Невысказанное

Квартира пахла сладким яблочным кальвадосом, который они почему-то называли «настойкой», старым ковролином, вбившим в себя крошки от бесчисленных посиделок, и тёплым запахом шести тел, слишком долго находившихся в одной комнате. Воздух в гостиной был густым, почти осязаемым, как сироп. Мелисса Сандерс прислонилась спиной к прохладной стене, наблюдая, как мерцают огоньки дешёвой гирлянды, накинутой на карниз. Их теплый, разноцветный свет отражался в стекле окна, сливаясь с отблесками далеких уличных фонарей. Этот мигающий полумрак был удобной ширмой, за которой можно было спрятать выражение лица. Она чувствовала легкое, приятное головокружение — не то чтобы очень пьяная, но достаточно, чтобы внутренние барьеры, эти высокие, выстроенные годами стены из учебников и формул, слегка обмякли. Биоинженерия учила её понимать сложные системы, видеть взаимосвязи на клеточном уровне, но человеческие намерения оставались для нее тёмной материей, загадкой, не поддающейся алгоритмизации. Карты UNO летели на центр дивана с яростным стуком. Джимми, красный от смеха и алкоголя, выкрикивал «Уно!» каждый раз, даже когда карт у него было больше. Энни, прижав колени к груди, хихикала, шлепая его по плечу. Алекс, обняв Саманту за талию, делал вид, что подыгрывает, но его взгляд был прикован к профилю подруги — он смотрел на неё так, будто изучал самое совершенное творение природы. Саманта, их солнце, их гравитационный центр, смеялась звонко и заразительно, заставляя смеяться всех остальных. Мелисса смотрела на них и чувствовала привычную, сладковато-горькую смесь благодарности и отчуждения. Саманта втащила ее в этот круг два года назад, вытащив из тихой скорлупы общажной комнаты. Алекс, Джимми, Энни, Томас. Они стали её первым — и пока единственным — опытом дружбы-без-оговорок. Она научилась с ними шутить, пить эти противные сладкие настойки, проигрывать в настолки. Но что-то внутри неё по-прежнему оставалось сторонним наблюдателем, учёным, который записывает реакции, но боится вступить в эксперимент сам. Её взгляд скользнул по Томасу. Он сидел напротив, откинувшись на подушки дивана. Он был тише других. Не тихоня, нет. Скорее, сдержанный. Его улыбка редко бывала широкой, чаще это был лёгкий изгиб губ, едва заметная искорка в карих глазах. Последнее время эта искорка загоралась, когда он смотрел на неё. Он подливал ей напиток, когда её стакан был пуст. Случайно (или не совсем?) касался её руки, передавая карту. Спрашивал о её исследованиях в лаборатории, куда она недавно устроилась на работу, и слушал так внимательно, как будто это была поэзия. Знаки внимания? Возможно. Но Мелисса, чей опыт общения с мужским полом ограничивался стерильными разговорами по делу и в лучшем случае парой неловких фраз в далёком прошлом, решительно не знала, как их классифицировать. Дружеская вежливость? Она предпочитала игнорировать, прятать неловкость за очередным глотком или шуткой, брошенной в общий разговор. Энни, зевнув, потянулась и объявила, что ей пора — родители уже ждут ее дома. Джимми, рыцарственно вскочив, вызвался проводить её до такси и заодно «подбросить горючего» — купить еще бутылку той самой настойки. Их уход нарушил энергетику комнаты, сделав её более просторной и тихой. — А мы, пожалуй, немного уберемся, — заявила Саманта, собирая со стола пустые стаканы и тарелки от чипсов. — И нарежем ещё яблок. Алекс, поможешь? Алекс покорно встал, и они скрылись на кухне, унося с собой основной гул голосов. Тишина обрушилась на гостиную внезапно и плотно. Остались только приглушённые звуки воды из-за двери, еле слышимая музыка из умной колонки и далекий гул города за окном. Мелисса ощутила, как её приятное опьянение сменилось легкой, дурманящей тяжестью. В таком состоянии её тянуло к теплу, к тактильности. Обычно её «амебой», бесформенным существом, к которому можно прислониться, была Саманта. Она была мягкой, пахнущей корицей и принятием. И сейчас, увидев, как дверь на кухню закрылась, Мелисса почувствовала детское, глупое разочарование. Её амеба ушла, растворилась в кухонном свете. Она не заметила, как вслух, с искренней, пьяной обидой, выдохнула: — Амеба сбежала. Кого теперь обнимать-то… Слова повисли в воздухе, окрашенные мерцанием гирлянды. И тогда с противоположного конца дивана раздался голос Томаса. Негромкий, чуть хрипловатый от долгого молчания: — Я тоже, в принципе, амеба. Говорят, одноклеточные существа довольно универсальны в плане обнимашек. Он сказал это с легкой, почти невесомой улыбкой. Но в его глазах, поймавших её взгляд в переливающемся полумраке, не было насмешки. Была… надежда? Вызов? Глупость? Внутри Томаса всё сжалось в тугой, болезненный комок. Идиот. Полный идиот. «Универсальны в плане обнимашек»? Что это вообще было? Он видел, как она замерла, как её