Возрождение vol.1

hit it like rom‑pom‑pom‑pom (Get it hot) get it hot like Papa John (Make a bitch) make a bitch go on and on (It’s a fem) it’s a femininomenon — Chappell Roan, Femininomenon

***

— Поднимайся. Сядь на колени, — распорядился он. Она сделала, как он велел. Каждое движение заставляло её ощущать его «инструменты» внутри себя. Жажда — всё, что осталось в тот момент. Дикая, неутолимая жажда. По её спине пробежали мурашки от его низкого, бархатного голоса у самого уха. — Тебе холодно? — внезапно спросил он. — Да, — не задумываясь ответила Одри. Он расстегнул рубашку, снял, и небрежным движением набросил на её плечи, завязав рукава на шее, так что ткань напоминала плащ. Он остановился возле её лица, пристально вглядываясь в глаза. Они были тёмными, неподвижными; веки слегка опущены. Кольцо вокруг радужки подчёркивало их серо-зелёную глубину. Одержимый неведомым ей порывом, он прижался к её губам — внезапно, страстно. Ладони обхватили её лицо — жест необъяснимо нежный и чувственный. Подушечки пальцев мягко скользнули по коже. Она не понимала его: ни взгляда, ни прикосновения. И от этого желание обладать им становилось только сильнее. — Малек… — едва слышно выдохнула она, касаясь его губ. Он отстранился, и привычный холод снова отразился на его лице. — Не будем отвлекаться, — коротко произнёс он и направился к столу. Он наклонился над ящиком в поисках чего-то нового — чего-то несомненно интересного. Малек извлек толстые чёрные атласные ленты. — Это не верёвки и не наручники. Но ведь и ты особо не сопротивляешься, — ухмыляясь, бросил он. Он сложил её запястья за спиной и, проделав несколько петель, завязал на двойной узел. Ту же манипуляцию он проделал с её щиколотками, полностью обездвижив её в этом положении. — Тебе правда холодно? — он медленно провёл рукой по её спине. — Нет, — резко выдохнула Одри. — Нет… — повторил он за ней. Коротким, быстрым движением он отбросил рубашку в сторону. Последняя чёрная лента обхватила её шею, словно чокер — туго и крепко. Возможно, это показалось ему забавным: Малек завершил своё творение небольшим аккуратным бантом. Он провёл ладонью у неё между ног, заставляя Одри резко выдохнуть. Затем его влажные пальцы двинулись выше — её дыхание замерло, а сердце застучало в ушах. — Хочешь? — его палец замер у входа. — Да, — она ответила, почти не дыша. — Тогда скажи, — произнёс он, голос низкий и густой от наслаждения. — Я… не могу. — Можешь. Попробуй. — Туда, — едва слышно. — Недостаточно. Точнее. Резкий шлёпок заставил её вскрикнуть от неожиданности. — Трахни меня, — выдохнула она быстро, зло. — Куда? Молчание. — Одри. Куда. — Ты знаешь куда, — почти стон фрустрации. — Хочу услышать. — В задницу, — так тихо, что почти не слышно. Его палец, всё ещё покрытый её влагой, без предупреждения вошёл внутрь. Движение было резким, глубоким, лишённым всякой нежности, предназначенным только для того, чтобы заявить о владении. Её стон, полный подчинения и желания, заставил его губы искривиться в безжалостной улыбке. Это был звук полной капитуляции, и он жаждал его. Он почувствовал, как её тело сжалось вокруг него, затем поддалось, и низкое рычание вырвалось из его груди. — Нравится? — прошипел он, начиная двигать пальцем внутрь и наружу с медленной, методичной жестокостью. — Отвечай. Его рука скользнула под нее, пальцы нашли клитор, растирая его быстрыми, точными круговыми движениями. — Да… Он наклонился, губы коснулись её уха. — Поиграть с тобой? Или хочешь, чтобы взял грубо, больно? — прошептал он. Дыхание было горячим и влажным. — Выбирай. Он резко вытащил палец, затем так же резко ввёл его снова, глубже, заставляя её тело вздрогнуть. — Первое, — незамедлительно ответила она. — И почему я должен тебя послушать? В твоем видео всё было грубо, можно сказать насильственно… если только ты попросишь, хорошо попросишь… Его лицо снова оказалось перед ней. — Пожалуйста? — прошептала она, глядя ему в глаза. В её лице читалось искреннее удивление, если не шок. Он улыбнулся, словно получал удовольствие. Словно добился своей цели — она перестала дерзить и смотрела на него серьёзно. Малек снова отошёл к столу, доставая очередной предмет из ящика. Он был гладким, прозрачным, состоящим из трёх шариков, которые поочерёдно увеличивались в диаметре. Он вернулся к ней, держа игрушку в одной руке. Другой достал небольшой флакон со смазкой. — Подходит? — спросил он, показывая бусины. — Да, — ответила она. Голос звучал хрипло от