Извлекая её

      Гермиона бежала, уже зная, что не успеет. Холод вгрызался под кожу так, будто у него были зубы. Лес молчал, но воздух дрожал от заклинаний.        Красный луч вспыхнул справа — слишком близко.       «Они там!»       «Быстрее!»       Ветки хлестали по лицу, цеплялись за рукава, за волосы. Ледяная грязь в ботинках. А лёгкие горят от бега. Капли дождя не падали — они били, как мелкая дробь. Земля уходила из-под ног, скользила, предательски тянула вниз.       — Тише… — чьё-то слово растворилось в сырости.       Гермиона не видела, куда бежит. Она видела только пятна — тёмные, светлые, вспышки. И слышала шаги позади себя: тяжёлые, самоуверенные, всё ближе.       Егеря.       Запах их собачьих плащей: мокрой шерсти, дешёвого дыма и крови — шёл впереди них.       Она споткнулась. Повалилась на землю.       Пальцы ударились о корень, боль взлетела по запястью, как искра. Где-то рядом зашуршало, кто-то ахнул.       — Там! — крик, грубый, довольный.       Свет, как нож, прорезал деревья:       «Остолбеней!» — и лес взорвался белизной.       Гермиона рванула в сторону, больно, не думая. Мозг бился в черепе одной мыслью: не останавливаться. Не дать им…       Гарри!        Что-то захлопнулось.        Не дверь. Не капкан. Мир.        Секунда — и она уже не в лесу.        Она лежала на холодном камне, грудь прижата к полу, рот забит горькой пылью. Запястья тянуло вверх — туго, до онемения, она связана? Стены были слишком близко. Воздух пах плесенью и страхом.       Кто-то стоял рядом. Не торопился.       Время течет медленно здесь.       И внезапно боль.       — Ну что, грязнокровка, — голос мягкий, почти ласковый. — Ещё раз?       Она попыталась вдохнуть — воздух резанул горло. Прикусила язык, из-за чего появился стальной привкус во рту.       — Круцио.       Боль не начиналась — она сразу была везде. В мышцах, в костях, под кожей, в зубах. Невозможно было найти место, которое не горит. Невозможно было понять, где ты заканчиваешься.       Она кричала. Или ей казалось, что кричит.       Сделай, чтобы это прекратилось, — думала Гермиона, но не могла ухватиться за мысль. Мысли расползались, как мокрая бумага.       Снова пауза. Чужое дыхание у уха. Кому-то явно нравится, причинять ей боль.       — Где. Вы. Взяли. Меч?       Её язык не слушался. Крови становилось больше.       — Круцио.       Вспышка белого света — и боль исчезла, потому что исчезла сама сцена.       Теперь было не тесно. Теперь было слишком широко.       Серое небо висело над башнями, как низкий потолок. Хогвартс — тёмный, огромный стоял перед ней, и над ним в воздухе дрожало что-то невидимое, натянутое. Купол.       Он мерцал, как тонкое стекло.       У входа, у лестницы, где когда-то проходили первокурсники, стояли две фигуры.       Профессор Макгонагалл — прямая, неподвижная, лицо вырезано будто из камня. Вторая, миссис Уизли — не маленькая, как в памяти, а огромная, как буря. Её глаза горели огнём.       Гермиона хотела подойти, сказать что-то — хоть одно слово, которое имеет смысл, — но воздух уже дрожал, и это дрожание росло. С другой стороны, снаружи, из тьмы, летели лучи.       Сотни. Тысячи.       Они были уродливыми, яркими. Паника накрыла её.       Лучи ударили в купол — и звук, которого не должно было быть у света, прокатился по замку: тонкий треск, как у льда на озере.       Снова удар. Снова и снова.       Купол вздрогнул, побелел на мгновение — и начал осыпаться, как пепел.       Макгонагалл подняла палочку. Молли подняла палочку. В воздухе возникла стена.       Гермиона хотела поднять свою.       Не смогла.       Рука не слушалась, будто чужая.       И купол рухнул.       Грохот был беззвучным.       Она бежала.       Она всегда бежала.       