***
11 февраля 2026 г., 18:47
В коридорах Академии Искусств всегда стоял шум, но стоило Паку Чимину появиться в дверях, как гул голосов на мгновение затихал. В свои двадцать лет Чимин был не просто омегой — он был явлением. Его аура, смесь сладости спелого персика и свежести после дождя, заполняла пространство раньше, чем он успевал сделать шаг.
Он был душой любой компании. Друзья обожали его за звонкий смех и готовность прийти на помощь, а преподаватели прощали мелкие проступки за невероятный талант и обезоруживающую улыбку. Казалось, весь мир лежал у его ног.
Весь мир, кроме Мин Юнги.
Юнги, студент третьего курса отделения музыкального производства, был полной противоположностью Чимина. Хмурый, молчаливый альфа с запахом горького кофе и старой бумаги. Он редко смотрел по сторонам и еще реже улыбался.
Чимин подошел к нему после лекции по гармонии. Его походка была легкой, бедра плавно покачивались, а взгляд сиял предвкушением.
— Юнги-хён! — Чимин коснулся плеча альфы, и по коридору мгновенно разнесся его соблазнительный аромат. — Мы с ребятами идем в караоке сегодня. Пойдем с нами?
Юнги даже не замедлил шаг. Он поправил лямку рюкзака и ответил, не оборачиваясь:
— У меня есть дела поважнее, чем слушать ваш визг, Чимин. И прекрати так сильно пахнуть, у меня от тебя голова болит.
Толпа студентов, наблюдавшая за сценой, ахнула. Отказать самому красивому омеге академии? Напрямую заявить, что его присутствие раздражает? Любой другой на месте Чимина уже убежал бы в туалет вытирать слезы.
Но Чимин лишь прикусил пухлую нижнюю губу и прищурился, глядя в спину уходящему альфе.
— «Голова болит»? — тихо прошептал он, и на его лице расцвела хитрая, почти кошачья ухмылка. — Ну хорошо, Мин Юнги. Посмотрим, как долго ты сможешь держать оборону.
Чимин не был избалованным, он просто знал свою цену. И если Юнги думал, что одного «нет» достаточно, чтобы избавиться от Пака, то он очень плохо знал этого омегу. Чимин любил сложные задачи, а Юнги был самой интересной загадкой в этом здании.
***
Прошел целый год. Для кого-то это просто двенадцать месяцев, но для Чимина это была настоящая осада. Он изучил расписание Юнги до минуты, знал, какой кофе тот пьет (черный, без сахара, ледяной даже зимой), и в какой библиотеке прячется от шума.
Чимин не просто «бегал» за ним — он окружил Юнги собой. Он оставлял на его столе в студии записки с поддержкой, «случайно» садился рядом в столовой и озарял всё вокруг своей улыбкой, надеясь, что хотя бы один лучик пробьет ледяной панцирь альфы.
Вечером, после очередной неудачной попытки заговорить с Юнги, Чимин сидел на подоконнике в холле академии. Его лучший друг, Ким Тэхен, высокий и статный альфа, прислонился рядом к стене. Тэхен был единственным, кто видел, как за маской «самого желанного омеги» скрывается искренняя, почти детская уязвимость.
— Чимин-а, — Тэхен вздохнул, глядя на поникшие плечи друга. — Прошел год. Ты лучший омега курса. За тобой очередь стоит от входа до крыши. Почему именно он? Юнги холодный, как айсберг. Он тебя даже не видит.
Чимин поднял взгляд, и в его глазах, обычно искрящихся весельем, Тэхен увидел странную решимость.
— В том-то и дело, Тэ. Все смотрят на моё лицо, на то, как я двигаюсь, как пахну. Они хотят меня иметь. А Юнги… он единственный, кто не ведется на обертку. Я чувствую, что под этой его грубостью скрывается что-то огромное. Я хочу, чтобы он не просто заметил меня. Я хочу его влюбить в себя. Понимаешь? Не заставить, а именно отогреть.
Тэхен покачал головой, но втайне восхитился стойкостью друга.
— Ты сумасшедший, Пак Чимин. Но если ты решил, то этот альфа обречен.
На следующий день в академии объявили о подготовке к ежегодному балу искусств. Это было событие, где пары танцевали вальс, а атмосфера была пропитана романтикой.
Чимин шел по коридору, когда увидел Юнги у доски объявлений. Альфа выглядел еще более уставшим, чем обычно, под глазами залегли тени.
— Хён, — мягко позвал Чимин, подходя вплотную. На этот раз он не смеялся. Он подошел тихо, уменьшив интенсивность своего аромата до едва уловимого, уютного тепла. — Ты ведь пойдешь на бал?
Юнги обернулся, его взгляд столкнулся с серьезными глазами омеги.
— Я не танцую, Чимин. И у меня нет времени на эти глупости.
— А если я скажу, что мне не нужен танец? — Чимин сделал шаг вперед, нарушая личное пространство. — Мне нужно, чтобы ты просто посмотрел на меня. Не на «самого красивого омегу», а на меня. Одну ночь. Если после этого ты скажешь мне уйти навсегда — я уйду. Обещаю.
Юнги замер. Впервые за год он не ответил колкостью сразу. Он смотрел в эти медовые глаза и чувствовал, как его собственная выдержка дает трещину.
— Одна ночь? — хрипло переспросил Юнги.
— Одна ночь, — подтвердил Чимин, протягивая руку. — Дай мне шанс показать тебе, кто я на самом деле.
***
Бал в Академии был похож на сказку. Чимин выглядел божественно в шелковой рубашке, которая подчеркивала каждый изгиб его тела, и когда Юнги всё же вышел к нему в центр зала, по толпе пронесся шепот. Весь вечер они были неразлучны. Юнги, всегда такой холодный, придерживал его за талию, и в его взгляде Чимину почудилось что-то похожее на нежность. Все вокруг были уверены: это рождение самой красивой пары Академии.
Чимин был на седьмом небе. Он чувствовал, что лед тронулся, что этот год ожиданий стоил того, чтобы сейчас ощущать тепло руки Юнги на своей спине.
Но сказка рассыпалась в одно мгновение.
Когда музыка стихла, к ним подошел изящный омега, пахнущий лесной лилией, и собственнически обнял Юнги за локоть.
— Юнги-я, ты обещал проводить меня домой после выступления, — мягко сказал незнакомец, улыбаясь Чимину вежливой, но пустой улыбкой.
— Да, Хосок, я помню, — ответил Юнги. Он перевел взгляд на Чимина, и его лицо снова стало непроницаемым, как каменная стена. — Наша «одна ночь» закончилась, Чимин. Надеюсь, ты сдержишь обещание и оставишь меня в покое.
Чимин стоял посреди праздничного зала, окруженный сотнями людей, но чувствовал себя абсолютно одиноким. Сердце не просто разбилось — оно превратилось в пыль.
Через десять минут Тэхен нашел его за колоннами на заднем дворе. Чимин сидел на земле, его дорогая одежда была испачкана, а лицо залито слезами. Стоило альфе подойти, как Пак вцепился в его пиджак, пряча лицо на плече лучшего друга. Его тело сотрясали рыдания.
— Тэ… почему? — захлебываясь слезами, шептал Чимин. — Я ведь целый год… я всё для него… У него есть кто-то другой, а я, как дурак, верил…
Тэхен крепко прижал его к себе, поглаживая по волосам и тихо рыча от злости на Юнги.
— Тише, Чимин-и, тише… Он не стоит твоих слез.
— Тэ, ты не понимаешь! — Чимин поднял на него заплаканные глаза, в которых читалось чистое отчаяние. — Я ведь берег себя для него. Я так хотел, чтобы мой первый поцелуй был с ним… Я хотел, чтобы он был первым и единственным, кто коснется меня по-настоящему… Я хотел отдать ему свою девственность, хотел принадлежать только ему одному! А он просто ушел с другим…
Его голос сорвался на крик. Чимин, который всегда был «душой компании» и объектом желания всех альф, сейчас чувствовал себя ненужным и глубоко раненым. Тэхен молчал, лишь сильнее сжимая друга в объятиях, понимая, что сегодня ночью в Чимине что-то безвозвратно сломалось. Его светлая аура померкла, сменившись запахом горького, надломленного персика.
После бала Чимин не вернулся в общежитие. Он не мог выносить сочувственных взглядов друзей и шёпота за спиной. Сжимая в руках нарядный пиджак, он бесцельно бродил по ночным улицам, пока ноги не завели его в промышленный район, где среди старых гаражей горел тусклый свет.
В небольшом, заставленном запчастями боксе, Чимин увидел ярко-желтый скутер. Он выглядел почти комично на фоне суровой обстановки, но именно этот цвет привлек внимание омеги. Рядом со скутером, на низком табурете, сидел парень. Его руки по локоть были в мазуте, черная футболка без рукавов открывала вид на татуировки, покрывавшие правую руку до самых пальцев.
Это был Чонгук. Он работал сосредоточенно, пытаясь заглушить гул собственных мыслей звоном металла.
Чимин, чей аромат сейчас напоминал увядающий цветок, подошел ближе. Его глаза были красными от слез, а вид — совершенно потерянным.
— Красивый цвет, — тихо произнес он, кивнув на скутер.
Чонгук даже не поднял головы. Он туго затянул гайку и холодно бросил:
— Проваливай. Здесь не место для таких, как ты. Ты весь в шелке, парень, а здесь масло и грязь.
Чимин сделал еще шаг, игнорируя грубость. В его душе было так пусто, что чужая агрессия его не пугала.
— Мне всё равно на одежду. Можно я просто посижу здесь? Пожалуйста.
Чонгук наконец поднял взгляд. Его глаза были пронзительными, темными, в них читалось раздражение пополам с усталостью. Он оценил и дорогой наряд Чимина, и его заплаканное лицо.
— Слушай, «душа компании» или кто ты там, — Чонгук вытер руки грязной тряпкой. — У меня нет времени на пьяных или обиженных омег. У меня работа. Видишь дверь? Исчезни.
