Hollow Blue

Он знает, что это сон. Должен быть. Где-то на самой границе сознания Юджи еще помнит, что он на самом деле в магазине, за прилавком, спит, конечно же. А что еще делать в такое позднее время, когда совсем нет покупателей. Но другая половина его мозга, та, что ответственна не за разум, а за воображение, уже воссоздает картинку с хирургической точностью. Плиточный серый пол сменяют старые, хрусткие от старости татами, которые сейчас обильно заливает черным. Красным, на самом деле. Кровью, что быстро растекается из раны на груди Васукэ Итадори, но в темноте ночи ее цвет теряется. А вот запах, сильный, железный — нет. И звук собственного сердца, оглушительно колотящегося, раздается в ушах похоронным колоколом. Такой же громкий и неутихающий. Предвещающий то, что будет потом. Юджи видит это не впервые. Его ноги снова подкашиваются, его всего ведет по сторонам от пережитого шока, и он еле успевает ухватиться за декоративную ширму, чтобы не упасть. — Дедуль...Эй, деда... — голос подводит его, хриплый шепот еле пробивает надсадный звон в ушах, и Юджи морщится. — Пожалуйста, очнись! Вот он падает на колени — прикосновение теплой липкой жижи к ногам заставляет его шумно вздохнуть. Захлебнуться этим рыданием, которое застряло где-то в горле вместе с криками о помощи. Пару минут тому Васукэ был жив, бурчал что-то о том, что ему не стоило возвращаться на выходные домой из больницы, потому что за Юджи нужен глаз да глаз. Он что-то искал в кладовой, говорил, что это важно, и что если не исправить ошибку Джина, отца Юджи, то произойдет что-то ужасное. И вот оно происходит — в доме темно, хоть глаз выколи, только кое-где пятнами ложится свет фонарей с улицы, обрисовывая скудную меблировку квартиры. Дедуля мертв, его застрелили в грудь, трижды, как минимум, и еще... его убийца все еще где-то рядом. Это самое ужасное, что бывает в этом сне, и Юджи как всегда замирает перед этим, не дыша и не моргая. Как если прыгать со скалы в воду, или перед кульминацией фильма, когда на экране начинает твориться всякая жесть. Скрип — тихий, осторожный, совсем рядом, и чужое дыхание, пробивающееся сквозь агонию испуганного сердца. Он рядом. Он тут — тот, кто убил Васукэ, и сейчас... вот прямо сейчас поднимает пистолет с прикрученным к дулу глушителем, направляя в сторону Юджи. Юджи вскидывается, оскальзываясь на крови — он всегда это делает. В последний миг он не бежит назад, не прячется в углу, точно маленький кролик перед убоем, он поднимается, чтобы встретиться со своим убийцей лицом к лицу. Тень вырастает на полу, приближаясь. Гигантская в неверном свете фонарей — это не человек, это громадное чудовище, шевелящее щупальцами в поисках его, Юджи, скребущее своими отростками по стенам. Настолько уродливое, что только отдаленно напоминает мужчину. — Я тебя не боюсь, — Юджи все еще хрипит, сорванным голосом. — Слышишь? Иди сюда, урод. Я вызвал полицию! — он врет, но хочет надеяться, что кто-нибудь по соседству услышал эту всю возню, его суматошные крики, и посчитал это достаточным условием для вмешательства со стороны. — Ну давай... я тебе сейчас надеру зад! — кулакам не потягаться с пистолетом, но какая уже разница. Юджи шатается, от стресса зрение расплывается, все не давая понять, кто же идет ему навстречу, а затем он видит, как из теней вырастает рука. Дуло нацелилось ему в грудь. Три... Сейчас будет выстрел. Но перед этим случается самое ужасное. То, что держит Юджи в плену кошмара даже через полгода. Где-то снаружи разворачивается чужая машина, и свет фар летит словно падающая звезда наискосок. По окну, занавескам, подоконнику, а затем высвечивает фигуру, сгорбленную, гигантскую на фоне освещенного окна. И глаза. Два... Жуткие, голубые глаза. Как небо, сияющие чуждым, смертельным холодом. Они как острые иглы ввинчиваются в разум, навечно застывая этим воспоминанием. То, что стоит напротив Юджи, хочет его смерти. И вот-вот нажмет на курок. Один... Хлопок!

