«Социалистический раздел» Гето

Тот старый холодильник «Sharp» всё так же стоял на кухне токийской общаги, гудя, как уставший зверь. Он пережил несколько поколений студентов, пару ремонтов и множество бытовых войн поменьше. Его дверца была новее корпуса — ту самую, оригинальную, десять лет назад случайно пробили во время особенно азартного спарринга. Но он держался. Он был немым свидетелем. И в один майский вечер 2018 года он снова стал центром вселенной. Мегуми Фусигуро, с лицом, выражавшим обычную для него лёгкую усталость от мира, открыл дверцу, чтобы достать свой ужин — рисовые шарики онигири с тунцом, аккуратно завёрнутые в плёнку. Его рука потянулась к привычной полке… и замерла. Полка была пуста. Только крошка риса напоминала о том, что еда там была. Мегуми нахмурился. Он не был жадным, но он был прагматиком, а пропажа еды нарушала его планы и логику мироустройства. Рядом с ним Нобара Кугисаки уже бушевала. Она распахнула дверцу своего отсека с такой силой, что холодильник качнулся. «Где?! Где моё пирожное с заварным кремом?! — её голос был острее любого гвоздя из её арсенала. — Я его отложила! Специально! Его тут не было пять минут назад!». Её глаза метали искры. Для Нобара это было не просто кражей десерта. Это было покушением на её личное пространство и волю. Посягательством на святое. Их возмущение услышали. Из гостиной на кухню, привлечённые шумом, выкатилась… нет, вышел Панда. Его массивная, пушистая фигура в аккуратной майке блокировала дверной проём. За ним, небрежно опираясь на косяк, появилась Маки Дзэнин с характерной усмешкой в уголке рта. Они смотрели на первокурсников не как на жертв, а как на участников ритуала посвящения, которые только что наступили на скрытую грабли истории. «О-хо, — мирно промычал Панда, складывая лапы на животе. — Кажется, молодое поколение столкнулось с призраками прошлого. С духом Холодильника». «С каким ещё духом? — рявкнула Нобара, развернувшись к ним. — Здесь дух вора с плохим вкусом! Кто взял моё пирожное?» Маки фыркнула, откинув чёлку. «Успокойся, Кугисаки. Твоё пирожное, скорее всего, сожрал какой-нибудь голодный первокурсник с соседнего этажа. А вот пустая полка… это уже интереснее. Это знак. Привет из прошлого». Она подошла к холодильнику и похлопала его по боковине, как старого боевого товарища. «Ты же знаешь, Фусигуро, что у каждой вещи в этом общежитии есть своя история. И у этого железяки — одна из самых эпичных». Мегуми молча поднял бровь. Его взгляд говорил: «У меня был долгий день, полный проклятий и идиотов. Убеди меня, что эта история стоит моего онигири». Панда удобно устроился на табуретке, приняв позу сказителя у костра. «Садись, дети. Пришло время узнать, почему к этому холодильнику нельзя подходить ближе чем на три метра в четверг после заката. Шучу. Про четверг — это выдумка. А вот легенда… легенда чистейшей правды. Глубокой, как морозилка, и токсичной, как десятилетний майонез в её глубине». И он начал свой рассказ. Голос его был спокоен и размерен, но в каждом слове чувствовалась грусть по тем безумным, простым временам. «Давным-давно, лет десять назад, здесь учился один студент. Не просто студент, а идеалист с промытыми мозгами и взглядом, способным заморозить тесто для блинов. Звали его Сугуру Гето. Он был силён, умен и считал, что весь мир несправедлив. И знаете, с чего он решил начать борьбу с мировой несправедливостью? С верхней полки этого самого холодильника». Панда живописал картину: Годжо с его тортом-символом буржуазной роскоши, Нанами с его выстроенными в