Но Чимин не сдвинулся с места. Внутри него что-то щелкнуло. Юнги оттолкнул его из-за своего «холода», а этот механик пытался выгнать его просто потому, что Чимин казался ему слишком «чистым».
— А если я помогу? — Чимин подошел вплотную, присаживаясь на корточки прямо в своих дорогих брюках. — Научи меня чему-нибудь. Мне нужно… мне нужно что-то чувствовать, кроме боли в груди.
Чонгук усмехнулся, глядя на его нежные ладони.
— Поможешь? Ты испортишь себе маникюр и заплачешь еще сильнее. Уходи, пока я не вызвал охрану. Не лезь в мою жизнь, омега.
Чимин посмотрел ему прямо в глаза, и в этом взгляде уже не было той мягкости, что он дарил Юнги. Была лишь отчаянная жажда забыться.
— Моя жизнь сегодня и так разлетелась на куски. Хуже ты уже не сделаешь.
Чимин никогда не умел сдаваться — это была его главная сила и его же проклятие. Если Юнги он пытался покорить нежностью и светом, то к Чонгуку он применил тактику измора.
На следующее утро после бала, едва рассвело, Чимин снова стоял у ворот мастерской. На нем были простые джинсы и оверсайз-худи, скрывающее его хрупкость, но его лицо по-прежнему оставалось вызывающе красивым.
— Ты снова здесь? — Чонгук даже не заглушил мотор скутера. — Я же сказал: я работаю один.
— А я сказал, что мне нужно чем-то занять руки, — Чимин прошел внутрь, как к себе домой, и уселся на тот же ящик. — Можешь молчать, можешь злиться, можешь кидаться в меня ключами. Я никуда не уйду.
Так началась их странная война. Чимин приходил каждое утро перед парами и каждый вечер после них.
Он приносил Чонгуку еду, которую тот демонстративно не трогал (правда, когда Чимин уходил, контейнеры всё же пустели).
Он подавал инструменты. Сначала Чонгук просто рычал: «Ключ на двенадцать, а не на десять, неуч!», но со временем перестал поправлять, потому что Чимин выучил всё название железа за три дня.
Он рассказывал Чонгуку о своей боли. Просто говорил в пустоту, пока альфа копался в двигателе. О том, как год верил в чудо. О том, как больно видеть Юнги в коридорах академии с тем другим омегой.
Чонгук был как сталь. Он не утешал, не предлагал платок и не говорил «всё будет хорошо».
— Твой Юнги — идиот, — бросил он однажды, не отрываясь от сварки. — Но ты еще больший идиот, что тратишь слезы на того, кому ты не нужен.
Чимин замер. Это не была поддержка в привычном понимании, но это была правда, сухая и жесткая.
Чимин понимал: Чонгук — это его спасательный круг. Он хотел, чтобы этот суровый альфа признал его своим. Чтобы он стал той силой, которая поможет ему переродиться. Ему нужно было, чтобы Чонгук согласился помочь ему «измениться» — стать таким же непробиваемым, как сам механик.
Однажды вечером, когда Чонгук закончил со скутером и вытирал руки от мазута, Чимин подошел к нему со спины.
— Чонгук, помоги мне. Я хочу, чтобы он увидел меня другим. Не влюбленным мальчиком, а кем-то... кем-то вроде тебя. Сделай так, чтобы я перестал чувствовать.
Чонгук медленно обернулся. Его татуированная рука замерла. Он посмотрел на Чимина — маленького, упрямого, с запахом персика, который теперь смешался с запахом бензина.
— Ты хочешь стать сталью? — Чонгук усмехнулся, и в этой усмешке впервые не было злости. — Для этого придется сгореть дотла, Пак Чимин. Ты готов к такой температуре?
***
Несмотря на то, что Чимин буквально поселился в мастерской, Чонгук оставался непреклонен. В один из вечеров, когда Чимин особенно настойчиво пытался завести разговор о чувствах, Чонгук просто швырнул промасленный гаечный ключ в сторону.
— Убирайся, Чимин! — рявкнул он так, что стены гаража задрожали. — Мне не нужна твоя драма, не нужен твой запах и твои розовые сопли. Ты просто избалованный ребенок, которому скучно. Проваливай к своему Юнги или к черту на рога, но чтобы завтра я тебя здесь не видел!
Чимин задохнулся от возмущения. В его глазах вспыхнул гнев, который наконец вытеснил вечную печаль.
— Грубый, неотесанный кусок железа! — крикнул он в ответ, хватая свою сумку. — Больше не приду! Подавись своим одиночеством!
Чимин вылетел из мастерской, громко хлопнув дверью. Но он не ушел далеко — ярость требовала выхода, и он остановился за углом, чтобы перевести дух.
Именно в этот момент к мастерской подкатил роскошный черный автомобиль, который выглядел в этом районе как инопланетный корабль. Из него вышла девушка — ослепительно красивая, в дорогом костюме, от которой за версту веяло властью и деньгами. Это была Нара, дочь влиятельного бизнесмена и, как оказалось, та, кто считал Чонгука своей собственностью.
Чимин замер в тени, наблюдая, как она по-хозяйски заходит внутрь.
Чимин, вопреки своему обещанию «никогда не возвращаться», подкрался к приоткрытому окну.
— Чонгук-а, хватит играть в бедного механика, — голос Нары был сладким, но холодным, как лед. — Мой отец уже подготовил все бумаги. Нам нужно выбрать дату помолвки. Конец следующего месяца идеально подойдет для слияния наших капиталов.
Чонгук стоял к ней спиной, его плечи были напряжены до предела.
— Я сказал, что не подпишу это, Нара. Мне не нужны ваши деньги.
— О, не глупи, — она подошла и провела пальцем по его татуированной руке. — Ты — наследник, который решил поиграть в бунтаря. Но брак со мной — это твоя судьба. Выбирай дату, Чонгук. Либо это сделаю я, и тогда торжество будет на первой полосе всех газет. Мы поженимся, и это не обсуждается.
Чимин, слушавший это, почувствовал, как внутри него всё закипает. Он понял, почему Чонгук был таким «стальным» — он сам был заперт в клетке, из которой пытался сбежать.
В голове Чимина созрел безумный план. Он понял, что у них с Чонгуком теперь общая цель: обоим нужно доказать свою независимость и избавиться от призраков прошлого (в лице Юнги и Нары).
На следующее утро Чимин пришел не с едой и не с грустным лицом. Он надел кожаную куртку, уложил волосы назад и вошел в мастерскую с дерзкой улыбкой.
— Слышал, у тебя намечается свадьба, «наследник»? — Чимин прислонился к желтому скутеру, скрестив руки на груди. — Так вот, у меня есть предложение получше. Давай заключим сделку. Ты поможешь мне заставить Юнги кусать локти, а я помогу тебе избавиться от этой куклы Нары.
Чонгук медленно поднял на него тяжелый взгляд.
— И как же ты собираешься это сделать, омега?
— Сделай меня своим, — твердо сказал Чимин. — Хотя бы на глазах у всех.
Чонгук долго молчал, вглядываясь в решительное лицо омеги. В его мире всё продавалось и покупалось, но Чимин предлагал не деньги, а ярость и искренность.
— Ладно, — выдохнул Чонгук, отбрасывая в сторону грязную ветошь. — Нам обоим нужно, чтобы они захлебнулись своей гордостью. Но играем по моим правилам, Пак. На публике ты принадлежишь мне.
Две недели Академия гудела. Чимин перестал бегать за Юнги. Он больше не заглядывал ему в глаза и не оставлял кофе. Вместо этого его видели у ворот на заднем сиденье мощного байка, обнимающим за талию татуированного альфу в кожанке. Юнги замечал это, хмурился, чувствуя странный укол где-то под ребрами, но убеждал себя, что ему всё равно.
Развязка наступила на благотворительном вечере, организованном семьей Нары. Это было статусное мероприятие: вспышки камер, дорогие вина и элита города. Юнги был там со своим омегой, а Нара сияла, уверенная, что сегодня объявит о помолвке.
Когда в зал вошел Чонгук, шепот пробежал по рядам. Он выглядел как падший ангел в черном костюме, который едва скрывал его татуировки. А рядом с ним, крепко держа его за руку, шел Чимин. В облегающих черных брюках и полупрозрачной рубашке, он выглядел настолько соблазнительно, что альфы в зале невольно сглатывали слюну. Нара, кипя от злости, направилась к ним.
— Чонгук, что это за цирк? Папа ждет нас на сцене. Кто этот… мальчик?
Чонгук даже не посмотрел на неё. Он почувствовал, как в нескольких метрах от них замер Юнги, не сводя глаз с Чимина. План вступал в решающую фазу.
— Это не цирк, Нара, — громко, чтобы слышали все, произнес Чонгук. — Это мой омега.
И прежде чем кто-то успел возразить, Чонгук собственнически притянул Чимина за талию к себе и накрыл его губы своими.
Это не было коротким касанием. Чонгук целовал глубоко, властно, заставляя Чимина выгнуться в его руках. У Чимина закружилась голова — это был его первый поцелуй. Не нежный и романтичный, как он мечтал, а терпкий, со вкусом мяты и опасности. Его колени подогнулись, и он вцепился в плечи Чонгука, отвечая на этот порыв с накопленным за год отчаянием.
Зал погрузился в мертвую тишину. Журналисты вскинули камеры, но Чонгук, даже не разрывая поцелуя, поднял руку, и его охрана тут же заблокировала объективы. Благодаря связям Чонгука, ни один кадр не попал в СМИ — он умел заметать следы.
Но самым важным был не скандал.
Юнги стоял неподалеку, сжимая в руке бокал так сильно, что костяшки побелели. Вид Чимина, отдающего свой первый поцелуй другому, вид того, как этот нежный омега тает в руках грубого механика, отозвался в его груди резкой, физической болью. Что-то внутри Мин Юнги, какая-то важная деталь, которую он так долго игнорировал, с треском сломалась.
Он наконец понял то, что Чимин пытался донести до него целый год. Но теперь губы Чимина принадлежали не ему.
После того как они эффектно покинули зал, оставив Нару в бешенстве, а Юнги — в состоянии полного оцепенения, Чонгук буквально светился от самодовольства. Он вывел Чимина на парковку, где ночной воздух приятно холодил кожу после душного приема.
