Borderline

      В окнах по сторонам свободной магистрали мелькают белые фонари. Они сливаются с черным небом, превращают картину в смазанный монохром. Приборная панель снизу подсвечивает лицо Оскара красным — прямая линия челюсти, расслабленные в легкой улыбке щеки. Оливковые глаза смотрят на проносящуюся разметку дороги и отливают малиновым, необычным, смешивающимся с бликами белого в зрачках и становящимся розовым.        Руль в крепких руках, умелых в держании болида под контролем и плеч в привычных объятиях. Длинные ногти Оскара в ярком свете спидометра как будто намазаны лаком. Ландо хочет пошутить, но зубы прикусывают язык раньше, чем он нарушит тишину и невежливо перебьет урчание мотора. Вибрация в костях — благодарность двигателя за учтивость, не иначе.       Оскар отличный гонщик и ответственный водитель, его ничего не отвлечет. Сосредоточенность не побьет даже присутствие Ландо, но он не обижается. Он любит Оскара и знает, что любим в ответ, безмерно, бесконечно, как целая вселенная — без конца и края, без старта и финиша, где-то между туманностью и стянутой в ночном холоде груди, когда ощущение не расправляющихся легких душит и заставляет хватать ртом противную морось.        Звезд на небе нет, но они живут на теле Оскара родинками и яркими крапинками на радужке. Они — карта, сотни созвездий, указания, куда касаться губами, где проводить языком по теплой бледной коже. Напоминание, чтобы не забылось, но Ландо знает все места наизусть и вслепую покажет каждую маленькую точку.       Он вытягивает руку из окна и ловит ветер в ладонь, как хватал бы каштановые волосы, чтобы поцеловать мягкие губы. Нежные, без особого привкуса — ни сладкого, ни соленого, ни горького, — теплые и родные. С милым персиковым оттенком, который сводит с ума, не дает отцепиться, принуждает сдаться, упасть, разбиться и не собраться воедино.        Между пальцев пустота, воздух словно застыл на месте, или онемела рука от холода, но она не дрожит. Ландо не чувствует ветра.        Они набирают скорость, стрелка на панели прокручивается с каждым мгновением все быстрее, но в ушах, в салоне, за окном — тишина.        Мир вдруг кажется неправильным. Ночь внезапно давит, тяжелеет на плечах, ломает ключицы. Стекла запотевают, будто в салоне пекло, и становится жарко, вдохнуть сложнее, ладони потеют, щеки и лоб горят, за веками шум.        Ландо не может пошевелиться. Он вглядывается в лобовое стекло: там все еще мелькают фонари, теперь не белые, а противные малиново-красные, какие режут глаза. Словно под веки залили краску, водянистую акварель, и теперь, в отсутствии воды, чтобы от нее избавиться, остается только вырыдать красные слезы. Глаза сухие.       Он поворачивается к водительскому сидению, насколько позволяет занемевшее тело: Оскар с мягкой улыбкой и расслабленным выражением что-то говорит — спокойно, но с особой любовью высказывать мысли, как любит слушать Ландо, — только все неразборчиво. Прочитать по губам нельзя — персиковый оттенок гипнотизирует, непонятно откуда взявшиеся рубиновые линии остреют в уголках, ломают изгибы, и отвести взгляда невозможно. Перебарывая желание просто свыкнуться со странными самоощущениями, он моргает.       В следующую секунду наваждение исчезает.        Мотор приятно рычит, морось за стеклом скапливается россыпью капель на выставленной в ночи ладони, фаланги щекочут порывы, и ветер задувает в темный салон свежестью.       Голос Оскара успокаивает, тешит колыбельной, принуждает опять смиренно смотреть на губы, до которых пока нельзя коснуться. До дома осталось ехать недолго.        Оскар, не включая радио, тихо рассказывает о планах в Мельбурне, как съездит к сестрам и пригласит семью в ресторан. Говорит, что хочет Ландо рядом, и Ландо размыкает губы, чтобы сказать милый, конечно, все что угодно, что сделает тебя счастливым, но язык не упирается ни в небо, ни в зубы, звука не образуется, а из горла вырывается лишь пар, на который Оскар не обращает внимания, потому что он ответственный водитель.        Ландо не задыхается, нет. И головокружение — всего лишь эйфория от близости с ним, с его, с тем, который рядом, который знает, что делает, который понимает. Это забвение, как смотреть в любимые глаза и видеть в отражении себя. Это блажь, как держаться за руки, касаться кожи и быть уверенным, что дрожь последует не из-за страха или боли, а от тонкого удовольствия, прошивающего кончики пальцев на руках и ногах, заставляющего краснеть уши и нос.       Ландо чувствует, как Оскар вжимает ногу в педаль газа: мотор рычит яростнее, теперь не приветливо, а зло, с отчаянным гневом, как будто остерегая.       — Иногда мне кажется, что ты сильно устаешь от моей болтовни, — говорит Оскар, без упрека и с легкой насмешкой, пока выкручивает климат-контроль. — Почему ты молчишь? Скучаешь или засыпаешь?       Ландо ведь разбирает слова, понимает речь, так почему он не может собрать в голове ответ? Ему не скучно. И спать он не хочет; кажется, что сон — вот сейчас, пока фонари летят назад, туда, куда никогда не вернуться и где больше никогда не побывать; пока влажный асфальт ведет их в точку невозврата. Возможности сжать губы, чтобы промычать, нет, как и сил отвести глаз от подсвеченного красным любимого лица Оскара. Руки жжет, но из груди, из легких, из тела, где бежит горячая кровь, — пар. Личное мягкое облако в салоне несущейся на всех скоростях машины.        С шумом втягивается грудью воздух. Ландо затаскивает застывшую в окне руку себе на колени. Ладонь трется о джинсы, мажет темным потом, влагой, чем-то неясным, чего быть не должно, — колени трясутся сильнее, — пальцы липнут к намокающей ткани, как смазанные клеем. Мимо открытого окна проносится еще одна машина — так быстро, молниеносно, как рвется в шторм болид по скользкой трассе, без тормозов под подошвой и в голове. Стрела носа рассекает ветер, образует новый, ледяной, и Ландо с непониманием смотрит на мигающие красные фонари, пропадающие в тумане ночной магистрали.        Оскар молчит, словно больше не собирается занимать разговорами, не желает рушить момент. Он расслабленно всматривается в серую дорогу с красными разводами фонарей и беззвездный горизонт. Никак не реагирует на удаляющийся гром двигателя чужой быстрой машины, точно ничего его не смущает: ни скорость, ни местоположение, ни знакомые стоп-сигналы под задним крылом. Значит, Ландо просто показалось.        Джинсы липнут к бедрам в месте, где лежит рука, противно и скользко. Ландо чувствует себя в замедленной съемке из-за тяжелой головы, неверных движений плеч и сжимающихся губ — серый перед глазами сливается с красным, ветер то свищет в ушах, то затихает в мыслях, но ему кажется, что он потерял способность думать, искать, подбирать и складывать звуки в слога. Ощущение сна стирает быстрое биение сердца — все наяву, все реальное, и от Оскара на водительском сидении пахнет их домом, выпечкой и теплом.        На коленях темное пятно. Расползается быстро, от него еще больше немеют голени — кровь как будто отлила не от конечностей, а от всего тела. Пальцы на ногах еле трут стельки кроссовок.        Ландо переворачивает ладонь. И чувствует, как по щеке, под носом течет горячая влага. Между пальцами кровь. Он знает, как она выглядит, даже во тьме ее не перепутать ни с чем другим — черная, вязкая, липкая, отвратительно холодная. Фаланги склеиваются друг с другом, когда он сжимает и разжимает руку. Пореза нет, и боли тоже. Горло издает хрип — неразборчивый, но беззвучный; Оскар не оборачивается. А может, и повернулся. Ландо, впрочем, не уверен: противная жидкость крупными каплями падает на одежду и расцветает мерзкими бутонами теперь и на светлой футболке — тошнотворный вид завораживает внутренности, взгляда не отвести.        — Дорогой, ты весь дрожишь, — губы Оскара размыкаются, его белые кроличьи зубы окрашены красным — не подсветкой приборной панели, а чем-то, что смешивается со слюной и пузырится на языке. Розовые нити цепляются за клыки, уголок рта, но дают возможность говорить, что уже является благостным знамением. — Что же случилось?       Кожа Оскара белая и отливает под красным светом нездоровым фиолетовым. Ландо вглядывается в серые синяки под глазами, тени на носу и черное пятно на виске, продолжающееся ручейком по скуле, щеке и стекающее по челюсти вниз на шею.        Ландо холодно и не страшно, противно и не больно. В голове туман, такой же неприятный, как дождь за стеклами.        — Скоро… — задыхаясь, шепчет он и откидывается на подголовник. — Домой?       Оскар понимает его бессвязную речь, как делал всегда, как делал постоянно, когда умение обличать мысли в слова умирало в глотке или вообще не рождалось в грудной клетке. Он улыбается окровавленными зубами — мило, почти что ребячески, как обожает Ландо, — и наконец-то смотрит на него. Дорога и ночь остаются без присмотра.       — Да, милый, осталось совсем немного.        Ландо слышит рев несущегося к ним навстречу болида и не обращает на него внимания, когда смотрит Оскару в глаза и касается мокрым пальцем его ладони на руле. На бледной коже не отпечатывается ничего, хотя Ландо уверен, что его пальцы в крови.