Акт

Вчера Лёва решил больше не контактировать с внешним миром, и это было правильно. За прошедшие две недели не случалось и получаса без звонков, сообщений, просьб о комментарии и какого-нибудь циррозного баса, бубнящего в трубку. Лёве объясняли про публичный скандал, истерию в медиа и — это особенно любили менеджеры концертных площадок — про репутационные риски. На связь не выходили только организаторы из Тольятти. Поставили перед фактом: «Концерта не будет» — и больше не разговаривали. Проблемы с площадкой, конечно, напрягала, но совсем не отразилась на сне: Лёва впервые нормально выспался, отменив все будильники и проснувшись только к одиннадцати. Завтрак, пришедшийся на первый час дня, больше напоминал обед, нагулявшийся Бутч спал под столом и даже не попрошайничал. Сегодня дел вне дома было немного. Надо было доехать до магазина собачьей амуниции и купить Бутчу новую шлейку. У прошлой расшатался фастекст и расстёгивался теперь в самые неподходящие моменты, а собакой рисковать было грешно. «Еще можно в парикмахерскую зайти», — размышлял Лёва, пристёгивая ремень безопасности. Машина покатилась по московским улицам, минуя светофоры. Лёва выехал на нужный проспект под заключительные слова ведущей «Дождя»: в три часа дня как раз заканчивалась дневная программа. Вот только пробки в городе думали, что уже вечер, причём час пик, и вели себя соответствующе. Лёва глянул на кроваво-красные тромбозные улицы в навигаторе и бросил затею ехать к самому магазину. Свернул на обочину и кое-как припарковался. Дальше всё равно бы проехать не смог, потому что дорогу перегородили забором. Прежде чем выйти наружу, проверил свою экипировку: надел солнцезащитные очки, накинул капюшон и подключил наушники к телефону. Предстояло пройти метров четыреста, или, как выяснилось опытным путём, четыреста точек, где на Лёву опять могли накинуться журналисты. Обеспечив себе хорошее оправдание, чтоб никого не слышать и не замечать, Лёва, глядя под ноги, вышел из машины. Последний раз он бывал здесь несколько месяцев назад, с тех пор место стало оживленнее и, наверное, чуточку громче, хотя этого Лёва не мог сказать наверняка: шумоподавление в наушниках работало отменно. Тротуар был заполнен людьми, те шли и, насколько Лёва мог видеть из-за спин, вливались в ещё бо́льшую толпу на другом конце улицы. Лёва шагал в такт играющего нью-вейва и до того увлёкся, ведомый музыкой, что чуть не налетел на женщину впереди. Она резко остановилась и замерла. Почти то же разом случилось со всеми вокруг: в толпе началось какое-то неясное движение, общий строй пропал, люди начали спешно разворачиваться, кто-то, открыв дверь прямо перед Лёвиным носом, шмыгнул в здание. Всё произошло в секунду. Удар чем-то упругим и хлёстким пришёлся по спине, кто-то сильно рванул за руку, прежде чем Лёва успел хоть как-то среагировать. Солнцезащитные очки слетели сразу, телефон, оставаясь включённым, выпал из рук, и проскользив по асфальту метра три, оказался на проезжей части. Лёва чувствовал на себе вес чьего-то тела, но ещё не понимал, чьего. Всё произошло слишком быстро, слишком больно, так, что Лёва даже не успел ничего уловить, и теперь сидел в душном набитом автозаке, восстанавливая цепочку событий. — Извините, а нас… куда? — стараясь бороться с нарастающей тревогой, спросил он у какой-то девушки, стоявшей напротив. — Я ни с кем говорить не буду. И вам не советую. — А-а-а… угу. А позвонить от вас можно? Она не отвечала. Равно как и Шурик, которому Лёве удалось набрать по памяти с телефона какого-то менее мнительного паренька. Шура не берёт незнакомые номера, а с позапрошлого понедельника особенно. «Блять. Ну, ахуеть», — подумалось Лёве, и он, вспоминая советы для