Возрождение vol.1

Немного Арти в преддверии концерта: Cause I don’t wanna please you anymore So get out my face like what you crying for? It’s not like you care about anyone, it’s not like I care about anyone ── Artemas · Misunderstood

***

Прошло пять дней. Пять дней оглушительной тишины, в которой голос Малека Синнера продолжал звучать где-то под коркой льда в её сознании. Одри осталась после лекции. Она не спеша собрала вещи, дождавшись, пока аудитория опустеет. Сегодня она оделась так, будто собиралась на свидание, которого у неё никогда не будет: розовая шелковая блузка, мягко очерчивающая плечи, плиссированная мини-юбка и чулки, плотно облегающие длинные ноги. В волосах — шелковые банты с длинными лентами, которые касались ключиц при каждом движении. Она выглядела безупречно. Почти невинно, если бы не вызов в её глазах. Она подошла к двери его кабинета и коротко постучала. — Войдите. Голос Малека был сухим, лишенным всякой окраски. Одри вошла. Он сидел за столом, погруженный в бумаги, и лишь на мгновение поднял взгляд. Его глаза медленно скользнули по её фигуре — от бантов в волосах до туфель Мэри Джейн. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Никакого приветствия. Только безмолвное, почти клиническое изучение. Одри подошла к столу. Под его пристальным, немигающим взглядом она открыла сумочку. Пальцы слегка дрожали, но она заставила себя действовать уверенно. Она достала металлические шарики — холодные, тяжелые, хранившие в себе память о последних днях её унижения — и с тихим стуком положила их на полированное дерево стола. Прямо перед ним. Он замер на мгновение. Затем медленно, очень медленно, поднялся из-за стола. Звук его шагов по деревянному полу был тяжёлым и размеренным. — Достала, — повторил он, и в его голосе не было ни гнева, ни разочарования. Был лишь холодный, кристальный интерес. — Интересно. Самостоятельное решение. Нарушение условия. Он остановился прямо перед ней, настолько близко, что она могла почувствовать тепло его тела и запах кожи, смешанный со знакомым ароматом терпкого ветивера и дорогого табака. — Почему? — спросил он просто. Его рука поднялась, и указательный палец коснулся её нижней губы, слегка надавив. — Боль стала невыносимой? Или… страх? Страх того, что они на самом деле означали? Его палец соскользнул с губы и опустился к её горлу, не сжимая, а просто лежа там, как напоминание. — Или, может быть, ты просто хотела доказать, что всё ещё можешь что-то контролировать? Что твоё тело — всё ещё твоё? Он наклонился чуть ближе, и его дыхание коснулось её кожи. — Скажи мне правду, Одри. — Это для меня слишком, — выдохнула она. У неё не было заготовленного ответа. Одри импровизировала, пытаясь нащупать опору в этом вязком, перенасыщенном его присутствием воздухе, который, казалось, вибрировал от невысказанного напряжения. Малек лишь коротко усмехнулся. Звук был сухим, как хруст старого пергамента. — Забавно, — он наклонился к самому её лицу, обжигая холодом своих глаз. — Закрой дверь, и я покажу тебе, что такое на самом деле «слишком». Дыхание Одри на мгновение сбилось, став коротким и рваным. Она едва заметно вскинула подбородок, цепляясь за остатки своей гордости. — Что, если я не буду этого делать? — Значит, я покажу тебе это с открытой дверью, — парировал он без секундного колебания. — Если тебе так больше нравится. — Я пришла не за этим, — Одри попыталась отстраниться, но замерла, натолкнувшись на его тяжелый, немигающий взгляд, который парализовал лучше любых стен. — Как интересно… — Малек выпрямился, изучая её с абсолютным вниманием. — А за чем же? Она молчала. Тишина в комнате стала осязаемой. Одри не знала, что сказать. Она не знала, зачем на самом деле пришла. Выразить ему своё негодование? Вряд ли профессора Синнера интересовал её гнев — он питался им. Она пришла за ответами, но получила лишь новые вопросы. — Не знаю, — наконец тихо произнесла она. — Мне не нужно твоё согласие, Одри, — его голос стал низким, почти вкрадчивым. — Мы уже давно перешли эту черту. Холодок коснулся её позвоночника. Он стоял совсем близко, и Одри видела каждое мимолетное движение в его взгляде. Страх внутри неё смешивался с предательским, пульсирующим желанием — тем самым, которое она изо всех сил подавляла последние дни. — Это называется изнасилование, профессор, — Одри вложила в эти слова всю оставшуюся дистанцию, пытаясь хлестнуть его смыслом этого слова, словно надеясь, что оно сработает как пощечина и остановит то, что уже стало неизбежным. Смешок. Короткий, глухой. Раздражение вспыхнуло в его глазах так резко, что Одри невольно вздрогнула. Малек резко отвернулся. Он вернулся к своему столу и опустился в кресло, вновь обретая свою привычную, пугающую монументальность. Его взгляд снова прошелся по её шелковой блузке и лентам в волосах, но теперь в нём была лишь брезгливость. — На этой прекрасной ноте я считаю наш эксперимент законченным, — произнес он, открывая папку и больше не глядя на неё. — Проваленным, если быть точнее. Ставлю вам «отлично», Одри. Можете идти. Она замерла, не веря своим ушам. — На мои пары можете больше не приходить, — продолжил он, и звук его голоса был подобен финальному росчерку пера — тонкому, сухому и не оставляющему шанса на апелляцию. — Даже больше: я прошу вас не приходить. Не хочу, чтобы ваше лицо напоминало мне об этой… неудаче. Он сделал паузу. Одри почувствовала, как к горлу подкатывает удушливая волна, а к лицу — обжигающий, унизительный жар. Кожа под розовым шелком блузки горела, словно он ударил её наотмашь, хотя он даже не пошевелился. Ноги будто приросли к деревянному полу, став тяжелыми, чужими; она знала, что должна развернуться и уйти, но мышцы отказывались повиноваться. Больше всего на свете ей хотелось спрятаться, исчезнуть, но она заставляла себя стоять, судорожно сжимая пальцами ремешок сумки, в тщетной попытке сохранить лицо и не позволить ни единому мускулу дрогнуть под его взглядом. — Жаль… — добавил он, наконец подняв на неё глаза, полные ледяной безучастности. — Мне казалось, в вас был потенциал. Видимо, я ошибся. Ступайте.