Ангар

      Пушкин стрелял в потолок из пистолета, когда ему было скучно.       Калашников делал то же самое.       Старый ангар был его отдушиной. Наверное, единственное место, куда можно было прийти и не услышать почти бесшумного мерного гудения приборов, для которых веткие трухлявые стены были лишь прикрытием. Здесь была звенящая тишина, даже скрип прогнившей древесины слышался тихо и будто заторможенно. И эту тишину мог разрушить только оглушительный выстрел.       Сейчас здесь уже почти никто не жил, остались лишь несколько чудом сохранившихся двухсотлетних деревянных домов с полуслепыми стариками, родня которых давно уж померла или отреклась от них, их никто не навещал и не было места куда можно было перебраться. Но несмотря на запущенность, некоторую зловещесть этого места, Калашников все продолжал приходить сюда. Это место, где он вырос. Где его дед, служивший офицером на Кавказском фронте ещё при Первой мировой, когда-то научил его стрелять.       Наган привычно лежал в руке, самовзводный, он выпускал вразу весь свой барабан, пробивая покосившиеся доски, делач из них решето. Когда-то, еще будучи подростком, ему было невероятно сложно стрелять из револьвера, но сейчас кисть почти не чувствовала физического напряжения при невероятно сином давлении на курок.       С каждым новым выстрелом его душа освобождалась. Он не питал иллюзий по поводу объективно низкой технологичности и эффективности Нагана, но для него это было намного большим, чем обычное оружие.       Это была его память.       Ностальгия пронизывала его, дрожала на кончиках пальцев, покалывая их, пока Калашников, как в тумане, перезарежал барабан. Дело это было нелегкое и даже утомительное, но он этого не замечал. Столько лет он хранил его, как зеницу ока, столько раз тщательно и бережно очищал, ремонтировал и чуть ли не пылинки с него сдувал. В его доме на стенах видело множество старинных коллекционных моделей, до ужаса дорогих, но в них он не находил успокоения.       Сын никогда не понимал его тягу к именно этому револьверу. Видя, как он бережно проходился платком по исчерченной царапинами поверхности, он всё вопрошал, зачем ему такая нелицеприятная вещь, что хранилось глубоко в ящике и годами могла не видеть свет, когда в зале на самом почетном месте висел золотой АК-74.       Но куда ему понять это...       Как он, несмышлёныш, мог бы понять эту страсть? Эту горечь? Этот восторг? Это смятение? Бурление его души?       Нет, нет... конечно нет.       Калашников опустил револьвер в полусогнутой руке и резко выдохнул. Время здесь останавливалось, как и поток мыслей в его голове. Из давно разбитого окна, припорошенного свежим снегом, виднелась темень глубокого вечера подступающей зимы. Разум не задерживался на проведенном здесь времени, на его ступоре, бесмысленном вглядывании в никуда. Важно было лишь его уже почти полностью устаканевшееся эмоциональное состояние и возвращенная невозмутимость. Привычка держать себя в руках была в нём взращена задолго даже до армии, его дедом и уличной жизнью. Это и сделало его превосходным секретным агентом, Высшим.       Тайно он надеялся, что передал эту черту и своим ученикам тоже.