таких ситуаций, попытался отвлечься. Как там было с дыханием по квадрату? Вдох, пауза и повторить? Лёва для визуализации нашёл глазами квадратный предмет и скользил взглядом по граням, проходя фазы. Понял, что предметом оказалась секция оконной решетки, и сбился. Тяжело отвлечься в машине, где сильно не хватает воздуха, а решетчатые окна отбрасывают решетчатые тени — клетка в клетку. Ещё тяжелее, когда эту измученную толпу потоком выливают на свежий воздух, от которого кружится голова, и заталкиваю в ещё худшие условия — маленький серый холл какого-то отдела. Задержанных забирали по одному, в туалет водили парами, а говорить друг с другом запрещали, но Лёве не особенно и хотелось, он, некрасиво сгорбившись, сидел в стороне. Ему казалось, это всё не с ним: с кем-то другим, с каким-то литературным героем, за которым он наблюдает, разбирая печатные буквы. Вот-вот должен появиться кто-то из детей и потянуть за рукав: «Пап, а с ним всё будет хорошо? Пап, стой, не читай пока, мне страшно… или… нет, лучше читай быстрее, тогда он быстрее спасётся. Спасётся ведь?». В голову лезла именно что такая неуместная ерунда: дети, причём ещё совсем маленькие, Ася, Шурик, Бутч, снова дети, детсадовские драки, разбитые носы и — как в зеркале — отсутствие собственной взрослости. Решать не хотелось ничего. Мечталось просто поскорее оказаться дома. Там на дверце холодильника висит пошлый подаренный магнитик «Мой дом — моя крепость», а в самом холодильнике стоит бутылка молока к кофе. Лёва только сейчас почувствовал, как сильно его мучает жажда — одолжил у кого-то бутылку. Пил за исполнение мечты, и она почти тут же сбылась: с первым и единственным глотком действительно появилась крепость, вот только без дома. Шёпоты так и сообщили: «План Крепость», но Лёве это ничего не давало. Он вяло озвучил свои данные одной из соседок по квадратному метру: задержанные координировались и писали в агентство правозащиты, но ответа в итоге так и не получили. В ожидании время тянулось неровными скачками, вконец расквитавшись с часами на стене. Стрелки не двигались. Откуда-то тянуло мочой и железом, и сознание от этого прелого букета шло пятнами, мысли — разводами бензина в луже. Нечёткие, текучие, за них невозможно было ухватиться, и в то же время они прилипали. Уделишь им много внимания, заглянешь в лужу — закружится голова. Единственное, что звучало ясно — досада и сожаление. Надо было сидеть дома в это время, не выходить на улицу, смотреть по сторонам. Остаться в машине и тридцать три раза перечитывать надписи на зеркалах заднего вида: «Объекты в отражении ближе, чем кажутся». Надо было быть внимательнее… Теперь ничего уже нельзя сделать. Лёва, вероятно, просидел в этих мыслях достаточно долго, потому что людей существенно поубавилось, а запах пота стал привычным. От жёсткого пола заболели бёдра. Существует поверье, что в пасть к зверю надо лезть последним, тогда он будет сыт и не съест вас. Правда же в том, что последним к столу подают десерт. Мигнула настенная лампа, совсем как в поликлинике при свободном кабинете, но не исцеляющая, не помогающая — на другом, чужом языке. — Кто там ещё остался? — огромный мужчина с рябым лицом вышел из коридора. Чёрные форменные ботинки бликовали в неровном свете ламп. — Хули расселись? — крикнул он. — Проходим! Мясистая рука схватила Лёву за локоть, и две фигуры пошли по коридору, растаскивая обувью разводы грязи на плитке. Из-за мелькавших дверей слышались тихие звуки плача, где-то, надрываясь до вспухших вен, орали: «Ты пацан или баба? Баба? Отвечай! Пацан? Хули тогда патлы отрастил?». Что-то где-то глухо и неритмично стучало. Если сотрудники когда-то и были доброжелательными и чтящими протокол, то это