***

Входная дверь комбини хлопает, впуская новых покупателей. Это трое парней, студенты, наверное. Они заливаются смехом, направляясь сразу к холодильникам с пивом, яро обсуждая какие-то свои экзамены. Юджи подрывается с места, чуть не теряя табурет из-под ног, и они оглядываются в его сторону, тихо ухмыляясь. Что-то шепчут, мол, какая жалость, если не шумели бы, могли тихо украсть что-нибудь с полок. А что, нечего дремать на работе. — Эй, а Асахи темное есть? — кто-то из них спрашивает, и Юджи смаргивает, встряхиваясь. Его все еще мучают остатки кошмара, но воспоминание о синих глазах понемногу размывается, пропадает под теплым светом комбини. — Прошу прощения, посмотрите в крайнем холодильнике справа. Может, банок шесть и будет... — он криво улыбается, трет лицо, приходя в себя, а затем переводит взгляд на стойку. Там три купюры, на пластиковой тарелочке, поверх монетки, чтобы ветер, случись кому резко открыть дверь в магазин, не сдул это все. Пока он спал, кто-то заходил и что-то купил. Юджи даже знает, кто — иногда, перед самым закрытием тут появляется один человек. Мужчина, скорее всего слепой — черные очки даже ночью в ноябре носить никто не станет — с тростью, седой. Сложно сказать, какой он — ворот пальто скрывает лицо, ни слова из него не вытянуть, но раз седой, значит, пожилой, скорее всего. Он не берет сигареты или алкоголь — как большинство покупателей, или залежавшиеся к вечеру сэндвичи. Только конфеты. Леденцы на палочке, моти в мультяшно-яркой упаковке со вкусом клубники, даже мороженое — и это в ноябре, когда на улице жуткий холод и все только и ждут первого снега. Наверное, детям. Или внукам. Юджи вздыхает, и сгребает деньги, распихивая купюры по отделам кассы. Настоящие, не подделка, иначе пришлось бы в конце смены отдавать свои из-за недостачи. Надо просто переставать спать. Может, если вообще не закрывать глаза, то и кошмары не вернутся. Больше никаких жутких голубых глаз, никакого пистолета, направленного в грудь... Полиция его так и не нашла — убийцу. Прошло полгода, а у них до сих пор нет ни одной толковой версии. Дедушка в своей жизни никому не вредил, да и долг в больнице за лечение был не настолько запредельным, чтобы послали кого-то выбить деньги. Ну и... что выбить из мертвеца? В общем, это бессмысленно. Думать обо всем, накручивая себя раз за разом, бессмысленно. Кто это был, зачем, почему, что можно было сделать... Все бессмысленно. — Эй, и пачку вишневых, можно? — его отвлекает один из тех парней, что терлись возле холодильников. У него под мышкой последние шесть банок Асахи, второй от безделья примеряет вывешенные на стенде меховые наушники — совсем скоро обещают снег и понижение температуры. — Да, конечно, — Юджи выкладывает сигареты на стойку, и сейчас узнает этих парней. Они старшеклассники, из его школы, так что никакого алкоголя им не положено, как и табака. Только вот если Юджи откажется, они его позже где-нибудь на перемене выловят и прижмут к стенке. Да и хозяин комбини совсем не обрадуется, что прибыль из рук уплыла. — Хорошего вам вечера, — желает он на прощание и возвращается на свой табурет. Подремал совсем мало, и теперь квелый, руки-ноги ватные, а во рту отвратный привкус. И до закрытия магазинчика еще час, не меньше. Юджи провожает взглядом скрывшихся в ночной темноте парней и достает телефон. Если уж мучаться, то хоть в компании.

