Венок и прекрасная дева

Почему только девушки могут бросать венки в воду? И хотя обычно меня не привлекали эти девичьи забавы и ночные гадания, после которых девушки жались к стенкам от каждого скрипа и шороха, сегодня меня это завлекло. Возможно, во мне говорил хмель, который я пил весь вечер, пока они танцевали вокруг костра и вели хоровод. А может, меня гложило лишь то, что все эти прекрасные девки в исподнем совсем не распаляли меня. И ведь скрываюсь я за деревом сейчас не только чтобы полюбоваться изгибами молодых тел, так страстно этим вечером танцующих под мои песни. Днём, увидев, как девушки с деревни сели поести венки для ночного празднования, я даже позабавился их веселому виду. Ну на кой им таким заниматься? Жди себе жениха да приданое набирай. Но когда я закончил колоть дрова, и матушка уже накормила меня похлёбкой и дала время отдохнуть перед ночью Ивана Купала, вдруг мысль шустрой мышью пробежала в моей голове. Уже пора и невесту выбрать. Да вот только никто из наших мне по нраву не был. О дочери доярки, холодной строгой Джису и думать было пусто. Колкость и сила была у неё и во взгляде, и в движениях. Вышивать она не умела, зато каждый раз носила воду в дом одна. И для себя, и для соседских семей, если им было, чем отблагодарить. Мужчин в их доме не водилось, так что и колола дрова она сама, и коров с деревни пасла, когда нужно было. Только на Ивана Купала Джису расцветала по-девичьи. И хоть не танцевала пред костром, ибо движенья её все равно выходили нескладными, но венок со всеми смеялась и веселилась. А потом и венок на воду спускала, самый пышный из всех, зажмурив глаза. Хоть и было в ней что-то простое и дурманящее, я на неё и не глядел. На что мне жена, которая за меня дрова колоть будет? Спокойная, вдумчивая Чеён, что всегда сидела поодаль от своих подруг, даже когда плела венок с жёлтыми и фиолетовыми цветками. У неё всегда была нежная походка, а когда с ней говорил кто-либо из деревенских, на щеках тут же проступал румянец. И в готовке она была хороша, приносила нашей семьи ягоды клюквы за помощь с домом. Помню, как она кротко подавала мне воды, когда я с её отцом достраивали баню, и смущённо предлагала отдохнуть и отпочивать в их доме. Я сказал тогда, что дело лучше сперва закончить, а там и стемнело рано, сразу домой ушёл. Дурак был, может. А может, и не судьба моя просто. Судьбой мне кличут, конечно, Лису. Вечно весёлая, первая хоровод заводила, но и не лентяйка. Спозаранку встанет, поесть приготовит. Тоже приходила к нам, овощи меняла. Да только тата её мне не нравится. Злой всегда ходит, да и жена его вечно лицо платком закрывает. А волосы-то Лисе от матушки и передались, золотистые. Не найду если кого, Лису замуж позову. Хоть доброе дело будет, коль от папки сберегу. Но вечером, напившись мёду, захотел я ещё раз взглянуть на девок наших. Вот только, нашёл себя у дерева, сжимающим тонкий, некрасивый венок. Наскоро сделал, пока шёл. Река была спокойной, и девушки, ещё жаркие и весёлые от костра и танцев, стали мочить ноги на берегу и с вскриками убегать от холодной воды. Звонкий голос Лисы стих после шепотка Чеён: — Тише! Разбудишь всех, не сдобровать. И тут же девушки тихонько захихикали. Сейчас. Нежные рвки Чеён, грубые от работы — Джису, загорелые ладони Лисы легли на венок каждой. Рябь пошла по воде. Осторожно толкнув свой, Чеён замерла. Я закрыл глаза, чтобы не видеть, что судьба готовит им. Хоть и было это лишь девичьей игрой, сегодня мне хотелось выбрать самому. Прислонившись спиной к дереву, я услышал вдруг нахлынувший плач. Я тут же обернулся к реке, всё ещё боясь себя выдать. Чеён вскинула руки к лицу, и Лиса тут же обняла девушку. Джису похлопала их по плечу, мягко разворачивая к деревне. Чеён выбилась из рук, побежала по мягкой траве, и подруги кинулись за ней, подобрав подолы. Когда плач стих, я вышел ближе к косе. По воде плыли два цветочных венка. Один — самый пышный — доплыл уже далеко, а другой, из одуванчиков, еле держался. Я стал думать. Глупо это всё, пустая игра. Только худо сделаю невесте, которая мне любима не будет. Я ещё долго смотрел на венки, пока они плыли в даль. Нашёл ветер. Он пустил волны по стоячей воде, и цветы стало уносить в сторону. Я впервые посмотрел вниз, где-то у берега сквозь прозрачную воду на дне виднелись цветы. Жёлтые, фиолетовые... разбросанные течением. Я опустился на колени, пачкая колени в песке, и осторожно опустил свой худо-бедно сплетённый венок, кое-где почти распавшийся. К моему удивлению, он тут же поплыл, и словно только для него, ветер подстих. По мёртвой воде плыли стебли, какие-то вовсе без цветков, где-то колосья. Я вслепую набирал цветы, и теперь луна осветила мой криво собранный