Обращаться осторожно.

Кевин — несгибаемая сталь, гнетущая, извечная борьба, которая расцветает в сердце остаточной горечью, неприятным вкусом на языке.  Кевин — самый отчаянный противник, загнанный в угол. Зверь, потерявший слишком многое, чтобы лишиться вновь приобретённого. Прячущийся в лесах и норах жалкий лис.  Кевин — трус, не смогший найти сил в чём-то непостижимо важном, лишённый и капли самодовольства, слишком слабый и беспомощный, когда дело касалось его самого.  Кевин Дэй — ошибка. Неверная цифра в идеальном коде. Отточенный до идеала бросок мяча, но выполненный самым неудачным образом. Дорогой парфюм, что выветривается спустя час.  Он — не больше картинки на билборде.  Как же внушить обратное? Идут дни, месяцы и годы.  Нет, конечно, меньше. Это огромное преувеличение, обусловленное идиотизмом нашего мозга, в особенности мозга Кевина, что обделён способностью и чувством времени.  Мы опустим тот факт, что Дэй не чувствует пробегающие минуты, просто потому, что иногда ловит себя на мысли, что всё ещё определяет время по Вороньему режиму.  Можно также закрыть глаза на прерывистое дыхание, торопливо срывающееся с его губ, когда тело крупно дрожит на постели беспомощной массой мышц, ведь... о, кажется, четыре утра. Плевать, что я должен спать. Р### всегда будил меня в это время. Плевать в придачу и на душившие ощущения липких, вездесущих рук, которые бессмысленно цеплялись за него — с силой, обычно не свойственной этому «дружескому» жесту, хлопали его по спине; толкали локтем под ребро, стоило Хозяину оказаться к ним спиной, отвлекшись на нечто более важное; сжимались на плече или предплечье, дабы в следующий миг дёрнуть достаточно резко и сильно, чтобы перед глазами мелькнули звёзды и брызнула темнота.  Кевину, в принципе, должно было плевать на свою жизнь. Потому что ему было плевать. Или он делал вид, что плевать.  Никакой разницы.  Потому что он мёртв.  *** Кевин неловко трёт шею, когда взгляд падает на Эндрю и Нила.  Они лёгкие, почти невесомые для него. Воздушные. Их присутствие не несёт ничего, даже если они не обязаны быть на его домашнем матче в новой команде. В грёбаном Нью-Йорке.  Дэй шумно сглатывает.  Нужно подняться.  Оторвать бренное тело от скамьи.  Блеснуть улыбкой.  Подмигнуть глазками.  Сделать вид, что внутри сердце стучит в правильном ритме.  Сделать вид, что я — правильный. Он не смог забить ни единого гола.  Матч они проиграли.  ***  Кевин бы солгал, сказав кому-либо, что нью-йоркские Змеи были жалкими. Они были лучше. На вопрос, лучше кого, Лисов или Воронов, он не ответил. Не смог бы.  Потому что ощущение тяжести, когда плоть режут, когда лезвие холодит, когда боль пронизывает, всё ещё слишком реальное.  Когда Нил предлагает отметить новую победу в нейтральном месте с полезной едой и десертом для Эндрю, Миньярд фыркает, но тут же пожимает плечами.  Кевин врёт, что сильно устал.  ***  Он не признаёт, что с ним что-то не так. Потому что не умеет. До сих пор не вбил в пустую голову, что это детская обыденность и простота в её самом дешёвом варианте.  Кевин готов биться головой о заклад, когда понимает, что что-то выходит за рамки устойчивого нечто. Его купол жизни, такой идеальный и непорочный, где правит только он и его устои, готов вот-вот лопнуть. Не потому что он неудачник — хотя всё возможно, — а потому что где-то вновь сломались пару шестерёнок.  Дэй не может признаться, что в этот раз касается чего-то более глубинного, чем травмы руки, ноги. Или тела в принципе. *** Разминка, тренировка, игра.  Сон, еда, экси.  Эндрю, Нил, Кев...  Стабильные вещи, не покидавшие его годами. Что-то уверенное, твёрдо стоящее на земле. Но когда тебя бьют по рукам, ты готов отпустить даже клочок, ведущий к спасению.  Кевина никто давно не бьёт. Но, он подозревает, виноват во всём этом сам.  Виноват в своей дикой озлобленности, отстранённости и неудачах.  Виноват в проигрыше Змей на последних двух матчах, виноват в произошедшей ссоре, виноват... Во многом виноват.  Он почти чувствует, как тонкий нож своим кончиком вырисовывает у него на спине, ближе к загривку, ровным строем букв одно единственное-слово.  