ряд энергетиками-солдатиками системы, Мэй Мэй с её сыром как валютой превосходства. И Гето, который в одну майскую ночь провёл операцию «Справедливый распределитель». Он конфисковал всё, составил «Декрет о социализации», а наутро начал раздавать награбленное «угнетённым массам» — трясущемуся от страха первокурснику, попутно читая ему лекцию о классовой борьбе. «Представляете картину? — улыбнулась Маки, глядя на ошеломлённые лица первокурсников. — Утром Годжо подходит за водой, а там — чистота, свет и этот идиотский листок с уставом какого-то «Комитета народного контроля». У него, у человека, способного останавливать вселенные, в глазах впервые появилось не понимание, а настоящее, чистое, человеческое недоумение. Он не мог поверить, что его пасту можно национализировать». Нобара слушала, раскрыв рот. Гнев по поводу пирожного сменился жгучим интересом. «И что? Что они сделали? Я бы тому Гето гвоздь в лоб вогнала! За сыр!» «О, реакция была шедевральна, — продолжал Панда. — Годжо пытался сарказмом. Нанами сел составлять акт о падении эффективности системы на 23%. Но королевой момента стала Мэй Мэй. Она не стала истерить. Она выписала Гето официальный счёт за сыр, включив в стоимость коэффициент за «морально-идеологический ущерб». Она превратила его революцию в долговую расписку». Мегуми невольно выдавил из себя короткий, похожий на кашель, смешок. Это было слишком абсурдно, чтобы не быть правдой. «Но кульминация, — голос Панды стал торжественным, — была, когда они все вместе устроили Гето «разбор полётов» тут, на этой кухне. Годжо кричал про диктатуру, Нанами бубнил про нерациональное распределение, Мэй Мэй молча прикидывала проценты. А Гето… Гето выпил стакан воды, посмотрел на них с ледяным презрением и сказал что-то вроде: «Вы дрожите над своей пластиковой святыней. Какие же вы жалкие». И ушёл. Проиграл битву, но выиграл моральную дуэль. Ну, почти». «А потом, — Маки перехватила инициативу, — пришёл Яга. И всё закончилось, как и должно заканчиваться всякое студенческое безумие — административным указом. Гето запретили подходить к холодильнику, заставили всё возместить, а Мэй Мэй он потом месяц полы мыл. Событие окрестили «Холодильной Коммуной». Оно вошло в учебники. Ну, в наши, студенческие учебники по выживанию». Воцарилась тишина. Гул холодильника казался теперь не просто шумом, а голосом истории. Нобара первая выдохнула: «Круто… Мерзко, но… круто. Настоящий бунт!» Мегуми же смотрел на пустую полку уже другими глазами. Это была не просто полка. Это был памятник. Памятник тому, как чья-то гигантская, искажённая идея пыталась переделать мир, начав с самого малого. И потерпела поражение не от магии, а от бюрократии и прагматизма. «И что, этот Гето… — медленно спросил Мегуми. — Он тот самый…» «Тот самый, — кивнул Панда, и в его обычно добродушных глазах мелькнула тень. — Он начал с передела полок. А закончил… тем, чем закончил. И иногда, знаете, когда я смотрю на этот холодильник, я думаю: а что, если бы тогда кто-то не просто посмеялся или выставил счёт, а понял? Понял ту боль, что заставила его объявить войну тортам и энергетикам? Изменило бы это что-то? Или он бы всё равно пошёл по своему пути, просто начитавшись других книг?» Маки резко встряхнула головой. «Не грузи их, Панда. Мораль истории проще: не оставляй свою еду без присмотра. И если увидишь тихого парня, который слишком пристально смотрит на холодильник, — беги. Или готовься к тому, что твой обед станет топливом для чьей-то революции». Нобара громко рассмеялась. Мегуми же взял