***

Вообще-то у него есть друзья. Было много — до убийства дедушки. Еще полгода назад Юджи был душой любой компании — это как-то само выходило, ему просто нравилось дурачиться, ну и слушать чужие проблемы всегда умел. Посидишь у Васукэ над больничной постелью, одним ухом углубляясь во все эти старческие бу-бу-бу, мол, в мое-то время все было по-другому, и вообще, нечего тут рассиживаться, молодость одна, вали к друзьям, так экспертом по душевным разговорам станешь. А теперь осталось только двое. Фушигуро-кун, сосед по парте слева, и Кугисаки-чан, которая требовала, чтобы ее все Кугисаки-сан звали, а то вот эти все нежности ей прямо поперек горла, она сидела позади. Они как-то сами собой сдружились, вроде бы все разные: Кугисаки из деревни приехала, девчонки ее к себе в компанию не приняли, а Фушигуро просто молчал, когда Юджи решил с ним задружиться. Вроде бы нет не сказал, значит, не против был. И вот пока дедушку Юджи не убили, они всюду вместе болтались: караоке-комнаты, книжные полки с мангой, шоппинг, кино да автоматы с игрушками. А теперь все закончилось. Во-первых, и как-то веселиться не хотелось, а во-вторых пришлось с долгом разбираться. От больницы. Так что теперь Юджи батрачит все свое свободное время, и может разве что переписываться, пока никто не видит. Школьный чат забит жалобами и угрозами наложить на себя руки, сигануть с крыши, только бы не сдавать ничего завтра, дурацкими стикерами и предложениями скинуться по тысяче йен на какое-то мутное предложение купить ответы заранее. — Почему пиво не холодное, а? — кто-то гаркает на фоне, и Юджи на автомате накрывает экран рукой, пряча. — Каждый раз прихожу, и всё то же самое! На него недобрым взглядом пялится местный коп, тот, что частенько захаживает сюда поболтать с хозяином, взять пива, даже если на дежурстве. А еще этот коп знает, что Юджи тут работает не совсем как положено, потому что подросткам вроде него учиться надо, а не батрачить в две смены. С оплатой как за одну. — Может, кто-то термостат подкрутил, — оправдывается Юджи. — На улице холодно совсем, вот и посчитали, что разницу температур... — Ну так и держите его на улице, — перебивает его коп и неприятно надувает губы. Видимо, завтра зайдет к хозяину комбини и будет жаловаться на нерасторопных работников. — Безобразие сплошное! Он уходит, оставляя магазин в тишине и спокойствии. Пока не выпал снег, снаружи все темно, и комбини напоминает стеклянный аквариум, только вместо рыбок один сгорбившийся уставший паренек. В блеклом свете ламп волосы не розовые, а грязные какие-то, выцветшие, лицо искажено, синяки под глазами сами собой говорят о вреде бессонницы. Но как спать, если дома такая же темнота и пустота. Если даже в этом проклятом комбини больше живости и ощущения сомнительной, но безопасности. "Тут еще?" — сообщение от Фушигуро-куна. Фушигуро-кун пишет ему отдельно. Он и Кугисаки все-таки немного больше в курсе всей ситуации Юджи, но к счастью, никаких жалостливых предложений как-то помочь, дать денег или чего-то такого там нет. Юджи бы не пережил подобного. Не потому что это как-то его позорит, нет. Просто он такой. Его проблемы — сам и разберется. Вместо этого Фушигуро постит ревью на новые фильмы категории B, которые идут поздно вечером и стоят дешево, соответственно отзывам на них. Сам бы он на такое никогда не пошел, но вместе с Юджи... "Не выйдет, опять занят," — пишет Юджи, потому что он и взаправду занят, взял еще одну смену, чтобы больше денег было на выплату долгов больнице, но отвлечься так хотелось бы. Сидеть в темноте кинотеатра, закидывать в рот попкорн и слушать, как рядом хмыкает Кугисаки, которую затащили за компанию, но которой кино вообще не нравится. И как она дергается в отвращении, когда по экрану расплескивается киношная кровь и главная героиня заходится истошным криком. "Отстой. Ну если что-нибудь поменяется, то мы готовы." Мы. Кугисаки ему по затылку за такое треснет, это точно. "Идет!" От Фушигуро не дождаться тонны смайликов, но