— Видал её лицо? — Чонгук хохотнул, доставая ключи от байка. — А этот твой бледный альфа? Он выглядел так, будто у него сердце остановилось. Всё, Пак, мы квиты. Нара теперь месяц не посмеет заикнуться о свадьбе, а твой Юнги, кажется, наконец-то прозрел.
Чонгук обернулся к Чимину, ожидая ответной радости или хотя бы колкости, но омега стоял неподвижно. Его губы всё еще горели, а в глазах застыла странная пустота.
— Эй, ты чего завис? — Чонгук подошел ближе, заглядывая ему в лицо. — План сработал на все сто.
— Это был мой первый поцелуй, — тихо, почти шепотом произнес Чимин. — Чонгук... ты его забрал.
Чонгук на мгновение замер, а потом коротко фыркнул, словно услышал нелепую шутку.
— Да ладно тебе. Ты — Пак Чимин. Самый соблазнительный омега академии, за которым хвостом ходят толпы. Хочешь сказать, за двадцать лет тебя никто не касался? Не смеши меня.
— Я не шучу, — Чимин поднял на него серьезные, полные обиды глаза. — Я берег это. Я хотел, чтобы всё — и первый поцелуй, и первая ночь — было с тем, кого я люблю. С Юнги. Я хотел принадлежать только одному человеку. А теперь... ты просто вырвал это у меня ради своей игры.
Чонгук рассмеялся, откидывая голову назад. Смех был дерзким и немного циничным.
— Ты хочешь сказать, что ты еще и девственник? В наше время? С твоей-то внешностью? — Он сделал шаг к Чимину, возвышаясь над ним. — Послушай, Пак, ты слишком много читаешь сказок. Юнги на тебя даже не смотрел, пока я не прижал тебя к себе. Ты должен мне спасибо сказать, что я «испортил» твой первый раз так красиво. Теперь ты хотя бы знаешь, каково это, когда тебя целует настоящий альфа, а не статуя.
— Ты ничего не понимаешь! — Чимин сорвался на крик, толкнув Чонгука в грудь. — Для тебя это просто механика, как починка скутера! А для меня это была жизнь!
— Жизнь? — Чонгук резко перестал смеяться, перехватив запястья Чимина. Его взгляд стал стальным. — Жизнь — это когда ты борешься за себя, а не когда ждешь принца, который на тебя плевать хотел. Я оказал тебе услугу, избавив от этой сопливой невинности.
Он отпустил руки Чимина и надел шлем, продолжая усмехаться под нос. Ему казалось абсурдным, что такой яркий омега мог быть настолько старомодным. Но внутри, где-то глубоко, Чонгука кольнуло странное чувство: осознание того, что он действительно забрал что-то бесценное, что предназначалось другому, вызывало в нем не только смех, но и странный, темный азарт.
***
На следующее утро Чимин появился в мастерской так, будто вчерашней драмы на парковке и не было. Но что-то в его походке изменилось — исчезла та скованная нежность, которая была при Юнги. Теперь в нем проснулся настоящий чертёнок.
Чонгук, как обычно, лежал под чьим-то байком, его лицо было испачкано сажей, а пальцы в масле. Услышав шаги, он даже не вылез.
— Пак, если ты пришел снова ныть про свои потерянные губы, то дверь там же, где и вчера, — проворчал он из-под груды металла.
— А я и не собирался ныть! — Чимин весело запрыгнул на верстак, болтая ногами. Его звонкий смех заполнил всё помещение. — Знаешь, Чонгук-и, я тут подумал... А ведь поцелуй — это совсем не страшно. Оказывается, это даже приятно.
Чонгук замер. Ключ в его руке перестал вращаться. Он медленно выкатился на тележке из-под мотоцикла и уставился на омегу, щурясь от яркого света.
— Ты что, перегрелся на своем балу? — грубо спросил альфа.
— Нет, я просто понял, что раз уж ты «испортил» мою невинность, то теперь ты просто обязан тренировать меня дальше! — Чимин спрыгнул с верстака и подошел к Чонгуку почти вплотную, наклонившись над ним. Его аромат персика вперемешку с азартом ударил Чонгуку в нос. — Я требую, чтобы ты целовал меня чаще. Ну, знаешь, для практики. Чтобы, когда Юнги наконец прибежит ко мне, я был профессионалом.
Чонгук от неожиданности едва не выронил инструмент. Он резко вскочил на ноги, возвышаясь над Чимином, и его лицо залилось краской — то ли от гнева, то ли от возмущения.
— Ты совсем страх потерял, мелочь? — рявкнул Чонгук, вытирая руки тряпкой так яростно, будто хотел стереть саму мысль о поцелуе. — Я тебе не тренажер для губ! Я помог тебе один раз, чтобы заткнуть Нару, и всё! На этом наши «услуги» закончились.
— Ой, да ладно тебе, ты же сам вчера хвастался, какой ты «настоящий альфа», — Чимин хитро прищурился и сделал шаг вперед, заставляя Чонгука попятиться к стене. — Тебе что, сложно?
— Чимин, марш отсюда! — Чонгук указал пальцем на выход, его голос дрожал от напряжения. — Хватит нести эту чушь и фантазировать! Я механик, а не твой любовник по вызову. Иди тренируйся на подушках или найди себе другого дурака. Чтобы духу твоего здесь не было, пока не придешь в чувство!
Чимин лишь снова рассмеялся, пятясь к двери.
— Ну-ну, злись сколько хочешь, Чонгук-и! Но я же вижу, что тебе тоже понравилось! Я вернусь вечером, готовь губы!
— Проваливай! — крикнул Чонгук вслед, швырнув в сторону двери тряпку.
Когда Чимин ушел, Чонгук тяжело выдохнул и прислонился лбом к холодному металлу байка. Его сердце бешено колотилось. Этот невозможный омега только что превратил его серьезную «стальную» жизнь в какой-то хаос. Чонгук коснулся своих губ, проклиная тот момент, когда согласился на эту игру, потому что теперь образ смеющегося Чимина не выходил у него из головы.
***
Прошел месяц. Это был самый странный месяц в жизни Чонгука. Его мастерская, которая всегда была местом тишины и запаха бензина, теперь была пропитана сладким, наглым ароматом персиков.
Чимин оказался невероятно упорным. Его выгоняли в дверь — он заходил в окно. Чонгук кричал на него — Чимин лишь улыбался и приносил ему горячие обеды. В итоге, «стальной» альфа сдался под этим натиском. Чимин поставил условие: он больше не будет ныть о любви, не будет просить о большем, ему нужны только «уроки». Только поцелуи.
Вечер в мастерской. Снаружи шел мелкий дождь, барабаня по железной крыше. Внутри горела лишь одна лампа над верстаком.
— Пак, ты снова здесь, — Чонгук выдохнул, даже не оборачиваясь. Он чувствовал его приближение кожей.
— У нас по расписанию практика, учитель, — Чимин подошел со спины, аккуратно кладя руки на широкие плечи альфы. — Ты обещал.
Чонгук медленно развернулся. Его взгляд упал на губы Чимина — они стали ярче, влажнее, словно приглашали к действию. За этот месяц их поцелуи из «инструмента мести» превратились в какую-то опасную зависимость.
— Только поцелуй, Чимин, — хрипло предупредил Чонгук, перехватывая омегу за талию и притягивая к себе. — Никаких чувств, никаких обещаний. Ты сам этого хотел.
— Только поцелуй, Гук-и, — прошептал Чимин, закрывая глаза.
Чонгук накрыл его губы своими. Сначала это было жестко, почти технично — Чонгук словно действительно «учил» его, показывая, как правильно дышать, как двигать языком, как кусать до легкой дрожи. Но через минуту контроль испарился. Чимин вцепился в его татуированную шею, отвечая с такой страстью, что у Чонгука потемнело в глазах.
Для Чимина это было спасением. Каждый такой поцелуй выжигал из его памяти холодный взгляд Юнги. А для Чонгука... он сам не заметил, как начал ждать этих визитов больше, чем окончания работы.
Они не знали, что в этот вечер у мастерской была не только тишина дождя.
Юнги стоял в тени соседнего здания, сжимая руль своего автомобиля. Он искал Чимина месяц. Он хотел извиниться, хотел сказать, что совершил ошибку, что тот омега, Нара, Хосок — всё это было лишь попыткой убежать от собственных чувств к Чимину.
Но то, что он увидел через приоткрытую дверь мастерской, заставило его сердце заледенеть. Его «невинный» Чимин, который год смотрел на него с обожанием, теперь самозабвенно целовался с каким-то механиком, прижимаясь к нему всем телом. Юнги видел, как рука Чонгука собственнически зарывается в волосы Чимина, и внутри него вспыхнула такая ярость, которой он никогда не знал.
Юнги резко завел мотор. Он не собирался просто так отдавать то, что считал своим.
***
Прошло еще два месяца. Границы, которые они так тщательно выстраивали, начали трещать по швам. Их «уроки» поцелуев превратились в настоящую пытку для обоих. В мастерской с каждым разом становилось всё жарче, воздух буквально искрил от невысказанного напряжения, и Чимин, ведомый своим упрямством и желанием окончательно вытравить из себя остатки боли, решил идти до конца.
В тот вечер в боксе было особенно душно. Чонгук пытался сосредоточиться на разборе карбюратора, но его руки дрожали. Чимин сидел рядом на верстаке, короткие шорты открывали вид на его стройные бедра, а взгляд был непривычно тяжелым.
— Чонгук, — позвал он тихим, но уверенным голосом.
— Если ты про кофе, то я не хочу, — буркнул альфа, не поднимая глаз.
— Я хочу переспать с тобой.
Инструмент с оглушительным звоном упал на бетонный пол. Чонгук медленно выпрямился, его лицо застыло в выражении шока, который быстро сменился яростью.
— Ты совсем с ума сошел, Пак?! — рявкнул он, делая шаг назад. — Ты хоть понимаешь, что ты несешь? Ты пришел сюда «учиться целоваться», и я, как последний идиот, согласился. Но это? Это уже не игра!