с общей полки яблоко (никто не знал, чьё оно) и откусил. Оно было нормальным. Никакого послевкусия мировой скорби. Только яблоко. Легенда была рассказана. «Холодильная Коммуна» снова передана новому поколению. И старый «Sharp», хранитель этой абсурдной саги, будто вздохнул глубже. Его миссия была выполнена. Он снова стал просто холодильником — до следующего конфликта, до следующей пропавшей пачки лапши, до следующей тихой ночи, когда чьи-то слишком громкие мысли снова, возможно, решат, что мир нужно спасать, начав с морозилки. Тишина, повисшая после рассказа Панды, была священной. Она была наполнена гудением старого холодильника, весом истории и яблоком в руке Мегуми, которое внезапно стало вкушать неловко. В эту-то тишину, как танк в часовню, и ворвался грохот распахивающейся двери. На пороге кухни стояли два человека, чьи лица излучали такое блаженное неведение о мировых проблемах, что даже воздух вокруг них казался глупее. Во главе, с размашистой походкой победителя, шагал Сатору Годжо. Его чёрная повязка была слегка сдвинута на лоб, а в руке он зажал последнюю, откушенную наполовину онигири. Рисовые зёрнышки украшали матовую ткань повязки, как звёзды на ночном небе его беспечности. Он что-то с энтузиазмом жевал. Рядом с ним, с выражением лица щенка, только что нашедшего сокровище, маячил Юдзи Итадори. Его розовые волосы были взъерошены, а на левой щеке, прямо от уголка рта к уху, красовалась широкая, белоснежная полоса. Полоса взбитых сливок. Он облизывал губы, пытаясь поймать остатки вкуса, и его глаза сияли простодушным счастьем. «Народ! — возвестил Годжо, размахивая онигири, как жезлом. — А что это вы тут так тихо? Заговор? Или, — он сделал драматическую паузу, — тайное собрание культа поклонения этому древнему божеству? — Он ткнул онигири в сторону холодильника.** Юдзи, следуя его примеру, весело добавил: «Пахнет какой-то серьёзной атмосферой! Мы помешали?» Их появление было настолько громким, нелепым и вовремя, что несколько секунд все просто молча их рассматривали. Маки прищурилась. Панда замер с философским видом, понимая, что история делает новый виток. Мегуми медленно, очень медленно опустил недоеденное яблоко. Его взгляд, как луч лазера, перешёл с довольного лица Годжо на остаток онигири в его руке. А потом — на пустую полку в холодильнике. В его голове, привыкшей к логике и доказательствам, щёлкнул замок. Два факта сложились в неопровержимую улику. Но первой взорвалась, конечно, Нобара. Её взгляд, острый как гвоздь, впился в щёку Юдзи. В ту самую полосу крема. Она видела этот крем. Она узнала его консистенцию, его мерзко-белый цвет. Это был крем с её пирожного. С её пропавшего, отложенного, священного пирожного с заварным кремом! Тишина лопнула. «И-ТА-ДО-РИ!!!» — рёв Нобары был настолько пронзительным, что, казалось, задрожали стекла в старом «Шарпе». Она не спрашивала. Она не сомневалась. Она узнала улику на лице преступника. «ЭТО ТЫ?! ЭТО ТЫ СЖРАЛ МОЁ ПИРОЖНОЕ?! И СМОТРЕТЬ НА МЕНЯ СМЕЕШЬ С МОИМ ЖЕ КРЕМОМ НА РОЖЕ?!» Юдзи заморгал, искренне не понимая. Он машинально провёл пальцем по щеке, увидел крем и его лицо озарилось просветлением. «А, это! Да, там в холодильнике стояло пирожное, никто не брал, вот я и думаю…» Он не успел договорить. В его оправдании «никто не брал» Нобара услышала высшую степень цинизма. Параллельно, холодным, тихим, но оттого ещё более страшным голосом, заговорил Мегуми. Он не кричал. Он констатировал. Его зелёные глаза были холодны, как глубины морозилки. «Годжо-сенсей. Этот онигири. С тунцом. Он