Камень под ногами был мокрым, скользким. В коридорах стоял дым, щипал глаза. Далеко гремели взрывы, но ближе было другое — шёпот, плач, шаги.       Большой зал.       Она знала, что увидит. Но всё равно вошла.       Тела лежали рядами, накрытые простынями, и простыни были слишком белыми на фоне крови. Лица — открытые, потому что кому-то казалось важным увидеть, удостовериться, проститься.       Она сделала шаг.       Ещё.       Её взгляд цеплялся за детали, как за гвозди.       Веснушки Фреда — странно яркие на бледной коже. Рот чуть приоткрыт, как будто он всё ещё собирается сказать что-то дурацкое, что заставит их всех выдохнуть и рассмеяться, и тогда это окажется ошибкой, плохой шуткой.       Но это не было шуткой.       Рядом — лицо Падмы. Тёмные волосы липли к виску, где темнела кровь. Глаза закрыты. Ресницы — слишком длинные, слишком тихие.       Колин Криви был меньше всех. Он не должен был быть здесь. Он должен был быть где угодно — но не в зале среди взрослых, среди войны. Его рука, тонкая, как у ребёнка, лежала ладонью вверх, и пальцы были грязные, как после урока травологии.       Нимфадора — волосы бесцветные, будто она забыла, какой цвет выбрать сегодня. И рядом — Люпин. Его лицо было спокойным, невыносимо спокойным, как у человека, который наконец-то перестал ждать удара.       Плач разрывал пространство. Кто-то кричал. Кто-то молился. Кто-то стоял молча, потому что слова не помещались в реальность.       Гермиона не слышала свой голос. Она не знала, кричит ли. Её грудь сдавило так, что невозможно стало вдохнуть. Она зажала рот ладонью — и почувствовала на пальцах влажное. Не слёзы. Кровь? Чужая или своя?       Хаос был вокруг, а внутри было только одно: это всё неправда.       Она резко обернулась.       И увидела...себя.       Сначала — это было просто тело под простынёй, как все остальные.       Потом — волосы. Кудрявые, растрёпанные, тёмные, слишком знакомые.       Потом — рука. Её рука. Та самая маленькая родинка на запястье, которую она однажды разглядывала в зеркале, когда была ребёнком.       Время стало вязким.       Она подошла ближе.       Лицо было бледным, губы синие. На щеке — тонкая полоска крови. Глаза закрыты, ресницы на коже. Она выглядела младше. Тише. Как будто она никогда не спорила, никогда не боролась, никогда не сжимала челюсть, когда кто-то называл её грязнокровкой.       Простыня на груди чуть поднялась. Опустилась.       Нет.       Она наклонилась, потому что это невозможно, потому что если она наклонится, она увидит, что это не она, что она ошиблась.       Тело открыло глаза.       Карие. Её глаза.       Они смотрели на неё не моргая.       Рот открылся.       Хрипы.       Что она хочет сказать?       Замерев на губах, пытаясь разобрать слово. Мир как заклинание стал рушиться и рассыпаться. Мгновение и…       Она открыла глаза и долго лежала, не двигаясь.       Сердце билось слишком ровно для кошмара.       Это всего лишь ночной кошмар       Пальцы до боли сжимали простыню. Челюсть свело так, что казалось если разжать, зубы внутри расколются. Грудь поднималась и опускалась мерно, почти спокойно — и это было хуже паники. Паника хотя бы доказывала, что она жива.       Тишина в комнате. Ее дыхание. Шуршание одеяла.       Где-то далеко за окном шумел ночной ветер, сухой, австралийский непривычный даже спустя годы. Не было запаха дыма. Не было крика. Не было крови.       Она моргнула.       Видения от сна растворились полностью.       Гермиона уставилась в потолок. Ровный, светлый. Никаких каменных балок, никаких чар.       Взгляд скользнул к часам на тумбочке.       03:08       Она сглотнула. Во рту было сухо. Легким не хватало воздуха, как будто она выдохнула весь воздух и забыла вдохнуть обратно.       — Люмос, — сказала она тихо.       