— А кто сказал, что это игра? — Чимин спрыгнул с верстака и подошел вплотную, глядя Чонгуку прямо в глаза. — Ты сам говорил, что я сказочник. Так вот, я больше не хочу им быть. Скоро экзамены, Юнги постоянно крутится рядом, он смотрит на меня так, будто я его собственность. И когда он наконец решится подойти… я не хочу быть тем робким омегой, который покраснеет от первого касания. Я хочу быть опытным. Я хочу знать, что делать в постели. И я хочу, чтобы моим первым учителем был ты.
Чонгук схватил его за плечи, сжимая их почти до боли. Его стальные глаза потемнели от внутреннего конфликта.
— Я тебе не тренажер для секса, Чимин! Ты девственник! Ты понимаешь, что это нельзя «отрепетировать» и забыть? Это останется с тобой навсегда. Ты хочешь отдать это мне просто ради того, чтобы произвести впечатление на того придурка?
— Да! — выкрикнул Чимин, хотя в его глазах блеснули слезы. — Потому что я доверяю тебе больше, чем кому-либо. Ты видел меня разбитым, ты видел меня злым. С тобой мне не нужно притворяться «самым красивым омегой». Просто… сделай это. Сделай меня опытным, Чонгук.
— Пошел вон, — хрипло проговорил Чонгук, отталкивая его. — Уходи, пока я не сделал то, о чем мы оба пожалеем. Я не буду участвовать в твоем плане по самоуничтожению.
Чимин не сдвинулся с места. Он видел, как сильно вздымается грудь Чонгука, как напряжены его татуированные руки. Он знал, что Чонгук хочет его — он чувствовал это в каждом их поцелуе.
— Ты боишься, — Чимин усмехнулся, бросая вызов. — Великий и стальной Чонгук боится влюбиться в «испорченного» омегу?
Чонгук замер. Слова Чимина ударили в самую цель. Он действительно боялся, потому что за эти три месяца этот невозможный парень с запахом персика стал для него важнее, чем весь этот металл в гараже.
—Ну ладно найду другого.
Слова Чимина о «другом» сработали как детонатор. Внутри Чонгука что-то оборвалось — та самая сталь, которой он так гордился, раскалилась добела.
— «Найду другого»? — переспросил Чонгук, и его голос стал подозрительно тихим, предвещая бурю.
Чимин высокомерно вскинул подбородок, собираясь уйти:
— Именно. Раз ты такой правильный и боишься ответственности, я найду того, кто просто сделает свою работу. Спасибо за поцелуи, Чонгук-и, дальше я сам...
Он не успел договорить. Чонгук в один рывок преодолел расстояние между ними, схватил Чимина за ворот худи и с силой притянул к себе, впечатывая спиной в холодную стену бокса. Инструменты на полках зазвенели от удара.
— Ты хоть понимаешь, что несешь? — прорычал альфа прямо в губы Чимину. Его глаза горели темным, опасным огнем. — Ты так сильно хочешь стать шлюхой ради него? Готов раздвинуть ноги перед кем угодно, лишь бы Юнги оценил твою «опытность»?
Чимин вздрогнул от грубости, но не отвел взгляда. В его глазах плескалось отчаяние, смешанное с вызовом.
— Называй как хочешь. Мне всё равно. Мы в отношениях без чувств и без обязательств. Ты сам так хотел, Чонгук. Просто секс. Ты даешь мне опыт — я даю тебе тело. Никакой любви, никаких соплей. Идет?
Чонгук смотрел на него, тяжело дыша. Он ненавидел Чимина за это предложение, но еще больше он ненавидел мысль о том, что к Чимину прикоснется кто-то другой. Собственнический инстинкт альфы взял верх над здравым смыслом.
— Без обязательств? Без чувств? — Чонгук зло усмехнулся и на мгновение впился в губы Чимина грубым, почти болезненным поцелуем, в котором не было ни капли прежней нежности — только чистая доминанта. — Ладно. Ты сам подписал себе приговор, Пак Чимин.
Он отпустил его так резко, что Чимин едва удержался на ногах. Чонгук отвернулся, хватая свою куртку.
— В восемь вечера. Отель «Гранд», — бросил он, не оборачиваясь. — Номер я скину сообщением. Приходи, если не передумаешь. Но учти: когда мы перейдем эту черту, назад пути не будет. Я не Юнги, я не буду играть в твои романтические игры.
— Я приду, — твердо ответил Чимин, игнорируя дрожь в пальцах.
Весь оставшийся день Чимин провел как в тумане. В академии он столкнулся с Юнги. Тот попытался преградить ему путь, выглядя непривычно взволнованным.
— Чимин, нам нужно поговорить. Ты в последнее время сам не свой, этот механик...
— Извини, Юнги-хён, у меня дела, — холодно бросил Чимин, проходя мимо. — Очень важные дела на вечер.
Он видел, как Юнги застыл на месте, растерянный и злой. Но сейчас Чимину было не до него. Его ждал Чонгук. Его ждала ночь, которая должна была окончательно убить в нем прежнего, невинного омегу.
Номер люкс встретил Чимина приглушенным светом и тяжелым ароматом дорогого парфюма. Чонгук сидел в глубоком кожаном кресле, развалившись с истинно альфовым превосходством. В одной руке он держал стакан с виски, лед в котором негромко позвякивал, а взгляд его был прикован к двери.
— Пришел всё-таки, — голос Чонгука звучал низко, с хрипотцой. Он не встал, лишь указал подбородком на центр комнаты. — Раздевайся. Раз уж ты пришел за «опытом», начни с того, чтобы избавиться от стыда.
Чимин замер. В мастерской, среди железа и мазута, всё казалось проще, а здесь, в стерильной роскоши отеля, реальность ударила в голову. Его пальцы дрожали, когда он расстегивал пуговицы рубашки. Он чувствовал, как взгляд Чонгука буквально обжигает его кожу, медленно поднимаясь от щиколоток к бедрам, а затем к груди.
Когда последняя одежда упала на ковер, Чимин непроизвольно попытался прикрыться руками, его щеки пылали пунцовым цветом. Он был безупречен: фарфоровая кожа, тонкая талия и мягкие изгибы, которые сейчас трепетали от страха и возбуждения.
— Не прячься, — приказал Чонгук, ставя стакан на столик. — Ты хотел, чтобы я на тебя смотрел. Я смотрю.
Чонгук медленно поднялся. Он начал снимать свою одежду, не сводя глаз с Чимина. Когда он остался полностью нагим, Чимин судорожно вздохнул, и его глаза расширились от шока. Он никогда не видел альфу так близко, а внушительные размеры Чонгука заставили его сердце пропустить удар. В голове пронеслась пугающая мысль о том, как это поместится в нем.
Чонгук заметил его реакцию. На его губах заиграла опасная, хищная ухмылка. Он подошел вплотную, так что Чимин почувствовал исходящий от него жар.
— Что такое, Пак? — прошептал Чонгук, склонившись к самому уху омеги, обдавая его запахом алкоголя и возбуждения. — Ты так рвался стать «опытным». Но сейчас ты выглядишь как испуганный кролик.
Он провел ладонью по талии Чимина, властно притягивая его к своему твердому телу.
— Передумал? Можешь уйти прямо сейчас. Вернешься к своему Юнги и будешь дальше мечтать о ванильных поцелуях. Ну?
Чимин сглотнул, чувствуя, как его собственное тело предательски отзывается на близость этого опасного альфы. Несмотря на страх, внутри него вспыхнуло упрямство.
— Нет... — выдохнул он, вцепляясь пальцами в татуированные плечи Чонгука. — Я не передумал. Учи меня.
Чонгук хмыкнул, подхватил его под бедра и одним движением бросил на огромную кровать, нависая сверху.
— Тогда приготовься, Чимин-а. Будет больно, но я обещаю: после этой ночи ты больше никогда не вспомнишь, как плакал из-за другого.
Чонгук старался держать себя в руках. Он начал с медленных, тягучих поцелуев, пытаясь подготовить тело Чимина к тому, что должно было произойти. Его руки, обычно грубые от работы с металлом, сейчас едва касались нежной кожи омеги. Но когда барьер был сломлен, природа альфы и долгое воздержание взяли верх.
Чимин вскрикнул, впиваясь ногтями в плечи Чонгука. Боль была резкой, ослепляющей, совсем не такой, как в кино. Чонгук на мгновение замер, его дыхание было тяжелым и прерывистым.
— Тише, Чимин-а... дыши, — хрипел он, но ритм уже невозможно было остановить.
Из глаз Чимина хлынули слезы. Он плакал не только от физической боли, но и от осознания того, что всё, что он берег годами, сейчас разрушается здесь, в этом номере, с человеком, который еще недавно был ему чужим. Чонгук, видя эти слезы, внезапно почувствовал, как его «стальное» сердце сжалось.
Он начал целовать Чимина в мокрые щеки, слизывая соленые дорожки.
— Ш-ш-ш... Маленький, посмотри на меня. Прости. Ты молодец, ты так хорошо справляешься, — шептал он, и его голос больше не был холодным. В нем слышалось столько нежности и скрытой боли, сколько Чимин не слышал от него за все три месяца.
Когда всё закончилось, в комнате воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая лишь их неровным дыханием. Чонгук осторожно отстранился и замер. На белоснежных простынях и на внутренних бедрах Чимина алели пятна крови — неоспоримое доказательство того, что Чонгук стал его первым и единственным.
Вид этой крови подействовал на Чонгука отрезвляюще. Весь его цинизм испарился. Он бережно подхватил Чимина на руки, прижимая к своей груди, и начал целовать его в лоб, в виски, шепча слова утешения.
— Всё хорошо, я здесь. Тише, мой хороший... Больше не будет больно, обещаю.
Чимин, уткнувшись носом в его татуированную шею, всхлипывал, чувствуя, как его окутывает запах альфы — теперь этот запах стал для него клеймом. Он хотел «опыта», но получил нечто гораздо большее: он увидел душу Чонгука, скрытую за слоями брони.
— Ты... ты обещал, что это будет просто секс, — едва слышно прошептал Чимин, закрывая глаза от изнеможения.