время явно кончилось. Крупный улов, импульсивность и заранее вшитое превосходство — вот три ступени, на которых они уже успели оставить свои следы. Раздражение и злость — вот две вещи, что их вели. Копились понемногу с каждым задержанным, который доставлял проблемы, с каждым неподписанным протоколом, с каждым отказом от показаний. Всё злее и злее, и до потери рассудка. «Заходим!» — сказал мужчина и втолкнул Лёву в крошечную комнатку: белые стены с серым настенным плинтусом, шкаф, заставленный какими-то папками, стол, компьютер, стул. В неровном свете ещё три фигуры: женская — за столом, и две мужские. Одна очень высокая и в форме — стоит прямо позади стула. Вторая — в гражданском — наблюдает из тёмного угла, и только на кончик длинного носа попадет свет. Все они косыми сизыми пятнами отражаются в луже, что растеклась по кабинету. Лёва сразу понял, с ним тут церемониться не будут, им тут всем не до этого, у них забавы. — Что стоим? Идём, садимся, — Рябой сильно толкнул Лёву в спину. — Вы не бойтесь, это не вода, это те, кто был до вас, обоссались! — засмеялся он. — Фамилия, имя, отчество? Садитесь и паспорт давайте. — Бортник Игорь Михайлович, — Лёва привычно сидел нога на ногу, — паспорта с собой нет… А вы тоже представьтесь, пожалуйста. — Ага, «нет паспорта», конечно. Мы ж тебя обыщем! — сказал Носатый из угла, сделав вид, что не услышал Лёвину просьбу. — Встаньте, — Высокий, тот, что стоял позади стула, сильно дёрнул Лёву вверх. — Курточку снимаем. Карманы наружу. Паспорт где? — И телефон? — Рябой оглушающе топнул, видимо решив, запугивать сразу. — У меня нет российского паспорта. Только израильский, но он не с собой. Рабочая виза. Телефон потерял… — Еврей, значит, блять, — Лёву с силой швырнули обратно на стул. — Значит, будем так заполнять, время только тратить. Когда родился? Лёва секунду помолчал. Краски, которыми обещал быть написан сегодняшний вечер, оказались гуще, темнее и токсичнее, чем он ожидал, фон и стены — в свинцовых белилах. И тем не менее лица главных героев всё ещё казались ему карикатурными. У Рябого, кажется, самого кипучего тут, так вообще дёргалась венка на лысой голове — только в гиперболах и бывает. Лёва открыл рот: — Второе сентября 1972. — Точно? — процедил Высокий и наклонился искать документы: куртка валялась в воде, соседствуя с местным полиэтиленовым пакетом. — Живёшь где? — продолжал Рябой. — А зачем вам это? — А затем, что надо. А ты, блять, вообще тут не выёбывайся, ладно? Адреса называй, — он приблизился вплотную к Лёвиному лицу. Если он хотел произвести устрашающее впечатление, то у него получилось. Лёва молчал, отчаянно пытаясь вспомнить какие-то советы по поведению на допросах. — Ты чё, блять, оглох совсем!? — Высокий рявкнул прямо в ухо. — Место жительства? — По 51-ой статье конституции… я говорить не буду, — вспомнил было Лёва, но не успел закончить: Рябой ударил его по лицу. В голове хлопнуло и затрещало, разбитые губы начали кровить, и какой-то совсем жалкий, постыдный, поражённый крик слетел с них. Картинка расплылась, Лёва, проморгавшись, поднял взгляд на напавшего. Две лысые головы, качаясь, соединились в одну. Непреклонно двуглавый герб, до этого времени висевший на стене, переместился на украшенное погоном плечо. Удерживая такой ракурс, Лёва сфокусировался окончательно. Самый точный и детальный портрет таранил его взглядом. Мат через слово, солдафонский, сортирный юмор — всё шло нависавшему над Лёвой рябому лицу, всё подходило его желтеющим зубам, звучало в унисон с его сиплым, прокуренным дыханием. И всякая такая мелочь вписывалась в Лёвиной голове в образ Рябых. И удар вписывался тоже. С той только разницей, что мелочью он не был. Рябой тем временем всё