Лампа на тумбочке вспыхнула… и тут же моргнула, потрескалась, словно свет передумал быть в этой комнате. Ещё миг — и свет в настольной лампе погас.       Гермиона медленно приподнялась, подтянула подушку выше и облокотилась на неё. Движение было тяжёлым, будто тело не её, будто оно тоже устало от того, что его снова заставили проснуться.       Она посмотрела на лампу.       Снова.       — Люмос.       Тишина.       Потом — сухой треск, как если бы искра зацепилась за что-то невидимое. И только спустя несколько долгих секунд свет вернулся — слабый, болезненный, будто лампа стеснялась своей яркости.       Он дрожал. Становился чуть сильнее… чуть ярче… и снова слабел.       Это выглядело не как магия. Это выглядело как плохая проводка.       Гермиона уставилась на свет так, как будто могла заставить его держаться одним взглядом.       — Проклятье, — выдохнула она.       Слова не принесли облегчения. Они повисли в комнате и растворились в тёплом воздухе.       Она потёрла глаза. Кончиками пальцев — осторожно, как будто внутри век могли скрываться остатки ночного кошмара. Ресницы были мокрыми — но на щеках слёз не было.       Свет снова дрогнул. Предательски затрещал.       Она почувствовала подступающую злобу к горлу.       Нет, к чёрту!       Её ладонь легла на провод. Она нащупала вилку, выдернула её из розетки.       Лампа погасла мгновенно.       Без колебаний. Без задержки.       Тьма вернулась — мягкая и привычная. Как одеяло.       Гермиона медленно повернулась на бок. Взгляд упёрся в стену, в тень от шторы, в тонкую полоску света от уличного фонаря.       Она закрыла глаза.       И позволила тьме снова забрать её.       В этот раз без сновидений.

***

Февраль 1999 года.

Визенгамот.

      Несмотря на то что было довольно ранее утро, абсолютно весь председательствующий состав судей был на месте. И если бы не человеческий облик присутствующих Гермиона бы сказала, что сидит среди стада кудахчущих куриц.       Тяжёлые мантии шуршали, голоса накладывались друг на друга. Люди повышали голоса. Каждый пытался перекричать другого, как будто громкость могла заменить правоту.       Гарри, Рон и Гермиона сидели молча в этом почти истерическом крике.       С момента последней битвы прошло чуть менее года. Не так много времени чтобы магический мир успел успокоиться после войны, но достаточно чтобы новое правительство взялось за правосудие.       Первым молчание прервал Рон:       — Говорят, сегодня Макнейра привезут. В цепях, — Рон наклонился вперёд, сцепив пальцы. — Не думал, что увижу его в таком виде.       — Это уже четвёртое слушание за неделю, — пробормотал Гарри. — Думаете они вообще слушают ответы?       — Не знаю. Главное — закончить это быстрее. Чем больше посадят сейчас, тем спокойнее потом.       Гермиона молчала. Наверное она была согласна с Роном. В самом начале, осенью, когда машина правосудия начала работать, они, с ярым желанием восстановить справедливость, наказать всех кто был повинен в смерти их друзей и знакомых, выступали в Визентамоте. Давали бесчисленные показания. Подвергались допросам. Гермиона могла даже признаться что ей нравилось чувство власти над всеми теми ублюдками, что стояли в кандалах здесь.       Шли дни, за ними недели. Судебная система на столько разогналась, что за один день могло быть до трех слушаний с приговорами. Сперва, конечно, шли громкие имена: Гойлы, Лестренджи, Розье, Яксли. Их сменили фамилии которые были мало знакомы им: Джагсон или Сельвин. Попадались имена которые ранее не слышал никто из троицы. Гермиона запомнила парнишку немного старше их самих. Он был высоким, худощавым и нескладным. Его руки вцепились в прутья решётки. Пальцы длинные, но ужасно костлявые. Под глазами были почти чёрные синяки. Волнистые темные волосы прилипли ко лбу. Пот блестел на его шее и щеках. Он бился что есть сил о решётку.       — Меня заставили, — кричал он. — они применяли ко мне непростительное заклятие. Я не виновен.       Я не виновен       Прозвучало эхом в её голове.       Молоток опустился. Один удар — и голос исчез из её головы, будто его никогда не было.       — Заседание Визенгамота объявляется открытым, — прозвучал холодный голос председателя. — Ввести обвиняемого.       Перед председателем лежал длинный свиток. Гермиона невольно зацепилась на него своим взглядом. Имена шли одно за другим — аккуратным почерком. Это был свиток очерёдности слушаний.       — Осталось ещё два слушания до обеда.       Звучит довольно буднично. Не так ли мисс Грейнджер?       Гермиона окинула взглядом зал. Кто-то зевал. Кто-то проверял который час. Для всех это уже превратилось в рутину. Она почти уверена, что секретарь уже по десятому разу выводил на пергаменте в строке приговор «Азкабан», еще до того как Макнейра доставили в зал.       Новая власть слишком эффективна.       Двери в конце зала распахнулись с глухим ударом.       Внутрь вошли два аврора. Между ними — фигура в цепях. Металл звенел тихо, почти лениво, будто не спешил подчиняться шагу.       Уолден Макнейр выглядел не сломленным — скорее раздражённым тем, что его заставили ждать.       Уолден Макнейр. Мерзкий слизняк. Он был знаком троице. Во время первой войны, он оказался хитрее и артистичнее других. Заставив поверить ему, что он выполнял задания Тёмного Лорда под заклятием Империус. Ещё более удивительно, то что он стал одним из работников министерства. Его должность называлась довольно мелодично: Ликвидатор особо опасных магических существ. В обиходе ему дали более простое название «палач».       Именно Макнейр был тем кто должен был казнить гиппогрифа Клювокрыла. Именно Макнейр был среди Пожирателей Смерти которые в 1996 напали на Министерство. Именно он схватил тогда Гарри за горло, чтобы отобрать пророчество в Отделе Тайн.       Гарри поймал его взгляд на себе. От него веяло смертельным холодом. Уголок губ Макнейра чуть дрогнул, будто происходящее было скучным спектаклем. Рон защёлкал костяшками пальцев. Будто между ним и арестантом уже произошла немая перепалка, и он был готов воткнуть еще одну палочку ему в глаз. Повторив выходку Невилла два года назад.       Два аврора заковали заключенного в магическую клетку. Цепи на запястьях обвиняемого тихо звенели — магия в них гасла, едва он пытался пошевелить пальцами.       — Назовите своё имя и подтвердите, что понимаете предъявленные обвинения.       — Уолден Макнейр. Да, понимаю.       — Подтверждаете ли вы участие в рядах Пожирателей Смерти?       — Я выполнял работу, которую от меня требовали. — Макнейр сделал паузу. — Многие присутствующие в этом зале приветствовали мои услуги.       В зале снова начался галдеж. Главный Председатель забил молотком, требуя тишины.       Тихо. Тихо. Прошу, Господа.       — Свидетели утверждают, что вы применяли насилие против несовершеннолетних.       — Я защищал пророчество от кражи.       — Ложь! — подорвавшись с места закричал Гарри.       Десятки пар глаз скучающих судей Визенгамота обратили своё внимание на вспыхнувшего от ярости Поттера.       — Мистер Поттер, считаете ли вы обвиняемого опасным?       — Да. — Гарри вложил в свой ответ максимум злобы, горя и желания отомстить. За Сириуса погибшего в ту ночь в чёртовом отделе Тайн, за Клювокрыла, лишенного свободы, хоть и временно. За себя…       Макнейр оставался спокойным. Его не интересовали реплики Мальчика-который-Победил.       — Мисс Грейнджер, рекомендуете ли вы пожизненное заключение? — продолжил Главный председатель.       