Чонгук замер, его руки крепче сжали омегу.
— Я много чего врал, Чимин. И ты тоже.
В этот момент телефон Чимина, оставленный на тумбочке, вспыхнул от десятков уведомлений. Юнги обрывал ему телефон, не понимая, куда исчез его «нежный омега», но Чимину уже было всё равно. Он засыпал в руках человека, который только что забрал его невинность и, кажется, не собирался его отпускать.
Чимин спал так крепко, что его дыхание было почти не слышным. Он выглядел таким хрупким на фоне огромных подушек, с растрепанными волосами и припухшими от поцелуев губами. Весь его боевой настрой и слова об «отношениях без обязательств» исчезли, оставив только измотанного, доверившегося омегу.
Чонгук долго сидел рядом, подперев голову рукой. Он смотрел на Чимина, и в его груди разливалось странное, собственническое чувство, которое было гораздо сильнее простой симпатии. Это была первобытная тяга альфы к своему омеге.
Он наклонился к самому уху спящего и едва касаясь губами виска, прошептал:
— Глупый ты, Чимин-а... Думал, поиграешь со мной и уйдешь к нему? Теперь ты мой. Весь, до последней клеточки. И я тебя больше никуда не отпущу. Ни к какому Юнги, ни к кому на свете.
Чонгук достал телефон. Он редко делал снимки, но сейчас ему хотелось запечатлеть этот момент. Щелчок камеры — и в галерее появилось фото спящего Чимина, укутанного в одеяло. Для Чонгука это был не просто снимок, а трофей и клятва одновременно.
В этот момент экран телефона Чимина, лежащего на тумбочке, снова загорелся. «Мин Юнги: 24 пропущенных». Следом посыпались сообщения: «Где ты?», «Чимин, ответь, я у твоего дома», «Я совершил ошибку, давай поговорим!».
Чонгук усмехнулся. Он взял телефон омеги, его пальцы уверенно скользнули по экрану, и он просто выключил устройство. Темный экран стал финальной точкой.
— Ты опоздал, Мин Юнги, — негромко произнес Чонгук в пустоту комнаты. — Теперь он тебе чужой. Ты хотел его чистоты? Ты её не ценил. А я забрал её себе.
Чонгук лег рядом, осторожно притянув Чимина к себе и накрывая его собственническим жестом. Он знал, что завтра будет скандал, что Юнги будет в ярости, а Нара устроит ад. Но глядя на спящего омегу, Чонгук понимал: он пойдет на войну с кем угодно, лишь бы Чимин каждое утро просыпался именно так — в его руках.
Утро началось не с яркого света, а с тягучей, ломящей боли во всем теле. Когда Чимин попытался пошевелиться, он невольно издал тихий стон. Каждая мышца, казалось, была налита свинцом, а внизу живота ныло так сильно, что на глазах снова выступили слезы.
Он почувствовал, как сильные руки тут же притянули его ближе, не давая отстраниться.
— Не дергайся, — низкий, утренний голос Чонгука прозвучал над самым ухом. — Я знаю, что всё болит. Это... в первый раз всегда так.
Чимин открыл глаза и уткнулся взглядом в татуированную грудь альфы. Воспоминания о вчерашней ночи хлынули лавиной: грубость, сменившаяся нежностью, кровь на простынях и то, как Чонгук шептал ему слова, которые не должен был говорить «учитель».
— Чонгук-и... — прохрипел Чимин, пытаясь сесть. — Мне больно. Даже дышать больно.
Чонгук приподнялся на локте, и в его взгляде не осталось и следа от вчерашней насмешливости. Он выглядел обеспокоенным. Он осторожно откинул одеяло, рассматривая покрасневшую кожу на бедрах Чимина и темные отметины, которые он сам оставил на его шее и плечах.
— Прости, — Чонгук коснулся пальцами его щеки. — Я не рассчитал силы. Ты такой маленький, а я... я просто сошел с ума, когда понял, что ты действительно отдаешь это мне.
Чимин попытался дотянуться до телефона, но Чонгук перехватил его руку.
— Юнги звонил всю ночь, — прямо сказал альфа, наблюдая за реакцией омеги. — Я выключил твой телефон. Тебе сейчас не до него. Ты не пойдешь сегодня в академию. В таком состоянии ты даже шага по коридору не сделаешь.
— Но Юнги... он будет искать, — прошептал Чимин, чувствуя, как внутри всё сжимается от упоминания имени бывшего возлюбленного.
— Пусть ищет, — отрезал Чонгук, и в его глазах вспыхнула сталь. — Ты теперь под моей ответственностью. Я сейчас принесу горячую воду и лекарства. А потом я сам поеду в академию и объясню твоему Юнги, что его время вышло. Раз и навсегда.
Чонгук встал, нисколько не смущаясь своей наготы, и Чимин снова замер, глядя на его мощную спину. Он осознал, что этот альфа только что буквально присвоил его себе. Тело болело, напоминая о том, что он больше не принадлежит самому себе. Он хотел стать опытным для Юнги, но в итоге стал зависимым от Чонгука.
— Чонгук! — позвал Чимин, когда тот уже был в дверях ванной. — Ты ведь... ты ведь не бросишь меня теперь? После того, как я стал таким?
Чонгук обернулся, его взгляд стал тяжелым и собственническим.
— Ты теперь часть моей жизни, Пак Чимин. Хочешь ты этого или нет, но я запечатал тебя своим запахом. Привыкай к тому, что теперь ты просыпаешься только со мной.
Чонгук приехал в мастерскую злой и невыспавшийся, но с четким ощущением того, что его жизнь теперь принадлежит маленькому омеге, который остался спать в отеле. Едва он заглушил мотор байка, как увидел припаркованный у входа знакомый черный лимузин.
Нара стояла у дверей, безупречно одетая, с идеальной укладкой, которая казалась чужеродной в этом пыльном месте. Увидев Чонгука, она не закричала, а лишь снисходительно улыбнулась.
— Я знала, что ты вернешься к своей «игрушке», — Нара кивнула на мастерскую. — Тот поцелуй на вечере... Чонгук-а, это было эффектно. Я готова простить тебе эту выходку. Ты ведь просто хотел меня позлить, верно? Но игры кончились. Мой отец ждет ответа.
Она подошла ближе, игнорируя запах бензина, и положила ладонь на его кожаную куртку.
— Давай поженимся, как и планировали. Ты — наследник огромного состояния, властный, сильный альфа. Я — самая красивая и подходящая тебе партия. Мы идеальны вместе, Чонгук. Забудь о том омеге из академии, он был просто мимолетным увлечением, чтобы выпустить пар. Такая королева, как я, и такой король, как ты... мы достойны друг друга.
Чонгук медленно убрал её руку со своего плеча. В его голове всё еще стоял образ плачущего, доверившегося ему Чимина и пятна крови на простынях, которые навсегда связали их.
— Ты опоздала со своим прощением, Нара, — его голос звучал как скрип металла по стеклу. — И ты глубоко ошибаешься. Я не «выпускал пар».
Он подошел к верстаку, взял тяжелый гаечный ключ и обернулся к ней с холодной, пугающей ухмылкой:
— Красота? Власть? Мне плевать на это. Вчера я забрал невинность у человека, который в миллион раз чище и дороже всей твоей родословной. Он — мой омега. И если твой отец хочет войны — он её получит. Но к тебе я не прикоснусь даже под дулом пистолета.
Нара побледнела, её идеальное лицо исказилось от ярости.
— Ты променял меня на этого нищего студента?! Чонгук, ты потеряешь всё! Отец уничтожит эту мастерскую!
— Пусть пробует, — отрезал Чонгук. — А теперь проваливай отсюда. У меня много работы, а вечером мне нужно вернуться к своему Чимину. Ему сейчас нужно много внимания.
Когда лимузин с визгом шин уехал, Чонгук тяжело оперся о стол. Он понимал, что Нара не отступит, а Юнги наверняка уже ищет Чимина по всему городу.
***
Чонгук вернулся в номер бесшумно, неся в руках пакеты с едой и мазями, которые купил по дороге. Он застал Чимина всё в той же позе: омега спал, свернувшись калашком, выглядя в этой огромной постели совсем крошечным.
Чонгук замер, прислонившись к косяку. В его голове уже зрел план.
— Я выкуплю этот отель, — прошептал он сам себе, и в его глазах вспыхнул огонь безумного собственничества. — Запру тебя здесь, чтобы никто и никогда не смел смотреть на то, что принадлежит только мне.
От его тяжелого, пристального взгляда Чимин начал ворочаться. Он медленно открыл глаза, щурясь от дневного света, и с трудом приподнялся на локтях. Тело отозвалось резкой болью, заставив его поморщиться.
— Ты вернулся… — голос Чимина был хриплым. Он бросил взгляд на кровать и покраснел до корней волос, увидев багровую отметину своей невинности. — Чонгук-и, мне нужно в душ. И… нужно позвать горничную. Эту постель надо заменить, это пятно… мне так стыдно.
Чимин попытался встать, прикрываясь одеялом, но Чонгук в два шага оказался рядом. Его рука, тяжелая и горячая, легла на плечо омеги, прижимая его обратно к подушкам.
— Никаких горничных, — отрезал Чонгук. Его голос вибрировал от странной, темной гордости. — Никто не смеет касаться того, что здесь произошло. Никто не увидит эту кровь, кроме меня.
Чимин растерянно моргнул:
— Но оно же испорчено…
Чонгук усмехнулся, его пальцы собственнически погладили ткань простыни прямо рядом с пятном.
— Испорчено? Нет, Чимин-а. Теперь это — самая ценная вещь в этом мире. Это доказательство того, что ты мой. Я забираю эту постель себе.
Он действительно начал стягивать простыню, не заботясь о том, как это выглядит со стороны.
— Я сохраню её. Через десять лет, когда ты будешь моим мужем и отцом моих детей, я буду смотреть на неё и вспоминать, как ты плакал в моих руках, отдавая мне всего себя.