заметнее выходил из себя. — Как же вы меня все заебали, суки, блять, проститутки продажные. Паспорта, блять, у него нет, а хуйню эту всю бумажную мне решать. Мы сейчас тебя оставим на сутки для установления личности, и всё. У всех, блять, эта 51-я, кто вас такому учит-то, безмозглые… Стрелять бы в вас, как в собак. Да пока нельзя, — и он ещё раз размахнулся, ударив по воздуху. — Ни одного нормально заполненного протокола за сегодня! Место работы!? Лёва прежде хотел соврать, что он безработный, но потом понял, что это будет подозрительно, а палить всю группу и себя как артиста было сродни самоубийству. Он до сих пор удивлялся, что его не узнали, и не знал, плохо это или хорошо. — Во-первых, не трогайте меня, — произнёс Лёва сквозь сжатые зубы. — Во-вторых, представьтесь. В-третьих, 51-я. Ничего не скажу… Высокий схватил Лёву сначала за руки, заломав, а потом за волосы и больно потянул назад — голова запрокинулась, встречая хлёсткий поток воды. Жидкость затекала под футболку, попадала в приоткрытый рот, залепляла глаза. Лёва захрипел, захлёбываясь, и не узнавая собственный голос. Тягучие ниточки слюней, крови и гортанной слизи, которая бывает после бега, стекали с уголка рта. — Буль-буль, рыбка, — раздалось над самым ухом, — давай, золотая, что ж ты такая молчаливая, говори. Лёва мог только отплёвываться. — Говори, — Рябой поставил канистру на пол и пинком обрызгал Лёве колени. — Согласно 51-ой статье… — начал было Лёва, но взвыл от боли: стоявший сзади перехватил волосы другой рукой и принялся тянуть с удвоенной силой. Спинка стула больно врезалась в лопатки, переломав чернила крыльев. — Я вам эту 51-ю в задницу засуну, суки ебаные! Учёные они все тут, блять, грамотеи! — теперь Высокий, нависая, смотрел прямо в распахнутые Лёвины глаза. — Какая 51-я, ты на себя-то посмотри, уёбище. У тебя, блять, не лицо, а пиздец обезьяний. Может, ты нарик, а? Мешки — пиздец. И причёска тоже! Ещё, блять, и чуб такой отрастил, ты чё, хохол? Хохол, спрашиваю? — Не, он же еврей, — заметил Носатый, подходя к стулу. — А, точно. Ну тогда… кто ещё такие чёлочки носит? А? Смазливенький? Ты, чё, педик? Вон серёжка какая… — и он поддел украшение ногтем. — Ты, блять, педик, я тебя спрашиваю? — Нет, — еле выдавил Лёва. — Знаем, чей ответ, — довольно расхохотался Рябой, и взрыв всё того же весёлого грохота вторил ему, отскакивая от стен. Рука Высокого дёргалась в порыве смеха, а вместе с ней и зажатые в кулаке Лёвины волосы. Тот уже плакал. Слёзы беспомощности медленно проступали на глазах и противно скатывались вниз к ушам, а руки сводило судорогой. Как быстро, однако, всё бывает. Ничего не осталось от Лёвиной собранности: ни просьб представиться, ни требований соблюдать права. Все чёткие законы, внутренние распорядки, алгоритмы действий — всё рассыпалось и смешалось у Бортника в голове. Он почти сдался и балансировал сейчас в шаге от того, чтоб принять правила этого белого куба с серым настенным плинтусом. — Мужчина, ответьте, где вы работаете, — подала голос женщина. Лёва уже и забыл, что она есть. Властительница стола, стула и компьютера ­— сама почти что мебель. — Номер телефона тоже нужен, — напомнила она, однако Лёва молчал. — Да он, блять, просто в немого играет, — процедил Рябой, нависая над почти распятым на стуле арестантом. — Ты говорить можешь, нет? — грязный мясистый палец скользнул в приоткрытый Лёвин рот, мужчина придирчиво оттянул Лёве щёку. Знал, что это безопасно: невозможно сомкнуть зубы, когда голова запрокинута назад. — Говори, блять! — он ещё раз ударил по лицу, Лёва в ответ попытался лягнуть. — Где работаешь, где живёшь? Номер телефона диктуй, — это уже был Высокий. Ещё минуты три всё шло так же: вопросы повторялись, а