все равно на душе становится легче. Юджи улыбается в телефон и трет лицо. За стеклом совсем темно, но подспудный ужас того, что сейчас оттуда вынырнет чудовище с голубыми глазами, пропал. Может, это усталость взяла свое, и мозгу больше нечего придумывать. Спекся. В школьном чате все же выясняют личность того мутного старшеклассника, который предлагал ответы, и кажется, что вариант надежный, хотя Юджи это пролистывает уже без интереса. Он и не рассчитывает, что хорошо сдаст. Никогда не был самым умным, а теперь, после смерти дедушки, все преподаватели на него махнули рукой. Ну и денег нет, ни на репетиторов, ни на эти ответы. На часах на стене внезапно уже без пятнадцати, и этот временной сдвиг выводит Юджи из оцепенения. Раз уж никого нет, он разгребает и подсчитывает мелочь в кассе, а затем бросает взгляд на сэндвичи на витрине. Подсохшие за день, хоть и в пластике, с самым дешевым мясом, и наверное... вкусные. До одури. Да и хрен с ним, он достает один, напоминая себе, что в конце смены надо за него доложить в кассу, обдирает пластиковую упаковку, вгрызается и жует, ловя языком осыпающиеся крошки. С наслаждением, шумно вздыхая от насыщенности вкуса. Ну вот, все не так уж и плохо, правда? В этот самый неудачный момент дверь снова хлопает, и в комбини врывается шумная компания, занося с собой холодный воздух, в котором так и чувствуется приближение давно обещанного снега, тяжелый запах курева и спиртного. Мужчины, взрослые, им продают алкоголь без требования паспорта, лица уставшие и злые — это не безобидные саларимэны, такие могут и подраться внутри, если что-то не устроит, смахнуть с полок товары и растоптать, или разбить, поэтому Юджи натягивает самое вежливое выражение на лицо и ждет, когда они подойдут. Он не очень-то замечает худосочную тень кого-то, прошмыгнувшего за их плечами.

***

К счастью им надо всего лишь три пачки сигарет, зажигалки, несколько упаковок пива и презервативы. Типичный ночной набор. Где-то посередине в эту шумную толпу — четверо мужчин и одна гяру, громкая, повисшая на локте у своего спутника жизни — вклинивается уже знакомая Юджи длинная как шпала фигура мужчины в темном пальто. С черными очками — это единственное, что выглядывает из шарфа, окутавшего лицо, и такие стекла вообще свет не пропускают, ни малейшего намека на ресницы или форму глаз, значит, реально слепой. Но без трости сегодня. Он будто не замечает всю эту шумную толпу, словно ко всему еще и глухой — что вообще-то тоже вполне вероятно, ведь почему бы и нет. В его руках целая кипа коробок со сладостями, кикуфуку со сливками и матча, розовые мелонпаны, пластиковые стаканчики с пудингами, да там на человек десять, не меньше. Тотальных сладкоежек. И поверх всего примостились леденцы на палочке, только чудом не рассыпающиеся под ноги. ...куда еще леденцы? — Слышь, старикан, отвали, — один из мужчин толкает этого вклинившегося слепого, — в конец очереди топай! Гяру визжит, когда седой мужчина проходится по ее ногам своими каблуками, она пихает его от себя, прямо на стойку, задевает стаканчик с мелочью для чаевых, и в одно мгновение вся ситуация становится опасной. — Слышь, ты вообще обнаглел, мою девушку трогать? Да я тебя... — Эй, бери его за грудки и тащи наружу, мы ему лицо начистим... — Он меня облапал! Он схватил меня за грудь! Все это сливается в безумную какофонию, из которой Юджи не может вынести ни одного потенциально хорошего решения. Они или начнут драться прямо тут, в магазине, и за порчу имущества в первую очередь прилетит ему, как находящемуся на смене, или утащат ни в чем не виноватого человека — он реально просто слепой, оттого и неуклюжий — наружу и там прибьют. — Пожалуйста, вы можете... — он пытается вмешаться, правда. Хорошая идея — вынырнуть из-под стойки вместе с бейсбольной битой, как в манге, и отбить парочку чужих задниц, но это бывает только в манге, биты здесь нет, да и Юджи не то чтобы герой сёнена. — Хватит! — он тянется через стойку. — Я сейчас позвоню в