Чимин сидел на краю кровати, обернутый в плед, и смотрел на Чонгука с нескрываемым шоком. В его планах было «научиться сексу и вернуться к Юнги», но сейчас он понимал: он попал в ловушку к человеку, который не знает слова «отпустить». Чонгук аккуратно сложил простыню, словно святыню, и убрал её в сумку.
— Теперь иди в душ, — уже мягче добавил Чонгук, целуя Чимина в макушку. — Я помогу тебе дойти. А потом мы уедем. В академии тебя больше не увидят без моего присмотра.
Чимин понимает, что Чонгук буквально помешан на нем. Чимин старался собрать остатки своей гордости. Несмотря на дрожь в коленях и ломоту в теле, он начал одеваться, намеренно избегая взгляда Чонгука, который прожигал его насквозь.
— Это было... — Чимин запнулся, застегивая пуговицы, — это было именно то, что мне нужно, Чонгук. Спасибо за «урок». Теперь я знаю достаточно. Я пойду в академию сам. И... мне нужно поговорить с Юнги. Я всё ещё хочу быть с ним.
Он говорил это быстро, словно пытаясь убедить самого себя, что его план всё ещё в силе, что эта ночь ничего не изменила в его чувствах к холодному альфе-одногруппнику.
Чонгук не двигался. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив на груди татуированные руки. Его молчание было тяжелым, давящим, как предгрозовое небо. Он не спорил, не кричал и не пытался удержать Чимина силой, но от его спокойствия по спине омеги пробежал холодок.
— Ты пойдёшь к нему? — наконец хрипло спросил Чонгук. — После того, как я выжигал своё имя на твоей коже всю ночь? После того, как ты звал меня, когда тебе было больно?
— Это был просто опыт, ты сам согласился! — Чимин вскинул голову, хотя его голос дрогнул. — Мы договорились: без чувств.
Чонгук медленно подошел к нему. Он не стал перехватывать его руки, просто наклонился к самому лицу Чимина, вдыхая его запах, который теперь был неразрывно смешан с его собственным, терпким ароматом альфы.
— Иди, — шепнул Чонгук, и в его глазах блеснула опасная уверенность. — Иди к своему Юнги. Посмотри ему в глаза. Попробуй позволить ему коснуться себя. Но помни одно, Чимин...
Он на мгновение прижал ладонь к сердцу омеги, чувствуя, как оно бешено колотится.
— Ты — мой. От кончиков волос до этой крови на простынях, которую я забираю с собой. Ты можешь лгать себе сколько угодно, но твое тело уже знает своего хозяина. Юнги почувствует мой запах на тебе за милю. И он поймет, что опоздал на целую жизнь.
Чимин вылетел из номера, почти выбежал, игнорируя боль. Он стремился в академию, к привычному миру, к Юнги, надеясь, что всё станет как прежде.
Когда Чимин вошел в холл, его аура, обычно светлая и манящая, теперь казалась густой и тяжелой. Друзья затихали, когда он проходил мимо. Он не мог скрыть засосы на шее, а его походка выдавала всё, что произошло ночью.
Юнги ждал его у аудитории. Вид у него был помятый, под глазами залегли тени — он не спал всю ночь. Увидев Чимина, он сделал шаг навстречу, но внезапно замер, как вкопанный. Его ноздри дрогнули. Альфа внутри Юнги вздыбился от ярости и отвращения: от Чимина так сильно пахло Чонгуком, что это физически ударило по легким.
— Чимин... — голос Юнги сорвался. Он смотрел на багровые пятна на шее омеги, и его лицо исказилось от боли. — Ты... ты действительно сделал это? С этим механиком?
Чимин смотрел в глаза Юнги и видел в них то, чего желал целый год: отчаяние, ревность, страсть. Но вместо триумфа он почувствовал лишь удушье. Запах Юнги, который раньше казался ему пределом мечтаний, теперь ощущался чужим, пресным и слабым по сравнению с тем диким, захватывающим ароматом стали и мускуса, который оставил на нем Чонгук.
Юнги протянул руку, чтобы коснуться его плеча, но Чимин отпрянул, словно от удара.
— Не трогай меня, — выдохнул он.
Развернувшись, Чимин бросился прочь из академии. Он бежал, не обращая внимания на удивленные взгляды студентов, на крики Юнги за спиной и на тупую боль в теле. Ему нужно было только одно — вернуться туда, где его «сломали», чтобы снова почувствовать себя целым.
Чонгук даже не удивился, когда дверь гаража с грохотом распахнулась и в нее влетел запыхавшийся, заплаканный Чимин. Альфа стоял у своего желтого скутера, словно знал, что этот момент наступит.
Чимин с разбегу врезался в его грудь, вцепляясь пальцами в кожаную куртку, и спрятал лицо на его плече, громко всхлипывая.
— Ты был прав... — шептал он, содрогаясь всем телом. — Я не могу. Я не хочу, чтобы он на меня смотрел. Я чувствую себя грязным рядом с ним, но с тобой... с тобой всё по-другому.
Чонгук обвил его талию своими мощными руками, прижимая так крепко, что у Чимина перехватило дыхание. Он торжествующе улыбнулся в макушку омеги. Его план сработал: он не просто лишил его невинности, он перепрошил его сознание.
— Я же говорил, маленький, — Чонгук приподнял его лицо за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Твоё тело больше не знает другого языка, кроме моего.
Он накрыл губы Чимина глубоким, властным поцелуем, забирая весь его страх и сомнения. Чимин ответил с такой жадностью, будто этот поцелуй был его единственным источником кислорода.
Отстранившись лишь на миллиметр, Чонгук прошептал прямо в его губы, и в его голосе прозвучало обещание, от которого у Чимина подкосились ноги:
— Это было только начало, Чимин-а. Ты хотел опыта? Я научу тебя всему. Каждому способу, как довести тебя до безумия, каждой искре, которую может высечь твое тело. Ты будешь знать так много, что любой другой альфа покажется тебе ребенком. Но практиковаться ты будешь только со мной. До самого конца.
Чимин лишь кивнул, соглашаясь на эту сладкую кабалу. Он пришел за уроком, а нашел своего хозяина.
***
Прошел еще один месяц, и мастерская Чонгука окончательно превратилась в их личное убежище, скрытое от глаз всего мира. За это время Чимин изменился до неузнаваемости: от прежней робкой невинности не осталось и следа. Под жестким и страстным руководством Чонгука он познал каждую грань своего удовольствия.
Вечер в боксе был пропитан запахом машинного масла и горячей кожи. Чонгук сидел на широком кожаном диване, который он специально привез в мастерскую, а Чимин, полностью обнаженный и уверенный в себе, оседлал его бедра.
Чимин двигался плавно, закрыв глаза от наслаждения, чувствуя, как татуированные руки Чонгука собственнически сжимают его талию, направляя каждое движение. В полумраке гаража его кожа казалась жемчужной, а на шее и ключицах красовались свежие метки — клейма, которые Чонгук обновлял каждый день.
— Чонгук-и... — выдохнул Чимин, откидывая голову назад. Его голос стал глубже, в нем сквозила уверенность омеги, который знает, какую власть он имеет над своим альфой. — Это... это моя любимая поза. Я хочу чувствовать тебя полностью. Я хочу сама решать, как быстро...
Чонгук смотрел на него снизу вверх с нескрываемым восхищением и темным азартом. Он видел, как его «ученик» превратился в искушенного соблазнителя, который больше не просит, а берет свое.
— Посмотрите-ка на него, — Чонгук хрипло рассмеялся, и этот смех завибрировал в груди, отдаваясь в теле Чимина. — Ты становишься пугающе жадным, Пак Чимин. Ты выпиваешь меня до капли. Где тот скромный мальчик, который краснел от одного поцелуя?
— Он остался в той ночи в отеле, — Чимин наклонился вперед, дразняще касаясь кончиком носа носа Чонгука. — Ты сам его уничтожил. Теперь здесь только я. Твой Чимин.
Чонгук резко притянул его за затылок, впиваясь в его губы глубоким, собственническим поцелуем. Он целовал его так, будто хотел поглотить, заставить забыть даже собственное имя.
— Правильно, — прошептал Чонгук, отрываясь от его губ лишь на мгновение, чтобы перевести дыхание. — Только мой. Жадный, ненасытный и только мой. Продолжай, малыш. Покажи мне, чему еще ты научился.
В этот момент для них не существовало ни академии, ни Юнги с его запоздалым раскаянием, ни угроз Нары. Были только они двое в центре этого железного королевства, связанные страстью, которая стала их новой религией.
Тишина лесного озера была почти осязаемой. Чонгук решил, что им обоим нужно сбежать от шума города, от вечных звонков Нары и тяжелых взглядов Юнги. Здесь, среди высоких сосен и спокойной воды, мир действительно казался замершим.
Они расстелили большой плед прямо на траве у самой кромки воды. Удочки были заброшены и забыты — сейчас они служили лишь декорацией. Чимин сидел на коленях, подставив лицо мягкому солнцу, но его мысли были далеки от природы.
Чимин медленно повернул голову к Чонгуку, который лежал рядом, закинув руки за голову и прикрыв глаза. Глядя на его расслабленное тело, на сильные татуированные руки и острые скулы, Чимин почувствовал знакомый жар внизу живота. Его смущение никуда не исчезло полностью — оно просто стало другим, более острым и томящим.
Он придвинулся ближе, его колено коснулось бедра Чонгука.
— Гук-и… — тихо позвал он.
Чонгук приоткрыл один глаз, и на его губах появилась ленивая, довольная ухмылка.
— Что, рыбак? Клюет?
Чимин не ответил шуткой. Он наклонился, его мягкие волосы коснулись лица Чонгука, и он нежно прижался к его губам. Поцелуй был долгим, со вкусом ягодного чая и чего-то запретного. Отстранившись лишь на сантиметр, Чимин, глядя прямо в темные зрачки альфы, начал шептать ему на ухо пошлые, откровенные вещи — всё то, чему Чонгук научил его за эти месяцы в мастерской.
Его голос дрожал от смущения, щеки горели пунцовым, но слова были смелыми и грязными. Он описывал, что хочет сделать прямо сейчас, здесь, под открытым небом, и как сильно ему нравится чувствовать Чонгука внутри себя.