Лёва, не помня себя от боли, защищался 51-ой. Он видел только потолок, а когда жмурился в самые тяжелые моменты — темноту. Очень скоро она поймала его уже знакомыми пальцами. Лёва провернул это с собой перед зеркалом. Позже, сильно позже. Просто хотел понять, как именно его тогда держали. Это делал Рябой. Своей правой рукой он потянулся к Лёвиному лицу и четырьмя пальцами ухватился за то место, где угол челюсти переходит к виску, по Лёве — с левой стороны. Большой палец он положил на правую Лёвину щёку и стал давить. Из-за того, что рот уже был приоткрыт, не составило труда сделать так, чтобы щека вогнулась вовнутрь. В таком положении Лёва не мог повернуть головы и кусаться тоже не мог: зубы врезались ему же в щёку. Абсолютно беспомощный и распахнутый, он чувствовал холод чужого обручального кольца и пытался выдержать взгляд. Слюна копилась и капала. Это длилось дольше нормального, казалось, Рябой размышлял, что ещё можно сделать. Он бы додумался, если б Высокому не надоело. — Мужик, ты, может, не понимаешь, куда попал? — спросил он у Лёвы. — Давай мы тебе на пальцах объясним? Знаешь, как это — на пальцах? Лёва не мог даже выдохнуть и чувствовал только, как ходит вверх-вниз его кадык. — Мы тебе объясняем популярно, не понимаешь — ломаем пальчик, второй раз не понимаешь — ломаем второй. Как у тебя с арифметикой? Хорошо учился? — Да он неадекватный просто, говорю же, — перебил Рябой. — Слушайте, может, если он педик, ему больше стволы нравятся, а? — заговорил Носатый в гражданском, и вышел из-за Лёвиной спины под одобряющие смешки, — Хочешь ствол, а? Внутри всё похолодело, слепящая паника, граничащая с агонией психики, накрыла почти с головой, и ноги свело от дрожи. Как прижатая к земле дикая птица, Лёва отчаянно пытался повернуться, посмотреть на своего охотника. Адреналин глушил боль: один страх перебарывал другой. Дёрнулся. Периферийное зрение выхватило нечёткую картинку: руки Носатого тянутся куда-то к его же ремню. Только сейчас Лёва заметил пустую кобуру на поясе у мужчины. Пистолет тот держал в руках и с довольной хищной улыбкой размахивал оружием. — Хочешь? Говорить, наверное, удобнее будет? — он поднёс дуло к Лёвиному лицу и, медленно проведя по разбитым губам, остановился. Как хорошо, что у человека встроены в психику механизмы защиты — Лёва уже не верил в реальность. Это ведь просто пошлость, какая-то карикатурная, клюквенно-красная, махровая, крахмальная пошлость. Носатый ещё немного полюбовался сложившейся картиной и снова заговорил, очень вкрадчиво и тихо, так, что был слышен характерный звук, когда разъединялись его губы. — Хочешь, сладкий ты наш? Хочешь… — он поддел Лёве дулом верхнюю губу, — хочешь… хочешь… А чего это у нас такие напуганные глазки, а? — продолжал он под молчание окружающих. — Думал про какой-то другой ствол, да? — тихие смешки заняли паузу, пока мужчина давил дулом на нижнюю челюсть, заставляя Лёву шире открыть рот. — Не волнуйся, мы и не такое устроить можем… ты моргни, если хочешь… — вкус железа то ли от натекшей с губ крови, то ли от оружия ощущался на языке. — Хочешь? Лёва молчал. — Да у него щас сердце отъебнёт, — Рябой отстранил мучителя. — А ты не обольщайся! — бросил он уже Лёве и пнул стул так, что Лёва теперь держался на нём одними предплечьями, а волосы продолжало тянусь со страшной силой. Бортник застонал. Почти по-звериному, потому что больно было не по-человечески. — Смотри, тушь не размажь! — Носатый плюнул себе под ноги, убирая оружие. — Ещё раз спрашиваю, где работаешь, где живёшь, номер мобильный? — Отвечать будешь? — прорычал Высокий. — Волосы отпустите… номер ска-а-а-а-а! — Лёва взвыл, теряя отчёт о происходящем, тяжёлые подошвы врезались ему в