Кровь, пот и слезы

— …хватит.  Бейбарсов смотрит на неё снизу вверх, лежа на влажных простынях, а пальцы продолжают поглаживать внешнюю поверхность её бедер.  Он и не планирует спорить, судя по всему.  Вся эта ситуация его не просто забавляет, он смакует каждую секунду. Гроттер очень хочется его придушить.   Старые привычки сложно отпустить, он видимо опять подзеркаливает и хищно улыбается, пытаясь перенести ее вес обратно, но не может, потому что Танины ноги — один сплошной мускул — впечатывают его в матрас.  — Я сказала, нет.  Бейбарсов закатывает глаза.   — Почему? Таня аж задыхается в изумлении.  — Да потому что! Хватит! Мы не… — Что? — у Глеба вдруг очень усталый тон, на контрасте с ним же минутой раньше, — У Света и тут есть регламенты? — он поцеловал её свежий синяк рядом с тазовой костяшкой. Соловей с утра постарался.  Таня вспыхнула и отвела взгляд, чтобы не проиграть вот так, почти всухую. Мышцы бедер сжимаются ещё сильнее — как назло вспоминается, как однажды он прикусил их зубами. — Таня, — тянет этот черт еще мягче, уже с хрипотцой, потому что воздуха ему и вправду остается немного, — Ты же сама хочешь. Что происходит? Танина рука оказывается в его собственной, она хочет удрать куда-нибудь очень далеко.  — Скоро Пипа и Склеп вернутся.  — Ещё целый час. — А прибраться?  — Я заклинанием сделаю. — Лигул, у тебя все всегда так просто…  — Потому что нет тут ничего сложного. Таня отвернулась в досаде. Слова саднили ей горло, пока сердце и кожа говорили другое, и все были правы, и опять это все Танина вина.  Она никогда ещё не была так счастлива, и при этом все больше погружалась в сумрак. Это так же просто, как лечь спать и закрыть глаза… Глеб выдернул её обратно ещё одним своим клеймящим поцелуем, но на этот раз болезненным.  Таня зашипела и схватила его за волосы, и те полностью намотались ей на руку.  — Что ты себе позволяешь?!  — А в чем себе опять отказываешь ты? Опять отказываешь и прячешь от НАС? Бейбарсов, все еще под ней, в этой удивительно (упоительно) уязвимой, почти женской позе, казалось сам сейчас взорвется от ярости.  Но совсем не из-за его положения.  А по причинам, с которыми у Тани не хватает сил сейчас встретиться лицом к лицу.  А встать и уйти было бы слишком низко и недостойно, хотя и мучать его тоже.  У нее начало печь глаза, она отпустила его и поспешила вытереть их рукой.  Глеб вдруг снова обмяк, в глазах одно участие.  — Таня, ну что… — Так вообще можно?  Он замер.  — Что именно? — Да все это. Ты, я, твои чувства и ваш Кодекс.    Из ветоши и пороха недосказанного, между ними наконец собралась бомба.  —  Ты вообще в состоянии дать согласие на все это? С этой «невозможностью разлюбить»? Лигул… Он оторопело смотрит на неё, пока она храбрилась ко всему.  Ссорам, упрекам, хлопанию дверьми. Мобилизации школы, если так случился. Вместо этого, последовал лишь спокойный ответ.  — Боюсь, ты меня не так поняла.   На этот раз уже Таня уставилась на него в недоумении. — Глеб…мффммм!!!! Он как-то излишне проворно выпутался из-под ее ног, и впечатался в губы поцелуем. Знакомая бархатная чернота нахлынула, и потащила её от Тибидохских берегов в пучину.  — Малышка, я люблю тебя, но ты опять слишком много думаешь.   Ооооххх, теперь он ее окончательно выбесил. И Таня бы оттаскала наглеца за ухо, но Глеб уже прокладывал себе дорожку поцелуями вниз, вниз… — Я и вправду не смогу тебя разлюбить. Даже если бы захотел. И я не знаю, сколько в этом того изначального чувства, а сколько некромагии.  Таня не могла на него смотреть, не могла дышать, не могла...  — Однако, позволь мне рассказать о твоих плюсах такого положения. У него такой злой рот, и такие нежные руки, Таня закусывает палец чтобы не застонать в голос.  — Ты ничего не сможешь с этим поделать. Я хочу в тебе всё. Всегда.  Пот, кровь, слезы, всё, что ты решишь мне дать.  Что-то в Тане в этот момент окончательно растаяло и растеклось, как мороженное в жаркий день.  Чем Глеб тут же воспользовался, опрокинув ее обратно на простыни. Его немного понесло, а она все ещё слишком чувствительна после предыдущего, и все было бы кончено для неё, не замри Глеб у её пупка, будто сам не в состоянии справиться со своими чувствами.  — А теперь, дорогая, ты можешь уже сесть обратно мне на лицо?  …. Вдох, выдох, Гроттер.  Думай о зельеварении.   — Дай…дай мне хотя бы в душ сходить! У меня тренировка была!.. — Не волнуйся об этом. </i> Он посмотрел на Таню так, что она реально чуть не спустила тормоза. У нее вырвался нервный смешок.  — Ты реально хочешь пару раз умереть подо мной от удушья? — спросила она жестко, с усмешкой, — Валяй. И тут же пожалела, потому что вместо глаз у него осталось лишь два жадных омута.  Уверенные руки подтягивают её за задницу вперед, сколько ей позволяет растяжка, и все это вдруг кажется таким новым, будто и не было последнего года. Таню бьет мелкая дрожь. Жарко так, что непонятно, как ещё простыни не загорелись.  — Ты там скоро? Сколько можно жда- Злое шипение быстро переходит в протяжный стон.  Таня душит как может подступающий вскрик, несмотря на изнеможение после тренировки с утра, несмотря на то что они еле отлипли друг от друга полчаса назад.  Нечто вселяется в Глеба, какой-то озабоченный демон которому и недели мало насытиться, может, это из-за радостного завершения их маленького спора, тьма его знает, но Таня не возражает.  Ох как не возражает. Как-то раз у неё уже вырывалось в порыве страсти, НАСКОЛЬКО она любит его рот, но сейчас он видимо решил побить собственные рекорды и освежить ей память, ПОЧЕМУ.  И все это пока его собственные руки делают с ней что хотят, а она только и может что держаться за изголовье, за его волосы, за что угодно, потому он кажется разделается с ней за минуту, словно они пятнадцатилетки, Тьма… Когда он и вправду разделывается с ней за минуту, как с пятнадцатилеткой, Таню можно услышать на Исчезающем Этаже. Это и вправду чертовски хороший рот, думает она, прежде чем все повторяется и множится на само себя, потому что подлец подключает свой Некромагический Поцелуй самым нецелевым способом, и делает это так, будто это его Лигулова работа.  И может быть, говорит Тане её неработающий мозг, это и правда его призвание? Учитывая что ей, Тане Леопольдовне, судьбой предначертано сражаться с Тьмой мира. Вот, смотрите, сражается, любой другой уже лежал бы со свернутой шеей. Не спрашивайте только, кто берет вверх, ибо Бейбарсов лишь насаживает её на себя глубже и пожирает, словно голодал веками, и Таня это лучшее, что у него было, и ему никогда не будет достаточно.  После следующего раза, взрыва стали и бетона у Тани отшибает возможность говорить. Возможность мыслить и держаться в вертикальном положении. И все же, все это так интересно, его увещевания столь убедительны, что вернуть её на сторону живых оказывается удивительно просто.  Ее всю трясет, она не может делать ничего кроме как стонать и раздирать простынь дальше, держаться хоть за что-нибудь, в этом урагане под названием Глеб Бейбарсов. Она сжимает его ещё сильнее, беззвучно молясь всему что её услышит, пусть он не останавливается, или она умрет. Все накаляется добела, и точно имеет корни в списке Ста Запрещенных Заклинаний, ибо не может добропорядочный человек делать такое одним только ртом и пальцами, и Таню снова сносит за горизонт со звуком, который она будет отрицать до конца своей жизни под Громусом.  