стене, когда Фауст сделал это. Сказал и опустился на него, заставляя мир вокруг схлопнуться до точки их соприкосновения. От неожиданности и нахлынувшего ощущения у Бродяги потемнело в глазах, а в ушах зазвенела та самая тишина, что бывает только после сильного выброса. Ощущение было таким острым, таким неправильным и правильным одновременно, что перехватило дыхание. — Понимаю, — выдохнул Бродяга, утыкаясь носом в горячую, влажную шею Фауста. Кислорода в лёгких не осталось, его заменил тягучий, терпкий запах чужого тела, машинного масла от комбинезона и сладковатый аромат какой-то травы, которой Фауст набивал самокрутки. Фауст двинулся снова, медленно, пробуя, как сегодня сидит член Бродяги в его теле. Тихий, сдавленный стон сорвался с его губ, и Бродяга почувствовал вибрацию у своей щеки. Этот звук, полный смеси боли и удовольствия, ударил прямо в пах. Хорошо было вот так: держать Фауста за бёдра, чувствовать, как напрягаются его мышцы при каждом движении. Фауст двигался ритмично, то замедляясь, то ускоряясь, и сквозь стиснутые зубы цедил обрывки той самой проповеди про Монолит, которую ещё днём вещал полуденцам. Сейчас этот знакомый, гипнотический ритм его голоса, смешанный с хрипотцой и прерывистым дыханием, казался невероятно возбуждающим. Весь тот смысл превращался в грязный, интимный шёпот. — Ты дрожишь... — выдохнул Фауст, прерывая сам себя. Он приподнялся на члене почти до самого конца, оставляя внутри только самую головку, и тут же опустился обратно, принимая в себя по самое основание. — Приляг на спину. Я сам. Он легонько, но настойчиво толкнул Бродягу в грудь, заставляя откинуться на тощий матрас. Руки Фауста, эти невероятно ловкие руки, умеющие разбирать оружие с закрытыми глазами и вскрывать сейфы, легли на грудь Бродяги. Пальцы нашли соски, сжали их, не больно, но очень ощутимо, дёргая их, и это отдавало прямо в пах. Фауст трахался его умело. Бродяга чувствовал, как тот принимает его член: туго, горячо, идеально. Он любил смотреть, как его пальцы сминают упругие ягодицы Фауста, оставляя на бледной коже красные следы. Любил тянуться к его губам, целовать их, пока Фауст двигался сверху, целовать его острый кадык, влажную шею, грудь, соски — всё, до чего мог дотянуться. Сейчас, лёжа на спине, Бродяга приподнялся на локтях, чтобы видеть. Видеть, как Фауст насаживается на него, запрокинув голову. Как его рука скользит по собственному члену, двигаясь в такт бёдрам. Картина была настолько эротичной, что Бродяга зарычал и сам двинул бёдрами навстречу, входя ещё глубже. Ему хотелось рвануть, перевернуть Фауста, вколачиваться в него так, чтобы тот забыл все свои проповеди и только стонал. Но Фауст задавал ритм, и это было его игрой. — Я знаю, что ты хочешь, — Фауст, тяжело дыша, медленно слез с него и упал рядом, прижимаясь горячим, влажным от пота плечом к плечу Бродяги. Он повернул голову, куснул мочку уха. — Давай. Войди. Бродяга не заставил просить дважды. Он приподнялся на локте, глядя на Фауста. Тот лежал на спине, расслабленный, открытый, доверчивый. Бродяга устроился между его раздвинутых ног, развёл бёдра шире. Медленно, глядя Фаусту в глаза, он начал входить обратно в его разгорячённое тело. Он видел, как зрачки Фауста расширяются, затягивая радужку в черноту, как приоткрываются губы, ловя воздух, как с тихим стоном он принимает его в себя, когда Бродяга начинает двигаться. Это было неправильно. Между ними не должно было быть этого. Слишком много боли, пропасти, недопонимания и Зоны между ними. Но сейчас, в этой каморке, это было единственно правильным и возможным. Жар растекался по телу, от макушки до пяток, концентрируясь внизу живота, когда Фауст начал двигаться навстречу, когда его руки вцепились Бродяге в спину, притягивая ещё ближе, не давая выйти ни на миллиметр. Пальцы Фауста впились в кожу между лопаток, царапая, оставляя длинные следы, когда Бродяга, изменив угол, нашёл ту самую точку внутри. Фауст выгнулся, он вскрикнул и вцепился ещё сильнее. Бродяга чувствовал, как по спине, смешиваясь с потом, стекает что-то липкое — то ли кровь от царапин, то ли просто влага. Ритм участился, дыхание сбилось, мир сузился до влажного жара тела под ним, до всхлипов и стонов Фауста. Оргазм подкатывал тяжелой, горячей волной. Бродяга резко замер на самом пике, тяжело дыша, чувствуя, как дрожит под ним Фауст. Его тело била крупная дрожь, он что-то шептал на ухо бессвязное, и от этого сжималось сердце, отдаваясь острой, пугающей нежностью в груди. — Не останавливайся... — выдохнул Фауст хрипло, почти беззвучно. И Бродяга продолжил. Два последних, глубоких, почти злых толчка, и он кончил, зарываясь лицом в подушку, сжимая зубы, чтобы не застонать громко. Сквозь пелену собственного удовольствия он почувствовал, как кончает Фауст, как его тело выгибается и застывает, обливая их обоих теплом. Несколько секунд они лежали неподвижно, слыша только бешеный стук своих сердец и далёкие раскаты очередного выброса за стенами убежища.