Чонгук резко перестал улыбаться. Его дыхание сбилось, а рука мгновенно собственнически легла на затылок Чимина, притягивая его для более глубокого поцелуя.
— Ты сводишь меня с ума, маленький чертенок, — прохрипел Чонгук, переворачивая их так, что Чимин оказался прижат к пледу. — Ты хоть понимаешь, что после таких слов я не дам тебе порыбачить?
Чимин обхватил его шею руками, притягивая еще ближе.
— Плевать на рыбу, — выдохнул он. — Я хочу, чтобы мир просто остановился. Чтобы остались только мы, эта трава и то, что ты сейчас со мной сделаешь.
В этот момент для них действительно не существовало времени. Не было прошлого, где Чимин страдал по другому, и не было будущего с его проблемами. Было только бесконечное «сейчас», запах сосновой хвои и два сердца, бьющихся в унисон в самом сердце тишины.
Они наслаждаются этим моментом абсолютной свободы, но скоро им придется вернуться.
***
Прошел еще один месяц. Их отношения окончательно превратились в опасный танец на грани страсти и безумия. Чонгук больше не скрывал, что Чимин стал для него центром вселенной, его личным наркотиком.
Вечер у бассейна в его загородном доме был душным. Вода в чаше бассейна лениво плескалась, отражая лунный свет, но воздух между ними буквально вибрировал. Чонгук прижал Чимина к прохладному мраморному борту. Контраст между холодной плиткой и обжигающим телом альфы заставлял Чимина выгибаться, теряя связь с реальностью.
В самый пик, когда движения Чонгука стали резкими и властными, он накрыл ладонью рот Чимина, заставляя его смотреть прямо в свои потемневшие, почти черные глаза.
— Слушай меня, — прохрипел Чонгук, и его голос сорвался на низкий рык. — Я люблю тебя. Слышишь? Но это не та любовь, о которой ты мечтал с Юнги. Я одержим тобой, Чимин. Я хочу запереть тебя в этом доме, чтобы никто не видел твою кожу, чтобы никто не слышал твои стоны. Ты мой до последнего вдоха.
Чимин задрожал. Эти слова ударили его сильнее, чем любые физические ощущения. Он сильнее вцепился в татуированные плечи Чонгука, его стоны стали громче, отчаяннее, переходя в тихий плач удовольствия и скрытого ужаса.
Чонгук ждал ответа, впиваясь в его губы, но Чимин лишь сильнее вжимался в него, пряча лицо на его шее. Внутри омеги всё сжалось от странного, липкого страха.
Одержимость. Это слово пугало его. Чимин понимал, что он сам создал этого монстра, когда просил «научить его опыту». Теперь Чонгук не просто любил его — он хотел владеть его душой, его мыслями, его будущим. Чимин боялся, что если он произнесет «я тоже тебя люблю», то двери этой золотой клетки захлопнутся навсегда, и он окончательно растворится в воле Чонгука.
Когда всё закончилось, Чонгук не отпустил его. Он продолжал держать Чимина в воде, обнимая со спины и целуя в мокрое плечо.
— Почему ты молчишь? — нежно, но с затаенной угрозой спросил Чонгук.
— Я... я просто устал, — соврал Чимин, закрывая глаза. — Мне нужно время.
Чонгук лишь ухмыльнулся, зная, что Чимину некуда бежать. Он уже пометил его не только снаружи, но и внутри.
Страх перед одержимостью Чонгука рос в Чимине с каждым днем. Теперь каждый поцелуй казался не проявлением нежности, а попыткой присвоить его душу. Чимин начал намеренно задерживаться в академии, ссылаться на головную боль и бесконечные дополнительные занятия, лишь бы не возвращаться в мастерскую или в тот дом, где стены давили на него своим безмолвным требованием принадлежать только одному.
В один из таких вечеров, когда Чимин допоздна засиделся в пустой библиотеке, на выходе его ждал Юнги.
Юнги выглядел тени самого себя. Весь его лоск и холодное безразличие исчезли. Он стоял у ворот, нервно сминая пальцами край своего пальто. Увидев Чимина, он рванулся к нему, перехватывая его за руки.
— Чимин! Стой, пожалуйста, не убегай снова, — в его голосе было столько надрыва, сколько Чимин никогда не слышал. — Я больше не могу делать вид, что мне всё равно. Этот месяц… я видел тебя с ним, я видел, как ты изменился. И это сводит меня с ума.
Юнги заглянул Чимину в глаза, и в них была настоящая, неприкрытая боль.
— Я ошибался, Чимин-а. Я был идиотом, когда не ценил твою преданность. Я страдал каждый день, видя, как ты отдаляешься. Нара, гордость — всё это пепел. Пожалуйста, вернись ко мне. Я готов на всё. Я буду любить тебя так, как ты этого заслуживаешь — нежно, уважительно. Не так, как этот зверь, который смотрит на тебя как на вещь.
Для Чимина эти слова когда-то были бы высшей наградой. Но сейчас, стоя перед Юнги, он чувствовал только странную пустоту. И в то же время — это был его шанс. Шанс сбежать от удушающей любви Чонгука, от его контроля и тёмной страсти.
— Юнги-хён... — прошептал Чимин, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Ты слишком поздно это говоришь. Или...
В этот момент за спиной Юнги послышался знакомый, леденящий кровь звук мощного двигателя. Черный байк Чонгука затормозил в нескольких метрах от них, подняв облако пыли.
Чонгук не слез с мотоцикла. Он просто сидел, положив руки на руль, и смотрел на них через визор шлема. Его аура была настолько тяжелой, что воздух вокруг, казалось, сгустился. Чимин почувствовал, как по спине пробежал холод: он понял, что Чонгук следил за ним.
— Отойди от него, Мин Юнги, — голос Чонгука, усиленный шлемом, прозвучал как смертный приговор. — Пока я не сломал тебе руки, которыми ты держишь моего омегу.
Юнги не отпустил Чимина, наоборот — он притянул его к себе ближе, закрывая собой.
— Он не вещь, Чонгук! Он человек, и он сам решит, с кем ему быть.
Чимин стоял между двумя огнями: между тихой, привычной гаванью Юнги и бушующим, опасным океаном Чонгука.
Ситуация в мастерской накалилась до предела в одну секунду. Чимин, измотанный преследованием Юнги и тяжелой любовью Чонгука, искал в гараже хотя бы каплю прежнего спокойствия. Он сидел на высоком стуле, наблюдая, как Чонгук, сосредоточенный и мрачный, копается в двигателе байка. Чимин просто говорил — о пустяках, о погоде, о детстве — пытаясь заглушить звон собственного страха перед будущим.
Но тишину прервал резкий звук открывающейся двери. На пороге стоял Тэхен.
Тэхен не был похож на Юнги с его драмой или на Чонгука с его мощью. Он выглядел уверенно, в его глазах светилась мягкая, но непоколебимая сила. Увидев его, Чимин, словно утопающий, увидевший берег, сорвался с места.
— Тэ! — вскрикнул он и буквально запрыгнул в объятия друга, пряча лицо у него на плече. Для Чимина Тэхен был единственным напоминанием о нормальной жизни, где не нужно было выбирать между одержимостью и раскаянием.
Чонгук медленно выпрямился. В его руке всё еще был зажат гаечный ключ, а лицо было испачкано мазутом. Его взгляд, полный собственнической ярости, впился в Тэхена, который так смело прижимал к себе «его» омегу.
— Отпусти его, — процедил Чонгук, и этот звук больше походил на рычание зверя, чем на человеческую речь. — Прямо сейчас убирай руки.
Тэхен не только не отпустил Чимина, но и обнял его крепче, поглаживая по спине. Он посмотрел Чонгуку прямо в глаза — спокойно, без тени страха.
— Нет, Чонгук, — твердо ответил Тэхен. — Я знаю, что ты с ним сделал. Я вижу, как он напуган твоей «любовью». Хватит ломать его.
— Ты не понимаешь, во что лезешь, — Чонгук сделал шаг вперед, его мышцы под футболкой напряглись. — Он принадлежит мне. Он сам отдал мне всё.
— Он тебе ничего не должен, — Тэхен чуть отодвинул Чимина себе за спину, закрывая его своим телом. — Чимин — мой омега. Мы выросли вместе, и наши семьи давно решили нашу судьбу. Я пришел, чтобы забрать его из этого ада, который ты называешь страстью.
Чимин замер за спиной Тэхена. Он не ожидал такого заявления. Да, они были близки, но «мой омега»? Это звучало как спасательный круг.
Чонгук замер. Его мир, который он так тщательно строил вокруг Чимина, затрещал. Он вспомнил кровь на простынях, вспомнил, как Чимин шептал пошлости на рыбалке, и мысль о том, что какой-то «друг детства» может просто прийти и забрать его сокровище, вызвала у него вспышку первобытной боли.
— Твой? — Чонгук усмехнулся, но в этой усмешке было больше страдания, чем веселья. — Он уже помечен мной, Тэхен. Его тело помнит каждое мое касание. Ты хочешь забрать то, что я уже сделал своим?
— Ты присвоил его тело, но ты потерял его доверие, — отрезал Тэхен. Он повернулся к Чимину и протянул ему руку. — Пойдем со мной, Чимин-а. Домой. Там, где тебя не будут запирать и считать собственностью.
Чимин смотрел на протянутую ладонь Тэхена, а потом на Чонгука, чьи глаза сейчас выражали не только одержимость, но и смертельный страх потерять единственный смысл жизни.
Слова Чимина прозвучали в тишине мастерской как оглушительный выстрел. Чонгук замер, его пальцы, сжимавшие гаечный ключ, побелели до судороги. Он не ожидал такого удара — не от Тэхена, а от самого Чимина.
— Я пойду с ним, — повторил Чимин более твердо, хотя его голос всё еще дрожал. Он осторожно вышел из-за спины Тэхена, но не подошел к Чонгуку. — Мне нужно поговорить с родителями. Нам с Тэ нужно… разобраться во всём этом.
Тэхен победно взглянул на Чонгука и собственнически положил руку Чимину на талию.