полицию... Ему прилетает по уху. Болезненно, со звоном и другими спецэффектами, потому что... ну, потому что в драке кулаками все машут. И Юджи отшатывается и замирает, пытаясь сфокусироваться, а перед глазами все слегка плывет. Вот эти мужчины подхватывают седого и тащат наружу, задевая полку со снеками, и пакетики шуршащей волной валятся на пол. Вот девушка размахивает своей сумочкой, колотит ею по спине своего парня, видимо чтобы поторапливался, а то еще полицию реально вызовут. Вот по полу все еще звенят раскатываясь монетки, вот дверь хлопает, выпуская всю эту кровожадную толпу наружу, а он так и стоит. Вцепившись в стойку. Перед глазами все еще маячит мешанина цветных пятен, но рано или поздно они сливаются в нечто цельное, набирающее цвет и яркость — голубое, опасно-голубое. Как глаза. Как смерть. Нет! Этого больше нет, чудовищ не существует! — Дерьмо... вот же черт-черт-черт, — Юджи кое-как выходит из-за прилавка, отмахиваясь от синего перед глазами, и плевать на то, что эти уроды не заплатили, хрен с этой зажигалкой, но там, снаружи, в темноте избивают человека. А он ничего не сделал. Не помог. — Эй! — он вываливается наружу, и холодный воздух моментально отрезвляет, будто еще одна оплеуха. Застывает на пороге, в прямоугольнике света посреди кромешной темноты. Тихо. Где-то вдалеке слышно, как лает чей-то пес, еще дальше доносится обрывками полицейская сирена, проезжающая по ночным улицам. — Эй... — один шаг, еще один, еще, в темноту ноябрьской ночи, где все гаснет, даже голос теряется. Не успел. Опоздал. Снова. И где-то в груди уже начинает расплываться пятно боли, тяжелый узел, который никуда не пропадает со смерти дедушки, а сейчас давит и душит все сильнее. Юджи шатается, неловко оступаясь — надо все же позвонить в полицию, сперва хозяину, потом туда — и под ногой что-то неприятно хрустит, ломаясь. Темные очки в тонкой оправе. Того слепого мужчины, с седыми волосами.

***

Несмотря на огромное нежелание хозяина комбини — он боится местных бандитов сильнее, чем кражи несчастной зажигалки и двух пачек сигарет, которые взяла та гяру — Юджи все же вызывает полицию. Они обходят магазинчик по периметру, светя всюду своими фонариками, заходят дальше в переулок и возвращаются, качая головой. Конечно, там никого нет. Хотя избить кого-то, кто тебе не нравится, можно и сразу на месте. Ну если это были бы настоящие бандиты, вроде тех, что выбивают одолженные деньги, они не стали бы связываться с копами. На промерзшей черной земле несколько пятнышек того, что похоже на кровь. Но это не точно — они говорят Юджи. Возможно пролитое раньше вино, так что волноваться не о чем. Рядом поблескивают осколки разбитых стекол очков. Ага, вино, как же. Узел внутри все больше стягивается, не давая дышать, и Юджи, насупившись, просто смотрит, как полицейские на расслабоне оценивают обстановку в магазине, один из них, нагнувшись, поднимает монетку и сует себе в карман — видимо на удачу. Они уходят, еще раз сказав, что его вины ни в чем нет, что бандитов обязательно поймают, что хозяин может предоставить видео с камер, если захочет, ну и все. Он остается один, в этом освещенном аквариуме. Юджи просто больше не чувствует ничего, кроме боли в виске, по которому прилетело кулаком. Уже полчаса, как надо было закрыть магазин, а он все еще тут. И ведь ждет снаружи еще минут пять, прислушивается изо всех сил, вдруг все же услышит где-то, как позовут на помощь, хотя с чего бы... Эти уроды, накинувшиеся на того слепого, не идиоты. За такое время вполне себе уже до другого райончика добрались и в какой-нибудь караоке-комнате выпивают, оплачивая все из отобранного в драке у седого мужчины кошелька. Где-то сбоку хрустит ветка, и Юджи тревожно оглядывается, но это всего лишь знакомый бродячий пес. Стоит, будто ждет чего-то, принюхиваясь, а затем заходится лаем. На первый в этом году снег. В воздухе кружатся пушистые хлопья, падают на землю, и уже не тают, их все больше и больше, и за несколько минут парковка