У её плывет голова от жара, от запаха, она пьяна. Мокро везде, и ей все сложнее не слететь с него и не угодить виском о прикроватную тумбочку. Ноют ноги, губы искусаны в кровь, каждая частичка тела орет: ХВАТИТ!!! Глеб, Глеб, Глеб, она окружена им, его руками и запахом пока он методично выскабливает её досуха.  Нет больше ни крови, ни пота, ни слез. Ничего, чем они могли бы обменяться.  Она дрейфует где-то на стратосфере, когда знакомые губы целуют её уже сверху, делясь её собственным вкусом, Глеб наколдовывает стопку полотенец, чтобы хоть как-то привести всё порядок.  Ему физически сложно держать руки прочь от неё, и Таня уже подумывает о применении Гломуса… Как вдруг Пипа и Гробыня наконец дергают дверь и начинают переполох.  — Лигул. Вот бы их опять… — проговорил Глеб, вертя тросточку, и прыснул, увидев Танино убийственное выражение.  Его проперло на милую агрессию, и он чмокает её в нос.  — Молчу-молчу.  Он магически приводит простыни в порядок, к его вящему извращенному сожалению, и укутывает Таню до макушки.  Она сама хватает его за горловину испорченной уже донельзя футболки и целует на прощание.  Лигул, путь уйдет уже, пока она снова на него не набросилась.  — Я теперь эту майку тоже снимать не буду. — скалится он, как кот после сметаны.  — Я тебя в постели Ванькой назову. — пригрозила Таня, глядя как он позеленел в один миг, — Футболку сжечь. И чтобы три дня тебя не видно было.  Дверь уже почти открылась. Бейбарсов ловил ртом воздух, возмущенный и желающий оставить последнее слово, но Танька уже отключилась.

***

— ….ну вот я и говорю им, Пипенция, хватит голову мучать! Для этого созданы девушки, чтоб на своей всякие побрякушки вешать, а им, мужланам делать мозги! Наследница трона Дракулы согласно закивала, уплетая последнюю пачку диетических чипсов со вкусом крабовых палочек. Их диетический эффект усиливался лысегорским порошком, который ей недавно прислала мамуля и на котором сейчас сидело половина Рублевки. Калории поглощаешь только на одну десятую от съеденного. Никто пока не вчитался в мелкий шрифт на обороте, гласивший что и аппетит увеличивается вдесятеро.  Неутоленная душевная потребность в ней требовала совершения какой нибудь пакости. И как назло, мерзкая Гроттерша так и продолжала дрыхнуть под своими ворохами одеял, точно медведица! — Нет, ну до чего же неприличная особа! Мы тут, понимаете ли, просвещаемся, строим карьерные планы, а она даже «здравствуйте, до свидания» сказать не может…это наглость, Склеп! — Склеп-то может и склеп, а наглость наглостью, — философски рассудила Гробыня, смотря как кисточка наносит по ногтям волшебный лак, — а вы бы поосторожней с Гроттершой, госпожа Дурнева, она тут много плохих привычек подцепила. — И не от тебя ли? — процедила недовольно Пипа, но все же подошла к кровати Тани, — И чего мне бояться какой-то сиротки, я ее знаешь как в детстве…ААААА!!!! Стоило ей поднять одеяло, как из-под простыни вдруг вывалилась какая-то жестяная коробочка, и вся комната взорвалась конфетти. — Спасите!! Кто нибудь!!! Фиии, какая вонища!! Склепова пыталась откашляться от резаной цветной бумаги, и припомнить пылесосное заклинание получше.  Волшебные Коробочки-Шутилки, три дырки от бублика за штуку, вообще были забавой моадшекурсников, пока Поклеп не прикрыл лавочку окончательно.  Склепова может и донесла бы на давнюю враго-подругу, по старой памяти, но новенькая Дурнева до того потешно отбивалась от вездесущих, липучих кружочков, что как-то уже и не хотелось.  Она пальнула искрой в окно чтобы призвать шквал. Запашок и правда не из приятных.

