Единственный в своём роде

Семь серебряных лучей в предрассветной пыли турнирного поля. Им шестерым, разным по крови, знатности и годам, выпала честь в этот миг стоять плечом к плечу с принцем. Не по зову рода или титула, а по зову призрачному, почти забытому: «Защищай слабых и невинных». Глядя из окна башни на собирающиеся ряды, Бейлор не раздумывал. Совесть вела его всю жизнь, она же и привела к гибели. Сам король не поднялся в защиту правды, то чья ещё рука могла на это отважиться? Иного пути для него не существовало. И так было всегда. При жизни его и вплоть до предсмертного вздоха последнего дракона память о нём не угасала. Она жила между строк сказаний, в строфах потерянных баллад. Он обладал природной статью. Не вышитой на гербах своего дома, а врождённой и царственной, как линия горизонта. Благородством, что заставляло умолкать залу одним лишь поворотом головы. Глаза, разные от рождения, никогда не полыхали ненавистью или злобой. Они источали непоколебимую уверенность. Голос не знал дрожи от тяжбы притязаний. Даже его шаг, степенный, мерный, был вызовом нервной, порывистой поступи всей его семьи. У каждого, кто рождался под драконьим знаменем, с первым криком получал в дар проклятие. Боги, подбрасывая монету, решали, какой будет плата за привилегию крови. Быть может, это будет дар сновидца, лишающий сна и здравого рассудка, коего и так часто не доставало серебровласым? Или же бесценный дар жестокости, что передавался через поколение, фамильной чертой? А может, редкий, но столь же непосильный для тех, кто по могуществу был ближе к богам, чем к людям, — дар слова против меча, умеренности против грубой силы? Но был один, кого проклятие обошло стороной, только чтобы наградить иной карой... На потеху богов. Дар быть человеком в семье полубогов. Дар нести ответственность там, где все другие несли лишь право. — Этот человек напал на моего сына, — с возмущенным укором напомнил Мэйкар, пришпорив коня и приблизившись к брату. Бейлор не сразу поднял голову. Сперва он уложил на седло свой шлем, сдвинув забрало, словно укладывая на чашу весов свой выбор. Лишь затем взгляд его встретился с братом. — Этот человек защищал невинных, как и подобает рыцарю, — произнёс Бейлор, без тени одолжения на родство. — Пусть боги решают, прав он или нет. Увы, это была ложь. Никакого божьего наказания, к несчастью, не существовало. А те, что мнили себя богами, лишь насмехались над правом и законом. Ибо всё подчинялось лишь их воле. И тогда на суде Семерых судьбе пришлось столкнуть меж собой брата с братом, долг с верностью. В тот день, под восходным пологом, накрывшим ристалище, в мире родилась тоска. Тоска по честному звуку голоса, вселявшему надежду даже в самое безнадёжное. По мягкости рассудительного взгляда. По тону, уважающему вопреки чинам. По величественному лику, в наклоне головы которого можно было кожей ощутить всю его смиренную печаль. Тоска по сердцу, не выгоревшему вседозволенностью. По фигуре, навсегда застывшей в памяти стоическим спокойствием и умеренностью. По шагам, отражавшим тихое благородство и силу собственной веры. Веры, что породила тоску. И тоска оставила после себя лишь легенду. Легенду о невосполнимой утрате. «Принцем в истории, в памяти королём...» Замершая часть между страниц, которую не хочется переворачивать. Время могло стереть детали. Но не скорбь. Скорбь по тому, чему никогда не суждено было случиться. Скорбь по тому, что было — и закончилось. Не по принцу. И даже не по не сбывшемуся Королю. По Человеку. По Человеку, которому хотелось верить, доверять и служить. И верили. И доверяли. И служили. По Человеку, которого не боялись, а уважали. По Человеку, которому без раздумий могли вверить собственную жизнь. По Человеку, чья благодетель не смогла победить несправедливость. Чья смерть доказала бессилие света перед огнём.