перед комбини вся белая. Холодно. — Иди домой, — шепчет псу Юджи. Как будто бы у них обоих есть куда возвращаться. К счастью холод еще и бодрит, выдувает из головы все желание лечь и умереть прямо тут от усталости, так что Юджи в последний раз окидывает взглядом пространство перед комбини и, заперев магазинчик, плетется домой. Может, пока Юджи доберется домой, по снегу, без зонта, потому что не думал, что сегодня внезапно нагрянет метель, все еще голодный, с пульсирующим от боли виском, будет не до снов, и его тело просто отключится на диванчике. Это было бы славно. Мир под покрывалом белого кажется умиротворенным. Но от холода стынут пальцы, и Юджи прячет их в карманы, зябко дрожит. Хорошо, хоть до квартиры недалеко. Он бы сейчас съел целую тарелку горячего рамена, можно даже самого дешевого, но деньги приходится экономить. Так что обойдется. Интересно, у того пса есть куда спрятаться? Или ему суждено сдохнуть где-нибудь в темноте переулка от холода и голода, потому что Юджи не поделился сегодня сэндвичем? Этот мир ужасно жесток ко всем, может, этому миру на самом деле плевать, кто там рождается, живет и умирает каждую секунду. Он умеет лишь только засыпать всё снегом, чтобы никто не увидел пятен крови или разбитых стекол на земле. Возле дома Юджи останавливается, шарит по карманам в поисках ключей, надеясь, что за всем происходящим не забыл их возле стойки. Вот будет умора — плестись обратно по холоду, околевая. А с собой ни зонта, ни шарфа — он вообще тот еще идиот. Но что-то привлекает его внимание. Возле лестницы наверх, где в ряд выстроились двери квартир, там, где мусорный бак, что-то черное. Не как выброшенная вещь — набитый чем-то мешок, или разломанное кресло... Как человек. Сгорбленный, съежившийся от холода, полусидящий, полулежащий на белой земле. Сам занесенный снегом. Белые волосы, еще белее лицо, запрокинутое куда-то вверх, к кружащимся снежинкам. И никакого пара от дыхания. Вот дерьмо! Это же тот мужчина из магазина, внезапно щелкает в мозгу, и Юджи на автомате разворачивается в его сторону. Разодранный рукав пальто, отсутствие черных очков, но это точно тот слепой. — Эй... — он тихо спрашивает, почему-то боясь быть громким. — Вы в порядке? Ему никто не отвечает. Что не удивительно. Этот незнакомец, скорее всего, избитый, без сознания. Уже полчаса, ну, примерно. Юджи рывком, оскальзываясь на снегу, несется к нему. Это не какое-то там умное решение или совесть проснувшаяся, а просто инстинкт. То, что делает его собой. Просто желание помочь, без каких-то условий, жалости. Нужда быть полезным. — Эй, вы как? — за несколько гигантских шагов Юджи оказывается рядом, присаживается, глядя на незнакомца, который — только вблизи заметно — дрожит от холода, но действительно без сознания. Голова запрокинута, на щеке синяк, разбитая губа и нос — в общем, ему здорово досталось от тех уродов в комбини. И он не старик какой-то, по крайней мере, Юджи так кажется. Но света нормального тут ночью взять негде. — Надо вызвать скорую, слышите? — он трясет незнакомца, стряхивает снег, налипший на волосы, обеспокоенно прижимает пальцы ко лбу. Горячий. Сам как ледышка, а лоб жаром пышет. Так реально можно заболеть и помереть. — Давайте я вам помогу. В карманах у незнакомца ничего, конечно же, нет. Ни телефона, ни портмоне, те ублюдки украли. Значит, со скорой будут проблемы. А пальто дорогое вроде. И пахнет от мужчины приятно — это не тот, кто ночует на улицах и перебивается тем, что выпросит несколько йен на черствую булочку. — Эй... Эй, окяку-сан, — Юджи и сам морщится от своей невежливости, они ведь уже не в магазине, но к черту все приличия в такой момент. — Можете сказать ваше имя? Эй! Седой мужчина внезапно наваливается на него, прижимаясь лбом к плечу, весь такой длинный и нескладный, что-то бормочет. Так тихо, так невнятно, что там ни имени, ни вообще чего-то понятного не разберешь. Юджи выдыхает и... сам не зная почему, обнимает его. Это тоже какой-то инстинкт. Или все же то