венок. Скорее, банный веник. Кольцо из листьев, цветков и стеблей уже достигло венка Джису. И я, стало быть, поверил, что это судьба. Как по воде прошла сначала едва заметная рябь, а потом и поднялись пузыри. Воды начала пениться, как когда матушка стирала одежду. Она будто была оскорблена таким венком. Я отпрянул, чуть не упав руками на песок. Хмель ещё держал мою голову, но тут же отпустил, когда я увидел её. Поднимающуюся из воды, темноволосую. Венок тут же цветочной короной стал на её мокрых прядях. Её белое одеяние, порванное кое-где, пристало к коже, показывая крепкий стан и аккуратные плечи. Она развернулась в воде, и я увидел лицо, краше которого не сыскать было на всём свете. Она смотрела то ли со злостью, то ли с любопытством. Но глядела прямо в глаза мне. Меня охватил жар, и захотелось прильнуть к манящим алым губам и вдыхать её запах. — Гадать пришёл? Слова прозвучали так резко, словно камень о камень ударили. Но её голос был переливами утреннего солнца на колосьях пшеницы. Он эхом прозвучал у меня где-то в груди. И вдруг всё стало неважно. Лисьи глаза сощурились. — Прекрасная дева, как тебя зовут? — Я не знал себя от пьянящей её красоты, и уже был готов кинуться ей в обьятия. — Пришёл ко мне, а сам не называешься. — Чонгук, — я едва ли услышал свой голос. И не чувствуя ног сделал шаг к воде. Она тянула меня. Манила. Зачем мне думать о других? Джису, Чеён, Лиса... Когда есть она, оскорблением была бы одна мысль о ком-то другом подле меня. Нет. Это я должен быть подле неё. У ног её моё место. — Гадание — дело женское. Тебе не ведано? — Ведано-ведано. — Я млел и терялся в словах, желая только слушать. Слушать, как с уст её лепестками ромашек слетают слова, дрожащим осиновым листом кружа и приземляясь на мои губы. — Отчего же пришёл? — она протянула руку, и я зашёл ещё на шаг, протянув свою в ответ. Как мне хотелось коснутся её! Ощутить бархат кожи, поцеловать ласковые пальцы. Словно в бреду, я ответил: — Мне уже впору невесту искать, а я не знаю, кого сердце просит. — Что же, никто не мил? Смешок скользнул с её губ, громким шумом волны окатил меня, заставив вновь подумать о... ком же? — Ты одна мне мила теперь. Никого краше тебя во век не найду. Со стороны я чувствовал, как мою одежду потянули с неведомой мне силой. Нехотя отвернувшись от любви моей жизни, я увидел лицо Чеён. Бледное, с синими губами. Туман, который я не замечал, стал сгущаться над водой. — Это я ведь люблю тебя. Не мила? Моим будешь. Когтистой рукой, она держала мои одежды и тянула всё сильнее к себе. Мне стало противно. На языке застыл вкус болота, затхлый запах застрял в носу. Я отпрянул, дёрнув со всей силы, и в руке Чеён остался кусок рубахи. По воде прошёл крик. Не громкий, но окутавший меня с головы до ног. Он слышался мне как из-под толщи воды. Я отвернулся, вновь ища глазами мою ненаглядную. Но перед глазами встал иной образ. — Что тебе до утопленицы? Разве не кличет вся деревня меня твоей? Будь моим, до гроба. Не успел я ответить Лисе, как почувствовал, как сильные руки давят на плечи. Руки дёрнулись в отчаянной попытке выплыть, ударить, схватить за плечи этот мерзкий дух и трясти, пока не отпустит. Меня тянуло в воду, на глубину. Уже Джису стояла надо мной, руками, обвитыми тиной, она держала меня. В глазах была лишь ярость. — Не мой ли венок к твоему приплыл, милый? Я сдуру вздохнул, не сумевши побороть её силу. Моргнул невпопад, и почувствовал лёгкость. Руки исчезли. Над вожой больше не было никакого тумана, ветер стих. И вот уже прекрасная русалка тянет меня ниже. Моя любовь, мой яблонный цветок, мой заморский жемчуг. Я хотел поцеловать её напоследок, чтобы навсегда быть только её. Потянулся, опуская голову всё ниже. Я еле мог её оазглядеть, но сердце само видело её губы. Я прильнул к ней душой, телом, нагим двигался в воде ближе к ней. Руки уже ласкали её шёлковые волосы и смело легли на изгиб талии. Губы мои соприкоснулись с той, что была теперь целым миром для меня. Камень. Ледяной, неподвижный. Руки вцепились. Сладкие манящие губы оказались вовсе не мягким и тёплым мёдом. Я в страхе отшатнулся от того, что смел целовать, чего смел касаться. Хладный труп, утонувшей прошлым летом девушки. Сизый и вспухший от воды, будто взошедшее тесто. Она не двигалась, валуном падая на дно. Острые когти, цараравшие моё тело, и затягивающие всё ниже. — Сам выбрал. Мой. Я хотел было потянуться наверх, обратно к берегу, хоть часть меня всё ещё отзывалась терепетом к этому прнкрасному "мой". Но руки её держали крепче цепей, и тяжелее кандалов тянули, тянули, тянули. Всё вниз, туда, где не нашли бы два тела, вцепившихся друг в друга в порыве страсти. Боги ли ниспослали тебя мне, любовь моя?