ноги. — Чего!? Громче! — Отпусти́те, номер скажу, — отчаянного крикнул он. — Говори! — сказал Высокий и действительно ослабил хватку. И Лёва сказал, всё сказал, каждую цифру: медленно и отчётливо, наслаждаясь стихающей болью. Медленно же стёк на мокрый пол, ощущая ватные ноги. — Откуда про… мероприятие узнали? — спросила женщина. — Ниоткуда, я в магазин вышел просто… — Пиздец, глухо… шарманка, блять, одна и та же, — Рябой брызнул водой с пола. — Тебе, блять, полтос, а ты такой же хуйней, как эти малолетки занимаешься. Пиздец! Фотографироваться будешь? Пальчики делать? — Оно всё у вас есть, — Лёве уже было плевать, к тому же он говорил правду. — Ах так! Всё у нас, блять, есть. Знаешь, блять, что́, сука, ты прав невъебенно. У нас всё есть! У нас ещё литров пять воды точно есть, — он пнул бутылку под столом. — Хочешь, умыться!? И шокеры у нас тоже имеются. И пакетик вон под стулом валяется, а может и на башке твоей повисеть. У нас действительно всё есть. Нас поддерживают! Мы, блять, хуйней, как вы, не маемся! У нас всё есть, а вы — никто, поняли, блять?! Поняли?! Наверное, в психиатрической больнице такие же белые стены. Рябой схватил Лёву за грудки и, одним рывком подняв с пола, впечатал с стену. Вместо воздуха кашель. Лёва согнулся пополам, отчаянно пытаясь вернуть дыхание, но тут же получил в живот. Сознание подёрнулось невнятной дымкой, объективы и рты смешались в чёрные дыры. Как из-под воды: «На меня смотри… повернись теперь… ты, блять, видишь, где я, или не?!... ещё раз…». Потом какие-то бумаги, дрожащие пальцы. Потом ещё разговоры за спиной, дружный гогот мужчин, отрывки ломаных фраз: «…блять, да похуй вообще, он там одним из последних был… девах Сижин забрал вроде… вода… ключи ему отдайте, ёб вашу мать…». Чья-то рука залезла в задний карман Лёвиных джинсов, оставив там ключи от машины, чья-то рука схватила его под локоть, чья-то рука толкнула перед ним дверь. Чья-то рука отпустила его. Свобода. Лёва сидел в своей машине, благо увезли их недалеко, и он сумел сориентироваться. Он не помнил, как добрался до неё, а если бы и помнил, то предпочёл бы никогда не вспоминать. Его трясло от холода и рыданий, и тики, с которыми он боролся бо́льшую часть жизни, то и дело дёргали тело. Он уснул на заднем сиденье, не в состоянии ехать домой. Всё боялся случайно встретить себя в зеркале над торпедой. Ничего не снилось: мозгу попросту нечего было анализировать и осмыслять — всё бессмысленно и беспощадно.

***

— Так обычно и бывает… сначала спокойные, а потом совсем звереют, — Макс придирчиво рассматривал синяки на Лёвиных запястьях. — Странно… они обычно стараются так, чтоб следов не оставалось… видать, совсем башню сорвало… В травму поедешь? — Чтобы меня журналисты совсем до костей обглодали? — Лёва забрал руку. Он написал Максу ещё вчера, используя панель машины: не был уверен в завтрашнем себе и попросил Лакмуса приехать выгулять Бутча. Из всех возможных вопросов Макс задал только тот, что касался запасных ключей. Приехал пораньше, взял ключ у названной Лёвой соседки, попал в квартиру, вывел Бутча на улицу. Фастекс на собачьей шлейке, как назло, расстегнулся — история закольцевалась. Когда идёшь по дороге, вдруг делаешь петлю и возвращаешься в то же место, где начался её поворот, то вполне можно удалить ненужный круг, превратить путь в прямую. Лёве этого одновременно и хотелось, и не хотелось. — С Шуриком надо поговорить… хочу. Не по телефону, а так, — он помахал рукой от себя к невидимому собеседнику. — Он там едет? — В пробках стоит, — ответил Макс, проверив сообщения. Лёва собирался в душ, Макс — варить кофе. Они встречали вдвоём это безумно долгое утро, и подкрадывающийся день собирался бить его рекорды. 2021