***

А тем временем, где-то на нижних этажах, в самой гуще старого погоста Глеб Бейбарсов осушал уже третий ряд могил.  Его била лихорадка.   Дар бесновался внутри, сперва обескровленный его расточительностью, потом буквально утопленный в новой силе. Он закрылся от сестер наглухо, не желая получать от них шишки за неизбежную головную боль.  Его ещё не зажившие легкие свистели и саднили грудь, передавая с кровью в измученный гипоксией мозг кислород.  Запах и вкус усиливаются, душат его, и ему приходится брать очередную паузу чтобы не озвереть окончательно и не наделать глупостей.     Штаны жали так, что проще было просто игнорировать боль, пока это всё…не выветрится из его организма.  Мир местами переставал казаться реальным, ибо все еще трудно было поверить, что он только что пять раз умер от удушья, два раза — от перелома шеи, растратил ТРИДЦАТЬ ВОСЕМЬ МЕРТВЯКОВ из их общей с сестрами кормушки, только чтобы довести свою... Девушку? Да, уже, наверное, девушку до оргазма шесть раз?  И, о Тьма, что это были за разы.  Так, спокойно, дышите, товарищ Бейбарсов.  Никто вас сейчас посреди ночи прививать от бешенства не будет. Надо просто не наломать дров и дожить до следующего раза.  Лигул. Было ошибкой думать о следующем разе.  Он совершенно невменяем сейчас.  Хотелось бежать прочь.  Хотелось вышвырнуть всех из комнаты, разделенной на свет и тьму.  Сторожить её сон и разогнать прочь весь этаж.  Сделать ей завтрак в постель и сварить один из тех серьезных восстанавливающих отваров, каким учила их старуха, и какие применяла здесь же Ягге в школьном магпункте. Он действительно свинья и перестарался, с ними обоими.   Нагреть ей ванну и растереть каждый сжатый мускул или связку.  Показать пропасть ниже Жутких Ворот, что он недавно нашел.  Провести языком по плохо зажившему шраму от ожога под левой лопаткой, рядом с той родинкой.  Зомбировать.  Зажать в одном из тайников темного отделения, где раньше выбирали Короля и Королеву. Денька на два.  Разложить прямо на столе в Зале Двух Стихий.  Поохотиться и выпить с ней кровь вепря.  ХОТЬ ЧТО НИБУДЬ.  Ночь потихоньку расцветала, и прилив сил едва ли сделал ему легче. Показываться в таком состоянии на публике было просто чревато, не говоря о нагоняя что он получит от Тани.  Потом от сестер. Если они не скооперируются. Сама мысль заставила его содрогнуться.  Так он и оказался самозапертым в своей комнате, точно мартовский кот, не способный найти себе места, потому что не получалось ни рисовать, ни успокоиться, ни тем более заснуть.  Под конец он нашел себя сидящим на окне, и томно вздыхающим на луну. Он пропитан Таней, как ромовый пирог, влюблен по уши и никогда в жизни не хочет мыться, и абсолютно не представляет, как жить дальше.  На столе рядом лежала тоненькая книжица в мягкой обложке, монография некоей Василисы Пресчастливой, редкая фамилия и редкая судьба для русских ведьм. С внутренней страницы обложки, рядом со здоровым роем темных рун проклятий за нарушение договора, бордовела старинная дарственная надпись от некоей А.П. Некоему А., «за триумфальное возвращение после падания», вместе с эммм очень неприличным рисунком.  Глеб не вчера родился и знает, как обойти даже вывернутый наизнанку Громус , и потому особенно не думает о том, кто такая первая А, а кто вторая, лишь поворачивает в руках тросточку.  Книжица, вместе с дарственным бочонком медовухи и письмом благодарности от Бейбарсова лично спокойно телепортировалась себе на дно винной корзины, как они и договаривались.  Ничего, думает про себя Глеб.  Он успел опробовать лишь пятнадцать страниц из восьмидесяти.  Жизнь хороша.