самое желание прощения, ага. Не спас одного, так хоть кому-то помоги. И тащит на себя, поднимая на ноги. Он сам, конечно, оголодавший за полдня работы, да и ростом не сказать, чтобы сильно вышел, но этот седой мужчина такой тяжелый, как глыба. И высоченный. И совершенно без желания помогать ему. Поэтому они стоят только за счет стены, ну и упорства Юджи. — Ладно, не могу же я вас тут бросить... — у Юджи вариантов немного. Один более-менее — все же вызвать скорую, но без фамилии и оплаты незнакомца бросят в общую палату до утра, потому что тут попахивает травмой головы и отсутствием сознания, а потом... Это будет не на его совести, потому что Юджи ему никто, только вот эта самая совесть останется, когда скорая уедет. И будет точить, понемногу. — Так жаль... — выдыхает ему в плечо незнакомец, шепотом, надломленно. — Что я никогда не видел твоей улыбки. Это все от температуры, понимает Юджи. И слова эти адресованы не ему, а кому-то важному, это что-то личное. Что-то, что проступает только во время помешательства или жара — этого человека избили, и избили сильно, это заметно по синякам и крови. А он страдает без чьей-то улыбки. Бедняга. Он же слепой. Наверняка в этом закоулке он уже попрощался с жизнью и сейчас думает, что одной ногой в раю. — Эй, все будет хорошо. Вы не умрете, — к горлу Юджи снова подкатывает комок, мешающий нормально дышать. — Я заберу вас к себе. Все будет хорошо. Это хреновый вариант. Во-первых, тащить незнакомца — хотя было бы что красть. После смерти дедушки Юджи продал лишнюю мебель, чтобы оплатить больничные счета, да и вообще все то, без чего мог существовать. Ему вообще ничего не надо было эти полгода. Если бы мог превратиться в жучка-древоточца и жрать старые татами, вместо еды, так бы и поступил. Все равно, в горло кусок не лез. Но есть кое-что еще. Тащить человека на грани смерти туда, куда может вернуться чудовище... Нет, этого не будет. Если что, в этот раз он станет его щитом. Сможет спасти хоть кого-то. Юджи взваливает незнакомца себе на плечо поудобнее и буквально тащит его. По лестнице. Шаг за шагом. Мужчина снова что-то бормочет, тыкается острым подбородком в макушку, даже помогает идти, но это больше на автомате, с таким жаром люди много не соображают. И наконец они вваливаются домой к Юджи, в темноту. В этот раз их двое, и Юджи совсем не страшно.

***

Незнакомец оказывается молодым. Длинным как шпала — он занимает все пространство футона Юджи, ступни даже вылезают за пределы. Худым. У него белые, напоминающие пух одуванчика волосы — это вышло почти случайно, Юджи просто уложил мокрое полотенце ему на лоб, а затем машинально поправил волосы, как делал это для дедушки, когда тому было плохо. Мягкие. Как пух. Нежные, как у ребенка. Думать об этом было, конечно, излишне. Тут бы человеку помочь, температуру сбить. Юджи так и оставил незнакомца лежать в пальто, поверх накинул одеял, понадеявшись, что лекарства и тепло помогут. Пропихнул через разбитые, в корках, губы таблетки, дал воды. Это вышло совсем естественно. Будто он за ним уже давно присматривал. — Мне правда очень жаль, — извиняется Юджи в полумраке комнаты. Оставил гореть один ночник у футона, и сам уселся на полу возле стены. — Если бы я не подставился тогда... и не получил по уху, я бы обязательно вас спас. Правда. Это грызет его еще больше. Васукэ всегда говорил, что надо помогать другим. Это то, что отличает хорошего человека от плохого. Вмешательство вместо безразличия. И трусости. Сложно сказать, каким он выглядел сегодня. Юджи вздыхает и устраивается поудобнее. И следит за тем, как рвано, болезненно вздымается грудная клетка под всей тяжестью одежды и одеял. Где-то там он и начинает клевать носом. Глаза закрываются сами собой. — Нет! Нет! — хриплый голос будит его ото сна. Незнакомец бьется в лихорадке, мечется из стороны в сторону, когда Юджи наклоняется к нему и пытается успокоить. — Убери руки! Я не стану твоей пешкой! — он скалит свои зубы, в одно мгновение превратившись из