желания. — Хорошо. Холодный гель коснулся её входа, и она невольно подалась назад, навстречу прикосновению. Он заметил. Его губы изогнулись в почти хищной улыбке. — Нетерпеливая, — констатировал он. Первый шарик вошёл легко. Её тело приняло его без сопротивления — она хотела этого, хотела больше, хотела быть заполненной полностью. Второй последовал быстро. Давление нарастало, смешиваясь с ощущением металлических шариков спереди. Она застонала — низко, протяжно, от чистого удовольствия быть настолько наполненной. И от того, насколько далеко они зашли в своем исследовании запретного. Третий, самый большой, входил медленнее. Растягивал. Требовал подчинения. Когда он проскользнул внутрь, она выгнулась всем телом, насколько позволяли ленты. — Вот так, — прошептал Малек, его рука скользнула вперёд, пальцы нашли клитор. Прикосновение было точным, быстрым, безжалостным. Круговые движения, идеальное давление. Внутри неё — металл и стекло, снаружи — его пальцы. Всё её тело превратилось в одну сплошную точку напряжения. — Да… — простонала она, чувствуя, как оргазм приближается стремительно, неотвратимо. Его пальцы остановились. Резко. Полностью. — Нет, — сказал он спокойно. — Не сейчас. — Малек… — в её голосе была мольба. — Я решаю, когда, — он убрал руку. — Не ты. Её тело дрожало от неудовлетворённого желания. Она была полна, на грани, отчаянно нуждаясь в разрядке, которую он только что забрал. — Сейчас. Прошу. Я хочу тебя… Это было словно безумная лихорадка. Возбуждение достигло такой высоты, что мысли ускользали. Она едва верила своим словам — но это была правда: она хотела его, а не бездушные инструменты. Воздух в комнате словно загустел. Малек замер, и на его лице впервые за весь вечер промелькнуло нечто, похожее на настоящее изумление. Оно быстро сменилось тёмным, бездонным восхищением. Уголок его рта дрогнул, но улыбка не сложилась. Его взгляд приковался к тому месту, где из её тела торчал холодный предмет. Его пальцы, длинные и умелые, коснулись основания стержня. Прикосновение было почти клиническим. — Ты хочешь, чтобы пустота, которую я создам, была немедленно… заполнена. Мной. — Да! Он обхватил стержень и, не предупреждая, не готовя её, вытащил его одним резким, точным движением. Звук был влажным, отчётливым. Её тело дёрнулось, и из её горла вырвался сдавленный стон — смесь боли и странного облегчения. Малек отложил предмет в сторону, не глядя на него. Его внимание было всецело на ней. Он провёл двумя пальцами по растянутому, покрасневшему отверстию, чувствуя, как оно пульсирует, как мышцы судорожно сжимаются вокруг пустоты. — Хочешь меня? — повторил он её слово, и в его голосе появился новый, опасный оттенок. — Просишь… Он не стал ждать, пока она опомнится. Не стал ласкать или готовить. Просто расстегнул брюки. Это не было проникновение. Это было завоевание. Один мощный, разрывающий толчок, который вогнал его внутрь до самого основания, заполнив только что опустевший проход своей горячей, живой плотью. Её крик, хриплый и разорванный, эхом отозвался от каменных стен. Малек вогнал себя в неё до предела, и на миг они оба замерли, связанные этой мучительной, совершенной близостью. Он чувствовал, как каждое мышечное волокно её тела яростно сжимается вокруг него, пытаясь принять или изгнать — он уже не мог отличить. Он начал двигаться. Не было ритма, не было милосердия. Только яростные, размашистые толчки, каждый из которых заставлял её тело вздрагивать. Его руки вцепились в её бёдра, пальцы впивались в кожу, удерживая её на месте для каждого нового вторжения. С каждым ударом его бёдер о её ягодицы по комнате разносился резкий шлёпок. — Чувствуешь? — он рычал, и его дыхание сбивалось. — Чувствуешь, как я заполняю каждую щель, которую сам же и создал? Ты умоляла избавить тебя от этой пустоты... а природа её не терпит, Одри. И я... я всегда готов предоставить... адекватную замену. Его движения стали ещё жёстче, ещё глубже, будто он пытался пронзить её насквозь, достичь самой её души через это грубое, физическое вторжение. Он крепко обхватил её шею ладонью, прижимая атласную ленту к коже и заставляя Одри запрокинуть голову, чтобы встретиться с его темным, не знающим жалости взглядом. Кушетка под ними скрипела, протестуя против ярости их соединения. — Ещё, — прокричала она. Дыхание стало прерывистым, звериным рычанием. Слово “ещё” эхом отдавалось в его сознании, подливая масла в и без того пылающий огонь. Он не просто подчинился — он взорвался. Его бедра задвигались с