Вина.  Кевин пьёт отчаянно много, хотя обещал прекратить. Клялся. Потому что знал — это дело неумолимо горестное и затягивающее.  Но всем нам становится легче, когда тело ощущается эфемерной оболочкой, а разум уходит за пределы тяжёлой плоти.  ***  Когда Нил аккуратно прикладывает ладонь к его виску, Кевин шипит. Джостен снисходительно улыбается. Дэй находит эту ухмылку ласковой.  Тело ещё болит, но он, конечно же, не удивлён. Хотя вспомнить весомую причину этого не способен.  Его глаза бегают по помещению торопливо, отчасти панически.  Но этот воцаряющий миг эмоций стихает, когда силуэт у окна становится достаточно чётким в слабом освещении комнаты.  Эндрю курит. Кевин не в состоянии прогнать его на балкон. Нил тянется к нему снова, и лёд, пакет с которым сжимают его пальцы, приносит лишь дрожь и отдалённое облегчение.  Бессмысленно, кажется Кевину, но протестовать он тоже не в состоянии.  — Что... Что я сделал? — Рану, очерчивающую его спину, жжёт. Он почти чувствует, как нечто прожигает на нём это весомое «вина».  — Ничего, — коротко отвечает Нил моментально, словно полностью готовый, ожидающий подобный вопрос. Конечно. Он знает Кевина получше, чем он себя сам. Иногда это раздражало. Сейчас заставило почти улыбнуться.  — Ты упал. Ударился. Отключился. — Отрывисто, намеренно медленно говорил Эндрю, будто Кевин пострадал настолько, что мозги совсем не варят. А, может быть, Миньярд просто хотел, чтобы до Дэя дошла вся серьёзность дела. Без разницы.  Лёгкое недоумение, видимо, очень очевидно отражается на его лице. Нил не упускает шанса объяснить всё предельно осторожно, словно пытаясь укротить дикого зверя. Жёсткость, присущая ему, и пронизывающее тон легкомыслие сбавляли обороты кипящей серьёзности. Впервые Кевин был готов поблагодарить его за длинный язык.  — Ты кричал чьё-то имя. Ты кого-то увидел, — Джостен мерно пропускал сквозь пальцы пряди, иногда потягивая и надавливая сильнее. Дэй был готов застонать, когда удовольствие прострелило шею резкой пульсацией. Только в этот момент он осознал, как сильно тело требовало передвижений, но уйти от шершавых, неровных пальцев не желал.  Он честно попытался что-то вспомнить.  Утро, пустое и давящее своей гнетущей тишиной, откровенно намекало, что, может быть, всё-таки стоило поговорить после мелкой ссоры. Утренней тренировки нет, потому что через пару часов грозился домашний матч с «Торнадо Кэмпбелла».  Его воспоминания торопливо бегут дальше, и перед глазами расстилается белесая пелена резких вспышек. Блядство.  Проигранный матч. Его ошибки. Излишнее возмущение на новичка, что только вышел на поле. Вина. Несколько грубых слов, повисших в машине Эндрю. Безразличие. Почти злоба. Вина. Усталость. Душ. И вот.  Он замер, покидая влажный воздух ванной комнаты. Ладони сжимали полотенце, пытаясь отжать волосы, когда периферийное зрение мажет по неизвестному... Объекту. Силуэту. Образу.  Дальше всё ещё быстрее, как выкрученный на 3Х фильм. Темнота чужих глаз, блеск застывшего в руке ножа, единица и его девчачий, трусливый вскрик.  Вероятно, он просто оступился и рухнул на пол. Ударился, возможно, о плинтус, и дело с концом.  Нил гладил его медленно и осторожно, не собираясь тревожить нескончаемый поток мыслей. Эндрю выбросил, кажется, второй, может быть, уже и третий бычок в пепельницу. Его шаги глухие, отзывающиеся от стен, застывающие где-то в груди Кевина. Он ждёт возмущений. Хлопка кожи о кожу при пощёчине. Ругани.  Эндрю впечатывается губами в его макушку и падает рядом.  Они не говорят, им попросту не нужно. Они окружают его заботой, заставляют напрочь забыть о херовом матче или делах на вечер. О гложущей вине и рисованном образе.  Они позволяют ему плакать, пока глаза не распухнут, и сыпать бессмысленными извинениями.  Он же может хотя бы раз в жизни побыть просто любимым. Возможно, Кевин Дэй — это просто Кевин. Не спасательный круг, не сбегающий трус, не кодовая ошибка.  Возможно, он хрупкая ваза с затёртой наклейкой.  «Обращаться осторожно».