измученного страдальца в загнанное животное. — Я Годжо Сатору! Юджи неловко отползает назад, спросонья вообще не соображая, что происходит. Он еле улавливает чужое имя, не то чтобы старается его запомнить. Сколько сейчас вообще времени? Утро наступило, или еще ночь? Сколько он подремал? — Тише, это все жар. Сейчас я подам воды и таблетки, погодите... — где-то на столике Юджи уже подготовил все необходимые лекарства, надо их просто найти. А незнакомец размахивает руками как мельница, вслепую ведет головой, будто прислушиваясь к каким-то только ему известным голосам. Он явно не в себе. Ему совсем плохо. А когда Юджи все же рискует сунуться к нему с этой злосчастной водой в стакане, то, словно учуяв его приближение, ползет по футону назад, куда-то в угол. — Больно, мои глаза, хватит... Мои глаза... — он скребет пальцами по избитому лицу, шипит, натыкаясь на синяки на щеке. А затем лезет куда-то в карман пальто. Выдергивает оттуда длинную полоску ткани и принимается наматывать на глаза. Таким привычным движением, будто сможет сделать это даже на грани смерти. Вот как сейчас. С завязанными глазами незнакомец — Годжо-сан, поправляет себя Юджи — успокаивается. Как если это было единственной его проблемой сейчас. Затихает на футоне, обхватив себя руками. — Вы должны выпить лекарство, — Юджи все же рискует приблизиться снова. В этот раз подползает медленно, аккуратно, будто к испуганному зверьку, а не здоровенному мужчине. — Пожалуйста, позвольте помочь вам. Выпьете — и точно полегчает. Это не больно. Ну? — он уговаривает Годжо-сана как ребенка. И тот слушается. Сквозь горячку, сдается, позволяя Юджи снова впихнуть ему таблетку в рот и затем поднести стакан к губам, не расплескав. Пару мгновений они так и сидят, настороженно друг против друга. Один слепой, второй все еще не понимающий, может, это тоже какой-то безумный сон, все начиная с середины смены в комбини. А затем мужчина тянется к нему, быстро, удивительно мягко и гибко, как не получится ни у какого больного человека, притягивая к себе в объятия. Для его больших рук Юджи что-то вроде игрушки, или дакимакуры, наверное. Все еще горячий как печка, он держит Юджи крепко, не вырваться, и так откидывается на подушку. — Ю-у-чан, — доносится хриплый шепот, там, где чужой подбородок устраивается на макушке Юджи. — Спасибо. Юджи замирает. Это не его имя даже. Скорее всего, девушки. Но какая разница, правда. За долгие полгода это впервые, когда кто-то обнимает его. Так крепко, что кости сейчас треснут. И не отпускает. В чужих объятиях так хорошо...

***

Юджи просыпается, когда уже совсем светло. В голове пусто, мир перед глазами расплывается, а затем собирается в какую-то совсем престранную картинку. Он заснул на краю футона, промерз со спины, потому что его одеяло, красное, в мультяшные рисунки, укрывает другого человека. Чужака. Из-под края одеяла виднеются только топорщащиеся белые кончики волос. Стакан с водой кто-то опрокинул, и на татами все еще виднеется непросохшее пятно. А еще его телефон в кармане жужжит, сигналя о поступающих одно за другим сообщениях. Потому что он проспал школу. Полугодовой экзамен по математике. И Нанами-сенсей его убьет. Незнакомец шевелится, разбуженный этим жужжанием, высовывая нос из-под одеяла. В свете утра он совсем молодой. Тугая повязка на глазах направлена в сторону Юджи, будто чего-то ожидая. — Эм... — Юджи садится. Неловко, но очень медленно, чтобы не напугать. — Такое дело. Вас вчера избили, и я не знал, как еще помочь... Я привел вас к себе домой, там было очень холодно, вы бы замерзли насмерть, понимаете? Я не знал, где вы живете, иначе я бы...А телефона при вас не нашлось. Но вам вроде должно полегчать, из-за таблеток... — из-за нервности он частит, запускает пятерню в лохматый после сна затылок. — Вы помните что-нибудь из вчерашнего, Годжо-сан? — Годжо? — у незнакомца, у Годжо-сана, и голос красивый. Хриплый, но в нем проскальзывают мягкие, словно льющаяся вода, нотки. — Кто такой этот Годжо?