удвоенной, почти нечеловеческой силой. Каждый толчок теперь был не просто проникновением, а ударом, попыткой вбить себя в самое нутро её существа. — Я дам тебе столько, что ты забудешь, где кончается твоё тело и начинается моя воля. Ты будешь чувствовать это… ещё долго после, как я кончу. Когда напряжение стало почти невыносимым, он просунул палец под ленту на её шее и намотал её в один оборот, заставляя Одри еще сильнее выгнуть спину навстречу его глубоким толчкам. Его движения стали хаотичными, неконтролируемыми. Он терял ритм, терял контроль, приближаясь к краю. И в этом падении была своя, ужасающая красота. Её крик был долгим, разрывающим, словно рвущейся тканью. Он вырвался из самой глубины её существа, и Малек почувствовал, как её тело содрогнулось в серии судорожных, неконтролируемых конвульсий. Это был её оргазм. Не сладострастная волна, а землетрясение, сокрушительное и всепоглощающее. И этого было достаточно, чтобы сорвать его с последних остатков контроля. С низким, животным рыком, больше похожим на стон, он вогнал себя в неё в последний раз, до предела, до боли, и замер. Горячая пульсация прокатилась по всей длине его члена, и он излился в неё, заполняя ту самую пустоту, которую сам же создал. Он оставался внутри ещё несколько долгих секунд, тело тяжело обвисло над её спиной, дыхание было хриплым и прерывистым. Пот стекал с его лба, смешиваясь с её потом. — Божественно, — прошептал он наконец, и в его голосе звучала странная, измождённая нежность. Отстранившись, он взял со стола нож и короткими, точными движениями перерезал ленты на её запястьях и лодыжках, освобождая её из плена. Одри медленно поднялась с кушетки, пытаясь унять дрожь в теле и вернуть себе остатки самообладания, пока он молча наблюдал за каждым её движением. — Знаешь, ты всё-таки просто извращенец. С красивыми метафорами, — выдала она, немного отходя от происходящего. Он замер на мгновение, а затем рассмеялся. Настоящим, низким, бархатным смехом, который странно контрастировал с жестокостью, что ещё висела в воздухе. — Извращенец? — повторил он, и в глазах вспыхнул огонёк. — О, милая Одри. Это так… примитивно. Извращение — это отклонение от нормы. Он наклонился ближе, губы почти коснулись её уха. Дыхание было горячим. — А что есть норма? Скучные, робкие прикосновения в темноте? Робкие поцелуи и взаимные извинения? Это — трусость. Маскарад. Он выпрямился, взгляд скользнул по её телу с холодным восхищением коллекционера. — Я же… я снимаю маски. Все. До самого основания. Я показываю истинную природу вещей. Желание — это не цветочек и шёпот. Это голод. Это жажда обладания. Это боль и наслаждение, сплетённые в один тугой узел. Он провёл пальцем по её щеке, оставляя влажный след. — Мои метафоры — не украшение. Это скальпель. Ими я вскрываю душу. А то, что ты называешь “извращением”… это просто честность. Самая чистая, какая только может быть. Он отступил на шаг, лицо снова непроницаемое, профессорское. — И ты… ты не просто приняла эту честность. Ты её потребовала. “Ещё”, — сказала ты. Так кто из нас больший извращенец? — Хм… что-то в этом есть, — протянула она, приводя себя в порядок. — В этом есть всё, — поправил он мягко, но с непререкаемой уверенностью. Палец всё ещё лежал на её щеке, теперь провёл к уголку её рта, слегка надавив. — Ты просто боишься признать масштаб. Признать, что эта… жажда, что разрывает тебя изнутри, — не ошибка. Не изъян. Это твоя самая подлинная часть. Он отнял палец и медленно начал собирать одежду, каждое действие — точное, лишённое суеты, словно ритуал. — Обычный мир предлагает успокоительные в виде романтических комедий и обещаний “нормальной” жизни. Он учит стыдиться силы своего желания, прятать его, приручать. Он повернулся к ней, почти одетый, но взгляд по-прежнему голый и всевидящий. — Я предлагаю увеличительное стекло. И скальпель. Чтобы рассмотреть эту силу вблизи. Чтобы препарировать её. И, в конечном счёте… овладеть ею. — Ты чувствуешь шарики внутри? — спросил он тихо, интимно. — Они — не наказание. Они — напоминание. Что ты можешь выдержать. Что ты можешь хотеть. Даже то, что должно причинять боль. — Следующая встреча. Не раньше, чем через три дня. И не позже, чем через пять. Ты придёшь сюда сама. И шарики должны оставаться на месте. Это — условие. Он посмотрел на неё, в его взгляде промелькнуло что-то похожее на предвкушение. — А теперь… можешь идти. Попробуй прожить эти дни. Попробуй быть “нормальной”. И прислушайся… к тому, что будет.