лицо, обычно такое сосредоточенное, выразило полную, абсолютную растерянность. Он ждал. Боялся. Боялся увидеть отвращение, неловкость, испуг. Боялся, что она засмеется над ним. Он зашёл слишком далеко, разрушил хрупкий, негласный договор их дружбы. Теперь между ними навсегда будет висеть этот неловкий момент. Мелисса смотрела на него. Её мысли, замедленные алкоголем, крутились, как тяжёлые шестеренки. Он пошутил. Конечно, пошутил. Он просто пытается разрядить обстановку. Дружеская шутка. Но… тон? Взгляд? Она видела, как он замер, как едва заметно напряглись его плечи. А если нет? Если это… приглашение? Мысль обернулась внутри неё вспышкой паники. Обнять его. Прикоснуться. Это казалось прыжком в бездну. А если он не так поймёт? Сочтет ее навязчивой, пьяной и глупой. Испортит всё. Их вечера, их компанию, эти редкие, но такие ценные для нее моменты простого человеческого тепла. Но если не обнять… Он же прямо сказал. Сказал, подставив себя под удар. Если она сейчас отвернется, сделает вид, что не поняла, или отшутится, это будет раной. Она видела это в его глазах — тень ожидания, готовую погаснуть. Он будет думать, что она его отвергает. И будет прав. И всё тоже изменится, заморозится, покроется тонкой, невидимой коркой льда. Они смотрели друг на друга через три шага пространства, которое внезапно стало похоже на пропасть. Тишину нарушал только приглушенный, едва слышный бас меланхоличной песни, отмеряя ускользающие секунды невысказанного. Он видел, как её глаза, серые, как мокрый асфальт, бегают от его лица к его рукам, лежащим на коленях, и обратно. Он видел, как она сглотнула. Его собственное сердце колотилось где то в горле. Черт. Черт со всем этим. Он решился. Медленно, давая ей время отпрянуть, он начал подниматься с дивана. Его движение было намеренным, но робким. Он сделал полшага вперед. В этот момент с грохотом распахнулась входная дверь. — Так, народ, я вернулся с добычей! — прогремел голос Джимми, заваливаясь в прихожую с громом пакетов и запахом ночного холода. — И Энни благополучно отправлена! Момент лопнул, как мыльный пузырь. Томас застыл на полпути, затем резко опустился обратно на диван, делая вид, что поправляет совершенно случайно сползший носок. Мелисса резко отвела взгляд, уставившись на гирлянду, чьи огоньки вдруг стали казаться ей слишком яркими, слишком навязчивыми. На кухню вышли Саманта с Алексом, неся тарелку с яблоками. Комната снова наполнилась шумом, смехом, вопросом «Что пропустили?». Вечер продолжился. Они пили новую бутылку, Джимми рассказывал анекдот про таксиста, Саманта с Алексом смеялись над верно хорошей штукой друга. Всё было, как всегда. Почти. Томас тоже смеялся шуткам, но его смех был немного механическим. Внутри него гудел вопрос, набатно и глухо: «Что это было?» Он ловил взгляды Мелиссы, но она их избегала. Он думал о том, как близко они были к чему-то важному. И как он, как всегда, оказался слишком медленным, слишком осторожным. Шанс, хрупкий и мимолетный, как солнечная вспышка, был упущен. Мелисса же чувствовала странную пустоту под ложечкой, которая не имела ничего общего с алкоголем. Она играла, улыбалась, но её мысли были там, в той звенящей тишине, между диваном и мерцающим окном. «Он встал. Он собирался подойти? А я? А что, если бы я…» Она анализировала момент с беспощадностью ученого, но данные были противоречивы, а выводы невозможны. Только осадок странного сожаления о чём-то, что не случилось, и ледяной укол страха от того, что могло бы случиться. Под утро, когда веселье окончательно выдохлось, Мелисса, борясь с накатывающей усталостью, пробормотала «спокойной ночи» и скрылась в своей комнате. Дверь закрылась с тихим щелчком, отгородив её от мира звуков и невысказанных намёков. Томас уезжал последним. Он вышел на улицу, где январский воздух был холодным и колючим, выжигая из легких остатки тепла и сладкого запаха кальвадоса. Он шёл к такси, которое по ошибке подъехало к соседнему дому, спрятав руки глубоко в карманах куртки. Город спал, и его шаги по пустынному двору отдавались гулко. «Универсальная амеба», — с горькой усмешкой подумал он. Универсальная в своей неспособности совершить простое, единственно нужное действие. Он снова всё испортил своей неуверенностью. В очередной раз. Он представлял, как могло бы быть: её осторожное прикосновение, её запах — не парфюма, а чего-то чистого, похожего на свежескошенную траву или свежий зеленый чай… А потом вернулся Джимми со своим грохотом и настойкой. Момент исчез, растворился, как спирт на морозе. Он взглянул на темные окна квартиры на третьем этаже, где уже была кромешная темнота. Гирлянда была выключена. Окно было слепым, безразличным. Томас повернулся и пошел прочь, унося с собой в пустынное утро тихий, бесполезный груз вопроса, который так и не стал утверждением.