Гермиона опешила, когда все судьи, как один, посмотрели на неё. У неё и так была непрекращающаяся нервозность, которая выражалась нервной дрожью то в руках, то в животе, иногда уходя куда то в ноги. Сейчас у нее к дрожи внезапно появилось неприятно тянущее чувство в ладонях.       Она поднялась со своего места.       — Он служил Волдеморту. — это единственное что из себя смогла выдавить девушка.       Макнейр засмеялся истерическим, холодным смехом. На его глазах заблестели слезинки.       — А вы служите новой власти. Мы не так уж различаемся!       Это был удар, которого Гермиона не ожидала услышать от подобного человека.       Она осталась стоять, смотря на заливающегося смехом Пожирателя Смерти. Зал Визенгамота снова погрузился в крики, перебивания друг друга, стук молотка.       Всё происходило так быстро. Вот уже вынесен приговор, вот они выходят из огромных дверей зала. Их озаряют вспышки магических камер. Градом посыпались вопросы:       — Вы довольны приговором?       — Будут ли новые аресты?       — Есть ли ещё скрывающиеся Пожиратели?       — Будет ли суд над Малфоями?       — Я не комментирую отдельные дела, — коротко сказал Гарри. — Главное, чтобы всё происходило честно.       Невысокая ведьма из независимого журнала «Witchers» протянула прытко пишущее перо к Гермионе:       — Мисс Грейнджер, вы лично рекомендовали приговор?       Рон, явно наслаждаясь повышенным вниманием к себе, притянул Гермиону за талию и сказал:       — Министерство делает свою работу, — сказал Рон, слегка улыбнувшись. — После всего, что произошло, люди заслуживают чувствовать себя в безопасности. Если кто-то виновен — он должен отвечать.       Гермиона открыла рот — и закрыла его. Слова не находились.        Она потерялась.       Спустя несколько дней, Гермиона сидя в Норе, смотрела на свою колдографию в Ежедневном пророке.       Она откинула газету с кричащим заголовком «Еще одно возмездие Гарри Поттера»       Рон сидел напротив, поглощая очередной кулинарный шедевр миссис Уизли. Гарри и Джинни обсуждали что-то о моделях метел и новинках в магазине «Всё для квиддича»       — Я думаю, мне нужно уехать. — обратила на себя внимание Гермиона.       — Куда-ф? — с забитым ртом сказал Рон.       — Мои родители до сих пор в Австралии, я считаю, что пришло время вернуть им память. И, — Гермиона помолчав, продолжила, — Я думаю мне нужно отдохнуть.       — Но Гермиона, слушания в…       — Рон, прости, но мне плевать на слушания!       Её голос стал громче из-за чего Джинни и Гарри оторвались от обсуждения мётел и квиддича.       Гермиона ногтями впилась в твидовую ткань кресла. Гарри наверное был единственным человеком кто это заметил.       — Ты не обязана оставаться, — тихо сказал он. — Даже если все думают иначе.       Утром следующего дня Гермиона получила разрешение на международное перемещение. И к вечеру уже стояла в гостиной с небольшим чемоданом вещей. Миссис Уизли в который раз теребила в руках свой передник.       — Напиши, как доберёшься, — сказала она наконец и крепко обняла Гермиону.       Рон стоял чуть в стороне, прислонившись к косяку. Руки скрещены, взгляд упрямо направлен в пол.       — Ты… Я просто думал… мы это вместе переживаем. — сказал он, не глядя на неё.       Он сделал шаг ближе, будто собирался что-то добавить, но слова так и не появились.       — Я знаю, — тихо сказала Гермиона. — И именно поэтому мне нужно уехать.       Слова встали комом в горле.       Гарри подошёл последним.       — Ты знаешь, где нас найти, — сказал он тихо.       Она встретилась с ним взглядом и впервые за вечер почувствовала, что ей жаль уезжать. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно. Холодный воздух коснулся лица.       Гермиона сделала шаг вперёд — и мир сложился вокруг неё в тугую точку трансгрессии.