Черная орхидея

      — Дамы и господа, прошу внимания. Бодрый голос распорядителя пролетел над толпой, и Гермиона опустила бокал искрящегося, затарабанив по белоснежной скатерти высокого столика. Все такое сияющее — мириады парящих лампочек и бриллиантов в гребнях причесок, тонущих во вспышках камер, слепили глаза. Теплая ладонь накрыла ее собственную и спрятала нервозность от мира, металл едва слышно звякнул о металл. Другая рука, лежащая на допустимой высоте ее оголенной спины, душила. Захотелось закатить глаза, но Гермиона лишь тепло улыбнулась веснушчатому, как и в далекой юности, лицу и прижалась чуть теснее — конечно, в рамках приличий.       — Да, благотворительный аукцион прошел бодро, и нам еще долго будет, что обсудить. Триумф чистых сердец, — издал распорядитель угодливый смешок, тут же подхваченный. — Думаю, каждый из нас в нетерпении перейти к неформальной части. Министр, окажете честь открыть торжество? Луч прожектора выхватил лицо у столика рядом. Кингсли расплылся в стандартной улыбке, а его спутница опустила бокал элегантно, приготовившись выйти на паркет.       — Безусловно. По секрету, это самое сложное в бремени моего поста. Но чего только не сделаешь ради нашего общества? Зал серебристо смеялся, пока Бруствер подмигивал и кивал для всех сразу.       — Как верно отмечено, аукцион прошел воистину блестяще, и мы знаем, чья это заслуга. Госпожа первый заместитель провела безупречную работу. — Он перевел нежный взгляд на супругу. — Элеонор, дорогая, как ты думаешь, было бы справедливо разделить честь открытия с хозяйкой вечера, не так ли? Слегка побледневшей миссис министр не оставалось ничего, кроме как похвалить уровень организации, принять благодарный салют от Гермионы, легкий поцелуй мужа на костяшках пальцев и спрятать… обиду? Облегчение? Она никогда не понимала, что на уме у этой женщины, — а может, и искать было нечего. Бесправная функция при сильном мужчине, и никому бы Гермиона не пожелала такой судьбы. Кингсли неторопливо подошел к столику четы Уизли и приглашающе протянул руку, вторя свету переместившегося прожектора. Толпа следила за этим вопиющим нарушением протокола во все свои округлившиеся глаза. Гермиона, ощущая напряженность руки на своей спине, незаметно ущипнула мужа за бедро и невозмутимо протянула:       — Если супруг мне позволит, министр.       — Ах, даже я не имею власти над таинством брака. Мистер Уизли? Не потребовалось вновь подавать сигнал, ведь Рон, кажется, наконец начал что-то понимать… или хотя бы научился делать вид. Как будто они могли отказать. Кингсли никогда не выглядел как человек, требующий разрешений.       — Наша семья благодарит за добрые слова. Рады служить обществу, — прищурившись, проговорил Рон и добавил более свойски: — Полагаюсь на Ваше слово вернуть ее в целости и сохранности, сэр, ведь мы с женой запланировали хорошо повеселиться сегодня.       — Безусловно, мистер Уизли, — приподнял уголок губ Бруствер и добавил вкрадчиво: — Надежда — мы все живем ей. Будь она проклята, Рон точно бы с удовольствием стер это выражение самодовольства, так сильно напряглась его челюсть. Гермиона же лишь подавила прилив паники и вложила ладонь. Ее когнитивного ресурса не хватило бы думать еще и об этом. А может, она просто не хотела верить, что ее благоверный действительно во всеуслышание заявил, кто будет трахать ее этой ночью, а собеседник посмел усомниться в этом. Это пахло дурно. Публичный акт присвоения от человека, с которым ее не связывало ничего, кроме борьбы за голоса избирателей и многолетней работы бок о бок, был… чертовски выбивающимся из плана. Однако все можно обратить в свою пользу, Кингсли же сам этому учил, и его уроки должны были однажды обернуться против него. Распорядитель отмер первым и махнул оркестру, нарушив гробовую тишину. Даже скрипка зазвучала как-то недоверчиво, но утонула в раскатистых ударных, вырвав зал из оцепенения. Гермиона избегала изучающих угольно-черных радужек и считала шаги, искренне надеясь не запутаться в дрожащих от напряжения ногах. И только когда пары одна за одной хлынули в центр зала, посмела вдохнуть глубже и сказать хоть что-нибудь. Но была перебита тоном, будто они действительно говорили о погоде:       — А ты никогда не думала, что прелесть брака в том, что обман становится некой необходимостью для обоих?       — Забавная тема… для беседы.       — Я часто раздумываю: почему некоторые женщины выходят замуж? И почему их мужья смиряются с этим? Кингсли бросил короткий взгляд на столики, но тут же заскользил дальше — уверенно, легко, будто был рожден для того, чтобы кружить на потеху толпе. Позвоночник простреливало мурашками, пока его ладонь лежала намного ниже допустимого, ошпаривая кожу на границе выреза на пояснице. Гермиона же начала подозревать, что он поставил себе задачу охватить каждый уголок зала, каждый дюйм паркета — лишь бы оставить след и показать, что он делает и с кем. И взгляды, взгляды — она чувствовала все, что ей никогда бы не осмелились сказать в лицо. Темный атлас, обернутый вокруг нее, вдруг показался Гермионе иллюзией, видной только ей. Она ощущала себя уязвимой до предела, но готова была принять последствия. И не была уверена, что дело лишь в том куше, что стоял на кону.       — И к каким же выводам ты пришел? — постаралась она совладать с собой и оценить варианты, ведомая обжигающей тяжестью в потайном кармане платья.       — Для них это единственная возможность стать свободной с другими мужчинами. С желанными мужчинами, — расплылся в улыбке он, привычный глубокий бас звучал так уверенно. Она не сдержала смешка, пока спутник кружил ее вокруг оси, приподняв их руки вверх. Блеск зала мелькал тошнотворным калейдоскопом, пока мир снова не обрел четкость, но будто не до конца.       — Брось, ты же несерьезно. Я всегда знала, что твоя самовлюбленность не имеет границ, но даже для тебя это перебор. И ты выбрал самое неудачное время, чтобы завести интрижку, господин министр. Седина под шляпой — бес под мантию? Хотя едва ли можно дать Брустверу столько лет, сколько он нажил. Везунчик — из тех, кому возраст только к лицу, в отличие от супруги, которая накладывала разглаживающие чары в уборной все чаще.       — Возможно. Но разве я не прав по сути?       — Может для кого-то — и да. Гермиона выразительно посмотрела на Элеонор, кружащую недалеко с Роном, вот только та была увлечена попытками завести беседу, а не испепелением взглядом высокой фигуры министра. Выглядела ли их пара так же жалко? Какая пошлость, какой скандал — завести кого-то, кто годился скорее в отпрыски, чем в партнеры. Хотя, может, в их с Кингсли случае это было… более гармонично, да и не так важно в масштабе жизни волшебника. Пришлось удалить эти мысли из головы. Чем дальше — тем хуже она выносила человека перед собой.       — Туше, — усмехнулся он, обнажив обаятельную ямочку на мужественном лице.       — Я всегда считала, что твой брак счастливый, — пожала плечами Гермиона. — Что касаемо меня… Ты же знаешь, что я всегда была хороша в правилах, а правило такое: на высоком посту может быть лишь семейный человек. Впрочем, это не твое дело.       — Посмотрим, — веско протянул Бруствер. — Ты же знаешь, что я всегда был хорош в получении желаемого. Она покачала головой. Этот сомнительный флирт ее утомил, а слепая вера в то, что кто-то видит ее, слишком ненадежна. Едва мелодия стихла, а пары поаплодировали друг другу, репортеры перехватили их двоих, наперебой щебеча об удачном кадре для первой полосы. Очередном из вереницы, тянущейся с тех времен, когда ее поставили рядом с ним в групповом портрете «Герои войны». Она помнила первый, тот самый. Помнила каждый из них, вообще-то, а нынче замахнулась на предательство. Затворы закрылись, уступая места прытким перьям, и Гермиона решилась, ведь удачнее момента не будет. Пульс заколотил где-то в висках. Она репетировала это. Взмах — и отпирающий плоский амулет на манер магловских ключ-карт вернется к хозяину, подменив подделку, будто и не пропадал вместе с Гермионой на время особо ожесточенных торгов аукциона. Она была осторожна, незаметна и даже предусмотрительно обезвредила Конфундусом дежурного аврора. Все получится. Зал замер, пока она доставала палочку, отсчитывая удары сердца. Вдох. Взмах.       — Итак, ты просто хочешь скрыть следы своей маленькой шпионской игры или все же так долго собираешься с духом для чего-то… гм, поинтереснее? — шепнул ей Бруствер, тут же невозмутимо продолжив давать комментарии. Ее руку с силой опустили, камешек без поддержки заклятия левитации покатился по полу. Сердце рухнуло вниз, кровь отлила от лица похлеще, чем у Элеонор, и Гермиона не выдержала — взглянула вверх, не замечая обращенных к ней вопросов. Он знал. Позволил. И наверняка упивался тем, что оказался прав. Журналисты испарились, и наконец она вновь оказалась наедине с его взглядом. Ничего обаятельного. Ее расчленили на части жестокой расчетливостью, и ошметки разлетались по всему залу. Так она это ощущала — всего секунду, пока лицо напротив вновь не натянуло вежливую беззаботность.       — Думаю, твой муж позволит мне украсть тебя еще на один танец, хоть ты и не самая умелая партнерша. Но все можно наверстать. Гермиона инстинктивно опустилась за предметом, но он дернул ее вверх и положил руку на свой локоть.       — Оставь. Мне изготовят новый. Кингсли говорил учительски, со снисходительной заботой, будто она снова юная и переполненная надеждами сотрудница аппарата, едва сошедшая со школьной скамьи, а он — самый молодой и прогрессивный министр за две сотни лет, энергично поднимающий общество из руин. Жаль, что этих людей давно не существовало. Безвольной куклой ее потянули за собой, и убранство бала поплыло сильнее. Ей вдруг захотелось заснуть и проспать наконец все то время, что она отдала ему.       — Твоя беда в том, что ты всегда пытаешься перехватить инициативу, а это вовсе не нужно, — продолжил он, крепко сжав под новую мелодию. — И быть ведомой тогда, когда это требуется — тоже навык, который ты никак не хочешь обрести. Хотя сейчас… я вижу некий прогресс. Приятное чувство, не так ли?       — Зачем ты это делаешь? Все это, — просипела Гермиона.       — Потому что могу. В этом была правда. Она сглотнула, дыхание сбилось. Бруствер наклонил ее в танце, и, когда она вернулась в вертикальное положение, ощутила невероятное облегчение, что он не дал ей рухнуть вниз.       — Итак, ты хотела влезть куда-то, куда тебе не хватает уровня допуска. Нашла, что хотела?       — Я не попала внутрь. Доступ закрыт. Этого оказалось… недостаточно. Он склонил голову, оценивая ее лицо и разочарование в тоне на предмет лжи. Не нашел бы. Гермиона путалась в сигналах тела, пока кипучий адреналин перемешивал все в ее разуме, но единственное, чего она желала сейчас — чтобы танец не кончался никогда, потому что стоит инструментам стихнуть, как наступят последствия. Да, сегодня не ее день. Глупый план, рожденный в отчаянии.       — Любопытно, никогда не доводилось видеть в действии. И зачем же, позволь узнать? Гермиона промолчала, отстраняясь, но стоило проскользнуть новому па — как расстояние между ними стало еще меньше.       — Давным-давно мы договорились быть честными друг с другом. Жаль, что ты не держишь своих обещаний, — вздохнул Кингсли, и она прищурилась, высоко подняв голову.       — Ты засиделся. Навык, которого не хватает тебе, — вовремя уйти. Система больше не нуждается в спасителе, а ты слишком привык быть тем, чье слово весит больше прочих, — выдавила Гермиона. Пальцы на ее пояснице впились требовательно, с силой, наверняка оставив беловатые следы. По его лицу пробежала тень.       — Если тебе хочется найти рычаг, ты начала не с того. И я даже готов сам дать тебе его, если ты, конечно, поймешь, как им распорядиться. Бруствер приблизился к ее уху, перекинув локоны за плечо. Толпа вокруг — не больше чем статисты, а их обжигающее внимание будто по команде перестало цепляться за них. Гермиона положила руку на его плечо, и сама не знала, что хотела сделать. Да, правила она знала. Одно из них гласило: если что-то идет в руки слишком легко, и ты не понимаешь, почему — значит, играешь не ты, а тобой.       — А теперь тебе пора к мужу. Он наверняка заскучал без твоей компании.       — Ты уже достаточно унизил его сегодня.       — Мне жаль беднягу, потому что его собственная жена не понимает, что главный человек, унижающий его, — она сама. Эта мысль взорвалась в ее сознании волной протеста, который был слишком громким, чтобы заглушить сомнение. Гермиона с усилием сделала шаг назад, очнувшись, но тело никак не хотело покидать центр гравитации. Запечатлев долгий поцелуй на ее руке, министр растворился в шорохе и блеске, и она поспешила на воздух. Жадно глотнув драгоценного кислорода, она вернулась с прямой спиной, будто так и надо, и вечер тек дальше, предвкушая пересуды за закрытыми дверьми. Ее же дома ждало дребезжание тарелок, выдернутых из дремоты некрасивой ссорой.       — Ты даже не пытаешься, — покачал головой Рон, впиваясь в косяк двери спальни, как в последнюю опору. — Даже не хочешь.       — Мне нужно поработать. Спокойной ночи, — привычно обронила Гермиона и, едва скрывшись за поворотом, ведущим в кабинет, облегченно выдохнула. Ей требовалось убежище в собственном доме. Когда она задремала, подобрав ноги в любимом кресле, в окно постучался изумительной красоты филин. Птица опустила на подоконник сверток и растворилась в ночи. Никаких опознавательных меток, но Гермиона сжала кулаки и разорвала бумагу. Изящный цветок, погруженный в стазис, наполнил комнату ароматами, черные с фиолетовым края слегка мерцали магией. Гермиона пропустила между пальцев другой предмет — бархатный плащ цвета ночи, поглощающий свет без остатка. Идеальная пара для сегодняшнего наряда. И, наконец, позолоченная по краям карточка с адресом и датой нырнула в ладонь, позади — надпись до боли знакомым почерком:

«Иногда лучший способ обрести власть — отдать ее. Выбери маску сама. Не все имеют такую возможность».

Может, в этом и был смысл? Считает, что может найти ее где угодно и вторгнуться без приглашения, диктуя даже обрамление. Не приказ — ловушка. Потому что он знает: она не сможет не выбрать. Азарт всегда приятнее обороны и тем более — проигрыша. Гермиона даже не замечала, как улыбалась, пока отдавала эльфу приказ поставить цветок в вазу и принести свежую газету сразу же, как придет почта.

***

То ли дни, то ли столетия прошли, прежде чем зеленое пламя выплюнуло ее в просторный холл со стерильно вылизанной обстановкой. Но Гермиона ощущала что-то вроде… досады, пока шагала по идеально подобранному мрамору и оглядывала утонченные букетные композиции, подбитые тяжелыми портьерами.       — Приветствую, — поклонился привратник и выжидающе уставился из-под золотой маски во все лицо.       — Добрый вечер. Я по приглашению, — начала Гермиона и протянула карточку, почти не узнавая собственного голоса. Мужчина мазнул по картону, кольцу на ее пальце, закладывая руки за спиной бесстрастно.       — Должно быть, Вы впервые здесь, мадам. Необходимо назвать пароль. — Заминка заставила его напрячься. — Иначе я буду вынужден попросить Вас немедленно удалиться. На карточке не было ничего подобного, и Гермиона заметила бы даже мельчайшую надпись — так часто крутила ее в ожидании действа. Как глупо. Так привычно во всем, что касалось него. Но попробовала, методом исключения:       — Черная орхидея.       — Верно, мадам. Однако, на будущее, мы предпочитаем латынь. Прошу, следуйте за мной. Убежденности в том, что еще раз придет сюда, у нее явно не было, но ей всегда было приятно разгадывать головоломки. Привратник повел по коридорам, и чем ближе они были к цели — тем отчетливее до слуха доносился путаный шум.       — Есть четыре касты. Рекомендую понаблюдать за своей, и Вам будет комфортнее.       — Что они обозначают? И как выбрать свою?       — О, за Вас уже выбрали, мадам, — уклончиво проговорил спутник. — Но помните, что войдя внутрь, Вы принимаете существующий порядок. Закружилась голова, как только перед ней открылись двойные двери. Привратник исчез, оставив ее наедине с сенсорной перегрузкой… и последствиями неуемного любопытства. Повсюду били барабаны, скрытые от глаз, погружая в транс их — десятки, сотни плащей: черных и фиолетовых, тесно стоящих вкруг под массивными люстрами, отбрасывающими тяжелые тени. Шуты, короли, дамы и уродцы — безликая толпа, спрятанная за венецианскими масками. Гермиона шагнула вперед, и «фиолетовые» тут же расступились, освобождая место, тогда как «черные» будто только и ждали, когда она встанет рядом. Так естественно, без вопросов. Словно давний друг вернулся домой. Ее взору открылось то, чем они так упивались: десятки обнаженных пар, слившихся в причудливое многорукое создание на каменных плитах. Волшебник в белом одеянии читал над ними заклинания, и одни кричали, взрываясь в экстазе, пока другие лишь ускоряли темп, обладая своими партнерами в самых замысловатых позах — и не только по двое. Явно были принимающие — вне зависимости от пола — и те, кому сегодня оказана честь показать умения. Сердце забыло, что ему положено биться ровно. Мучительная волна нарастала в венах с каждым стоном, что доносился до ее слуха, с каждым скольжением чужой кожи о кожу. И Гермиона не могла отвернуться, чуть-чуть ненавидя себя за это. Ее пригласили на чертову оргию. Еще один аукцион. Витрина. Лишь тоненький голосок разума заставил ее вспомнить, зачем она здесь, но ей не пришлось бы угадывать того, кто ее позвал. Во главе на массивном золоченом троне, закутанный в белый, расшитый золотом шелк и маску солнца, сидел Кингсли. Она точно знала. Подле него на коленях сидел «черный» и что-то судорожно бормотал в складки подола. Кажется, даже плакал, но он потерял внимание того, кого так страстно умолял. Угольно-черные глаза были прикованы к ней, безошибочно вычислив ее в толпе. Но вот странно — ее не смущали ни терпкий запах соития, ни окружающие, не скрываясь ласкавшие себя под плащами, тихо постанывая, или уводившие кого-то из «обнаженных» по лестнице в другом конце зала. Ее взбесило, что он решил за нее, явно считая, что оказал ей чертову честь, не отправив ее в группу… неофитов на полу или «фиолетовых», подающих напитки «черным». Мол, высшая из доступных категорий, гордись. И Гермиона могла оказать ответную любезность, наравне с той, что породила волну слухов по всему Министерству. Достав палочку, она незатейливым заклинанием изменила свой цвет, пока смелость не выкипела. Белизна засияла, запустив цепочку удивленных «ах» и перешептываний. Заклинатель остановился, и лишь тяжелое дыхание «обнаженных» делало зал живым. Кингсли медленно поднялся, но не двинулся с места, лишь подал знак и надоевшего просителя куда-то увели двое крепких мужчин в костюмах. Так обыденно. Еще проще, чем при свете дня. И ждал, даже с любопытством, как она поступит дальше. Гермиона вдоволь насмотрелась на установленную здесь процедуру. Она подошла к нему и взяла за руку, а после — склонилась ближе, запечатлев касание своей маски об его в районе губ. Искусственный поцелуй, где вместо любви — иерархия и папье-маше. Не оставляя пространства для сомнений, она потянула на себя — и слава Мерлину, — Бруствер потянулся следом. Гермиона старалась не замечать, что каждый из присутствующих повернулся в их сторону. Но что-то же должно отличаться, верно? Иначе бы разделение было не таким явным. Может, инстинкт самосохранения притупляла та дрянь, которой они окуривали помещение, заставляя его слегка плыть.       — Вы же это имели ввиду, министр? — тихо произнесла она. Он склонился и опалил мочку жаром:       — Попробуй. Гермиона выпрямилась и обвела взглядом зал.       — Potestas data non est amissa. Вернитесь к своим делам. И, не дождавшись реакции, зашагала к лестнице. Новый коридор, и они наконец остались одни. На этом ее решимость закончилась, ведь все вокруг — чужая территория.       — Знаешь, чего тебе не занимать — ты всегда умела удивлять, — произнес Кингсли. — Впечатлен. Вот что действительно не забудут. Гермиона отпрыгнула в сторону, расцепляя контакт, и заходила кругами.       — Куда ты меня приволок?       — Ты сама пришла. Я всего лишь открыл дверь.       — Должно быть, ты действительно в это веришь, — она перевела взгляд на него. — Идиотская маска. Он усмехнулся, и Гермиона продолжила:       — Объясни… все это. Что это за маскарад? И эти люди…       — Нет, так не пойдет, — отрезал Бруствер, сложив руки за спиной. — Ты можешь играть в равноправие там, среди них, но это не меняет смысла происходящего.       — Чего же ты хочешь от меня? — воскликнула Гермиона, горло сдавило. — Мерлина ради, не говори, что все эти годы просто мечтал переспать и вот наконец нашел повод. Мне бы работалось проще, если бы мы сделали это раньше. Честное слово…       — Мне нравится, как ты кусаешься, но непослушных питомцев, не умеющих распоряжаться свободой, сажают на поводок, — жестче сказал он, не меняя положение тела никак, но по ее лопаткам побежал холод. Она внутренне подобралась и сосредоточилась на своей задаче: больше воспоминаний, а значит, надо дать ему желаемое. Гермиона вернулась и вновь обхватила его ладонь, прижав ее к своей груди.       — Слышишь, как бьется? Покажи мне. Я лишь хочу понять. Я… я растеряна, понимаешь? Паникую, черт. Ненавижу это, и сейчас мне не на кого опереться кроме тебя. Несколько долгих мгновений Кингсли искал что-то в ней, прежде чем покровительственно положить руку на ее спину и повести дальше. Они заходили в разные комнаты, и многие вещи Гермиона увидела впервые. Неторопливые разговоры вполголоса о делах, когда на беседующих не было ничего, кроме уверенности в собственном статусе и масок. Изощренные ласки далеко за гранью, и за ними наблюдали скучающе. Воздушные полотна, на которых в неге кружились изящные акробатки. Реки вина и горы явств — все, что душа пожелает. Логову необязательно выглядеть порочным. Все здесь было безупречным. Люди, заявляющие права на других — мягче и жестче, и ни в чем здесь не было отказа. Они понимали, зачем здесь. И Гермиона тоже начала их понимать: каждый мечтал оказаться на месте того, кто выше, и многим готов был пожертвовать — особенно, своим телом. Везунчики даже получали ответное удовольствие, но смысл был явно не в этом. Похоть — лишь валюта. Настоящий наркотик — возможность влиять и примитивный способ доминировать, когда все предохранители сорваны. В новой комнате — пустой, явно отведенной для него одного — Гермиона сжала пальцами полированную столешницу. Стоя на пороге чего-то важного.       — И что же ты увидела? — спросил Кингсли, пробегаясь тыльной стороной ладони по ее плечу. Мягкая, обманчивая нежность.       — У меня лишь один вопрос. Кто властвует над тобой? Должно же быть что-то… или кто-то еще выше.       — Амбициозно. Одобряю. Пальцы, блестевшие перстнями, двинулись и зацепили первую пуговку ее плаща. Не встретив сопротивления, петелька дрогнула, обнажив кусочек кожи, и Бруствер огладил ее.       — И все же? — уточнила Гермиона, стремясь совладать с дыханием, но из рук вон плохо. Грудь вздымалась все чаще, выдавая хозяйку без остатка.       — Не все сразу. Она прикрыла глаза, ощущая лишь одно — всепоглощающее чувство причастности. Что-то, всегда зияющий пустотой, наконец явило себя и встало на место. И требовало быть наполненной прямо сейчас. С ним.       — Я хотела… я сначала подумала, что смогу предъявить свои воспоминания. Увидела в этом шанс.       — И кому же? — насмешливо раздалось у ее шеи, и плащ упал на пол, оставив ее оголенной как никогда. — Интересный выбор. Подразумевается, что всегда есть что-то, что тоже можно снять.       — Я выбрала так. Ах. — Гермиона судорожно выдохнула, ощутив скользящее прикосновение по позвоночнику. — Отвечая на вопрос. Пресса, Аврорат… кому угодно. Но это бессмысленно.       — Верно. Кого ты узнала? Задрожав, она подставила шею для поцелуев. Кингсли сжимал полушария ее груди, пропуская соски между пальцами, сильно втягивал кожу и зализывал места укусов, покрывая ее тело своими отметинами. И Гермиона хотела, чтобы они появились.       — Всех. Вы все выдаете себя. Походка, интонации, манеры, родинки. Вы даже не пытаетесь прятаться за этими нелепыми масками, а лишь успокаиваете совесть.       — Я бы назвал это страстью к церемониальному символизму. Вы? Мы, — уточнил Кингсли, проводя ребром ладони по ее животу.       — Круговая порука. Вы… мы… вы всегда будете покрывать друг друга. Все это… да, — всхлипнула она, прижимаясь ягодицами к его бедрам, когда он запустил руку между ее ног. — Все это придумал кто-то очень умный.       — Польщен. Откинув голову на его плечо, Гермиона закусила стон и вцепилась в его предплечье, направляя, повышая интенсивность. Его руки были повсюду, но он не торопился, будто смаковал момент, которого так ждал.       — Почему я не знала об этом… раньше? Это бы… многое изменило.       — Например, что?       — Мне не потребовалось бы… делать многие вещи. Сиди в своем чертовом кресле, мне нет до него дела… пока что. Да! Он резко развернул ее лицом к себе и сжал скулы, направляя взгляд на себя. Гермиона смогла лишь осесть на стол. Гул в ушах вторил звукам барабанов, и тяжелый интерьер комнаты поглощал ее окончательно. Все глубже и глубже в кроличью нору.       — О чем ты говоришь? — спросил Кингсли, опуская руку и требовательно сжимая ее шею. Надо же, чего-то не знал. Наверняка очень болезненно для кого-то вроде него.       — И если это то, чего ты действительно хочешь, — упрямо продолжила свое Гермиона, опуская ладонь на лучи из папье-маше, — я… Без этой дурацкой штуки. Без этого вульгарного смысла. Все, о чем я прошу. Бруствер, помедлив, скинул ее, явив ей беспокойно нахмуренные брови и шоколадную кожу, мерцающую в свете ламп. Она последовала за ним, и иллюзия рассыпалась, уступив место реальности, к которой Гермиона не была готова.       — И все же? — напомнил он, усилив хватку, но погладил большим пальцем ее губы.       — Не все сразу, — симметрично улыбнулась Гермиона и расстегнула пуговку у его шеи.       — Хорошо. Я во всем разберусь, — Кингсли помог более ловкими и быстрыми движениями, глядя ей в глаза. Она поверила. Когда к куче белого шелка присоединилась вторая, осмелилась опустить взгляд. Он тоже выбрал так. Протянула руку. Провела по груди, черной густой полоске волос на животе и обхватила член, обласкав головку. Он распустил ее волосы, пропустил локоны между пальцами. Было приятно исследовать его, пока он исследовал ее. Вот только все, что было для нее осторожным и новым, для него — как будто само собой разумеющимся. Находиться под таким взглядом — полным уверенности в праве обладать ей — было лучшим чувством, которое она испытывала. Надо же. Все это время она желала лишь одного: наконец быть пойманной за руку. Может, от того и планы были такие глупые, детские, просто напрашивающиеся: «Я больше не могу, молю, сделай что-нибудь с этим». Гермиона надавила сильнее и ускорила темп, и только тогда вдруг подумала, каково будет ощутить его внутри. Наверняка первое время толщина будет вызывать… трудности. Еще и руки будут уставать. И она готова поставить последний кнат — челюсти тоже придется несладко. Господин министр явно из тех, кто любит ставить женщин на колени. Ее тело сладко отозвалось от картинок, в животе запекло сильнее. Захотелось рассмеяться от того, как легко стало, осознав, чем на самом деле, была неприязнь, годами копившаяся в ней.       — Есть некоторые вещи, которые мне нравятся. Нужно запомнить, временами — потерпеть.       — Я подумаю, когда ты напишешь список, — лукаво улыбнулась она и на вопросительно приподнятые брови сказала: — Брось. В твоем мире согласие — часть игры, но согласие должно быть осознанным, иначе какой в нем прок? За покладистостью можешь сходить к жене. Он толкнул ее на стол, и Гермиона обхватила его ногами, притягивая к себе. Кингсли пробежался пальцами по ее коже, сжимая и помечая все, до чего мог дотянуться. Его сила притягивала.       — Посмотрим. И ты не будешь спать со своим мужем или с кем-то другим. Я не терплю неверности.       — Не могу поверить, что ты это сказал, — расхохоталась она. — Учитывая то, что развестись ни ты, ни я не можем.       — Измена начинается не в момент, когда тебя трахает другой, моя милая, а тогда, когда ты ощущаешь облегчение вместо вины, когда твой муж уходит в другую комнату. Остальное — вопрос времени, — и сейчас даже этот тон, вечно раздражавший ее, вдруг стал ощущаться иначе.       — И, конечно же, я не могу требовать того же в ответ.       — Не можешь, — одобрив понятливость, кивнул он. — Но только от тебя зависит, насколько мне необходимо будет… иное участие. Даже сильно захотев, она бы не увидела в его лице стыда или раскаяния. Но ей же и не это было нужно, верно? Она подумала о бедной Элеонор Бруствер, томящейся в семейном поместье с горячим ужином наготове, и решила, что ее интерес к Рону можно и поддержать. Забавно выйдет. Гермиона наблюдала, как он ласкает пальцы ее правой руки, оставляя влажные следы. И едва внимание перешло к безымянному, с него легко, будто давно готовое к этому моменту, соскользнуло то, что она когда считала реликвией. Золото стукнуло об пол не громче шороха за окном. Гермиона растерянно вздохнула, но твердая непоколебимость напротив убедила не задавать вопросы. Груз рухнувшей ответственности гремел громче. Министр часто говорил: «Люди часто думают, что им нужна власть, но на деле им нужна лишь структура, которая объяснит, зачем они существуют». Она понимала это сейчас как никогда.       — Оно же все равно вернется, — шепотом, быстро-быстро проговорила Гермиона.       — Так нужно, да. Но ты не захочешь.       — Ты следил за мной?       — Я же сказал, что мне нравятся некоторые вещи. И что-то придется потерпеть. Это требовало обдумывания. Она сделала мысленную пометку, но все это вылетело из головы, когда он набрал смазку и приставил головку ко входу.       — Тебе больше не придется решать что-либо самой. Все, что попросишь, будет твоим. Но подумай, готова ли ты заплатить за это свою цену.       — Бастарды? Всякое бывает, — Гермиона обвила его шею, и Бруствер изогнул бровь.       — Не представляю, как ты это объяснишь, но я не буду против. Расслабься и вдохни поглубже. Она послушалась. Не хватало лишь одного.       — Ты такая мягкая, если захочешь. — Он задумался. — Просто маленький, глупый… львенок.       — Поцелуй меня. Пожалуйста. Его губы жестко обрушились на нее, заглушив тихий вскрик, когда он наконец стал ее частью. Но в его глазах, за мгновение до мелькнуло что-то… что убедило ее: Кингсли может придумывать миллионы правил и убеждать себя в их необходимости, но больше всего он хочет, чтобы их нарушал кто-то вроде нее. Даже если никогда себе в этом не признается. А Элеонор точно никогда его не любила — или хотя бы не научилась делать вид, и в том ее ошибка. Нежелание делиться эмоциональной привязанностью — вот, что им движет, и чего он не может обрести здесь, под плащами и бархатом. Невозможно переиграть его на его поле, в чем пришлось убедиться, но на личном фронте… Да, вот его ахиллесова пята. Ведь Гермиона точно знала, каково это — любить и как можно показать свою любовь, подсаживая на нее, как на самый сильный наркотик. И это действительно может стать его концом — когда-нибудь потом, когда ей это понадобится. Гермиона не могла сдержать криков удовольствия, прямо как те люди на каменных плитах. Но где еще можно позволить себе все, чего не позволишь с рассветом? И разве хоть кого-то по ту сторону удивило бы, что отныне на позолоченном троне будут наблюдать двое? Им все показали еще тогда, когда его властная рука впервые легла на ее хрупкое тело. Может, это было лишь грезами, которые она сама себе придумала, но этот сон был слишком прекрасен, чтобы от него отказаться.