был завёрнут в прозрачную плёнку». Годжо, наконец проглотив кусок, с безмятежным видом посмотрел на остаток в своей руке. «М-м? А, этот! Да, стоял без дела. Выглядел одиноко. Я просто скрасил его одиночество своим вниманием и пищеварительной системой. Что, он чей-то был? Никакой пометки не было!» Это была последняя капля. Фраза «стоял без дела» прозвучала для Мегуми и Нобары точь-в-точь как оправдания мифического Гето десять лет назад. История повторилась. Но теперь в роли бездушных экспроприаторов были не мрачные идеалисты, а эти два сияющих идиота, даже не понимавшие глубины своего преступления. «ВЫ… ОБА…» — прошипела Нобара, и в её руке, словно по маслу, материализовался молоток. Не большой боевой, а тот, бытовой, для забивания гвоздей. Но в её руках он выглядел смертоноснее любого проклятого оружия. Мегуми не стал ничего призывать. Он просто снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку стула. Этот жест был красноречивее любого боевого клича. Он означал: сейчас будет рукопашная, и я не хочу пачкать форму. «О-оу, — протянул Годжо, наконец осознав масштаб надвигающейся бури. В его глазах мелькнуло не раскаяние, а азарт. — Кажется, мы нарушили какой-то неписаный… ну, в данном случае, видимо, очень даже писаный декрет? Юдзи, увидев молоток в руке Нобары и решительное лицо Мегуми, наконец понял всю глубину провала. «Ребята, я же честно! Я спросил мысленно! Никто не ответил!» «МОЁ ПИРОЖНОЕ НЕ УМЕЕТ ГОВОРИТЬ, ИДИОТ!» — огрызнулась Нобара и сделала первый стремительный шаг вперёд. В этот момент сработал древний инстинкт всех живых существ, столкнувшихся с несправедливо обвинённой, но справедливой женской яростью и холодной яростью лучшего друга. Инстинкт под названием «БЕГИ!». Годжо и Юдзи синхронно метнулись к выходу. Не используя технику, не включая «Бесконечность» или сверхчеловеческую скорость. Чисто на адреналине и понимании, что логические аргументы здесь бессильны. «Наносите ущерб школьному имуществу — будете мыть полы во всём корпусе!» — крикнула им вдогонку Маки, но в её голосе слышались смех и одобрение. «Прямо как в старые добрые времена! — философски заметил Панда, наблюдая, как Нобара с молотком и Мегуми с лицом ледяного судьи ринулись в погоню по коридору. — Только идеология сменилась на чистый, незамутнённый голод и бытовое хамство. Прогресс!» Двери кухни захлопнулись, поглотив звуки погони: дикие вопли Нобары («Верните мне крем, твари!»), спокойные, но полные угрозы замечания Мегуми («За онигири вы ответите общественными работами»), смех Годжо («Догоните — вернём в виде… э-э-э… естественного удобрения!») и смущённые оправдания Юдзи («Я куплю новое! Два!) И в этом, как понял Панда, и заключалась главная мораль. Самые великие исторические циклы в конце концов вырождаются в фарс. А самые пафосные легенды становятся просто предостережением для первокурсников: прячьте свои пирожные. Или ваша еда станет частью вечного круговорота глупости, голода и вечной погони по коридорам общежития. Круг замкнулся. Холодильник мог спать спокойно. А где-то далеко, человек с шрамом на лбу и глазами, полными вселенской усталости, вдруг ни с того ни с сего вспомнил вкус того самого, конфискованного когда-то торта. И на его лице на миг промелькнуло что-то, что было не то чтобы улыбкой. Скорее, горькой усмешкой над самим собой — над тем мальчишкой, который был так уверен, что справедливость пахнет перераспределённым йогуртом. Теперь он знал, что она пахнет кровью и пеплом. Но миг сладости, пусть и воображаемой, он позволил себе. Всего миг.