— Слышал? Он уходит. Не пытайся его преследовать.
Чонгук медленно положил инструмент на верстак. Его плечи опустились, но это не было признаком поражения — это была затишье перед бурей. Он поднял взгляд на Чимина, и в его глазах омега увидел не просто одержимость, а черную, бездонную дыру.
— Значит, «вернешься к нему»? — переспросил Чонгук подозрительно спокойным голосом. — После всего, что я в тебя вложил? После того, как я выжег на тебе своё имя? Ты просто берешь его за руку и уходишь к «правильному» альфе, которого одобрили папа с мамой?
— Чонгук, мне нужно пространство! — выкрикнул Чимин, пятясь к выходу вместе с Тэхеном. — Ты душишь меня! Я вернусь, чтобы… чтобы всё объяснить!
— Ты не вернешься, — отрезал Чонгук. Он не бросился в драку, не стал кричать. Он просто смотрел, как они выходят за дверь. — Если ты сейчас переступишь порог с ним, Чимин, ты совершишь самую большую ошибку в жизни. Потому что я не Юнги. Я не буду ждать твоего возвращения с разбитым сердцем. Я просто приду и заберу то, что принадлежит мне. Силой.
Чимин вздрогнул от этих слов, но Тэхен настойчиво потянул его к машине. Когда дверь захлопнулась и автомобиль сорвался с места, Чимин расплакался. Он чувствовал себя предателем и в то же время — свободным человеком, который наконец-то может дышать.
Тэхен молча вел машину, сжимая руль так сильно, что костяшки пальцев побелели.
— Не бойся его, Мини, — мягко сказал он. — Родители уже в курсе, что ты связался с этим механиком. Они помогут. Мы защитим тебя.
Но Чимин не слышал его. В его ушах всё еще звучал голос Чонгука: «Я просто приду и заберу тебя».
Дома у родителей Чимина всё было идеально: дорогой интерьер, запах домашней еды, вежливые разговоры. Но Чимин чувствовал себя здесь чужим. Его тело ныло, требуя грубых рук Чонгука, его кожа горела под одеждой, напоминая о каждой метке, оставленной в мастерской.
Он лежал в своей старой спальне, когда его телефон, который он не решался включить, внезапно завибрировал в кармане. Одно сообщение от Чонгука:
«Я стою под твоими окнами. У тебя есть пять минут, чтобы выйти самому. Иначе я зайду внутрь, и поверь, твой Тэхен меня не остановит».
Чимин сдался. Как только он увидел свет фар мотоцикла под окном, вся его решимость и слова о «свободе» рассыпались. Он понимал: если Чонгук ворвется в дом, случится катастрофа. На негнущихся ногах он вышел на улицу, и Чонгук, не проронив ни слова, просто бросил ему шлем.
Они мчались сквозь ночь прочь от города, от родителей и Тэхена. Загородный дом встретил их глухой тишиной леса, но внутри него разыгралась настоящая буря.
Едва дверь захлопнулась, Чонгук сорвался. Он не стал церемониться, не стал спрашивать, почему Чимин ушел. Он действовал как человек, у которого пытались отобрать единственную ценность в жизни.
— Ты думал, я позволю тебе спать в постели, которую выбрал для тебя другой? — рычал Чонгук, впечатывая Чимина в стену просторного холла.
Он содрал с него одежду с такой яростью, будто хотел сорвать саму память о Тэхене и родительском доме. В этот раз близость была на грани — грубая, первобытная, пропитанная безумным чувством собственности. Чонгук брал его везде: у стены, на широком деревянном столе, на полу у камина.
Чимин выгибался, его пальцы царапали плечи альфы, оставляя красные полосы на татуировках. Его стоны — громкие, надрывные — заполняли пустой дом. Это была смесь боли, невыносимого удовольствия и окончательного подчинения.
— Чонгук... Гук-и... медленнее... — всхлипывал Чимин, задыхаясь от темпа, который задавал альфа.
— Нет, — отрезал Чонгук, сильнее впиваясь пальцами в его бедра. — Ты хотел «опыта», Чимин-а? Вот он. Ты никогда не сможешь быть с кем-то другим. Твое тело будет звать меня даже во сне. Скажи это! Скажи, чей ты!
— Твой... я твой... — кричал Чимин, когда очередная волна наслаждения накрыла его с головой.
Когда всё закончилось, Чонгук не отпустил его. Он перенес измотанного, дрожащего Чимина на огромную кровать и накрыл своим телом, словно живым щитом. Он тяжело дышал, уткнувшись в изгиб шеи омеги, где теперь сияла самая яркая, почти кровавая метка.
— Теперь ты понимаешь? — прошептал Чонгук уже спокойнее, но от этого шепота Чимину стало еще страшнее. — Я куплю этот дом на твое имя. Я куплю всё, что ты захочешь. Но ты больше не выйдешь отсюда без моего разрешения. Я не могу доверять тебе, Чимин. Ты слишком легко убегаешь.
Чимин лежал, глядя в темный потолок. Его тело горело, каждая клеточка вибрировала от присутствия Чонгука. Он понимал: это и есть та самая одержимость, которой он боялся. Он больше не был «опытным омегой», играющим в игры. Он стал пленником любви, которая не знает пощады.
***
Месяц «образцового поведения» притупил бдительность Чонгука. Он видел в глазах Чимина покорность и мягкость, поэтому постепенно ослабил поводок. Сначала разрешил академию, потом — визиты к родителям. Чонгук думал, что полностью подчинил его волю, но он недооценил давление семьи Пак.
В родительском доме Чимина ждал трибунал.
— Этот механик — позор для нашей фамилии, — отрезал отец. — Тэхен готов закрыть глаза на твою интрижку и взять тебя в жены. Это не обсуждается. Либо ты выходишь за него, либо мы лишаем тебя всего, а твоего «дикого пса» сотрут в порошок наши юристы и связи.
Чимин, подавленный и запуганный угрозами в адрес Чонгука, сломался. Он решил, что единственный способ спасти Чонгука от мести своей семьи — это уйти.
Он пришел в мастерскую в субботу вечером. Запах бензина и металла, который раньше возбуждал его, теперь вызывал тошноту. Чонгук стоял спиной к нему, вытирая руки ветошью.
— Нам нужно закончить это, Чонгук, — голос Чимина был бесцветным. — Между нами всё кончено. Я выхожу замуж за Тэхена. Больше не ищи меня и не звони. Это была просто... затянувшаяся игра в «опыт».
Чонгук медленно повернулся. На его лице не было ни гнева, ни боли — только пугающая, холодная ухмылка, от которой у Чимина подкосились ноги.
— Замуж за Тэхена? — тихо переспросил он, отбрасывая тряпку в сторону. — Ты действительно думал, что можешь просто прийти сюда, сказать пару слов и уйти в свою «правильную» жизнь?
— Да, — Чимин попятился к выходу. — Прощай, Чонгук.
Он развернулся и дернул ручку двери, но та даже не шелохнулась. Раздался резкий металлический щелчок — электронный замок заблокировал вход автоматически. Чимин в панике начал дергать дверь сильнее, нажимая на все кнопки.
— Дверь управляется с моего телефона, малыш, — раздался голос Чонгука прямо за его спиной. — Ты ведь сам говорил, что я одержим. Ты правда верил, что я отпущу тебя к родителям, не подготовив «план Б»?
Чонгук положил руки на стену по обе стороны от головы Чимина, заключая его в капкан своего тела.
— Ты никуда не пойдешь. Ни на свадьбу, ни к родителям, ни в академию. Тэхен может ждать тебя у алтаря хоть вечность, но ты будешь здесь. Со мной. В подвале этого дома есть комната, которую я готовил специально для такого случая. Там нет окон, зато есть очень удобная кровать.
Чимин обернулся, его глаза были полны ужаса.
— Ты не можешь! Это похищение!
— Нет, Чимин-а, — Чонгук нежно коснулся его щеки, но его взгляд оставался безумным. — Это спасение. Я спасаю тебя от жизни, которую ты ненавидишь. А теперь... давай объясним твоему телу еще раз, кому оно принадлежит, чтобы ты больше не произносил таких глупостей о расставании.
В мастерской стоял густой запах паники и возбуждения. Чонгук действовал напористо, лишая Чимина любой возможности сопротивляться. Он впечатал омегу в кожаное сиденье байка, заставляя его тело выгибаться под каждым толчком.
Чимин метался, его стоны смешивались со всхлипами. Он терял связь с реальностью, утопая в тех самых ощущениях, к которым его так долго приучал Чонгук.
— Мое тело... оно любит тебя, — задыхаясь, простонал Чимин, цепляясь за сильные плечи альфы. — Но я не могу! Ты не понимаешь! Мои родители... они уничтожат тебя! У них связи, у них деньги! Тэхен... его семья владеет половиной этого города! Они сотрут тебя с лица земли, если я не выйду за него!
Чонгук внезапно замер. Он медленно отстранился, но лишь для того, чтобы заглянуть Чимину прямо в глаза. Его ухмылка стала еще шире, приобретая пугающий, аристократический оттенок, который никак не вязался с образом «простого механика».
— Половиной города, говоришь? — Чонгук хмыкнул и, не отпуская Чимина, достал из кармана телефон. Один свайп — и на мониторе в мастерской высветился логотип крупнейшего холдинга страны, о владельцах которого ходили легенды. — Ты думал, почему полиция никогда не заезжает в этот район? Почему этот «бедный гараж» стоит на самой дорогой земле в округе?
Чимин замер, глядя на экран. Имя владельца холдинга — Чон Чонгук. Тот самый наследник, который, по слухам, отказался от светской жизни и «исчез», чтобы управлять своей империей из тени.
— Твои родители и семья Тэхена — всего лишь мелкие рыбешки в моем океане, Чимин-а, — прошептал Чонгук, прижимаясь своим лбом к его лбу. — Я могу уничтожить их бизнес одним телефонным звонком. Я могу сделать так, что завтра они окажутся на улице, а Тэхен будет умолять о работе в этой самой мастерской.
Чимин смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Тот, кого он считал простым мастером, оказался человеком, перед которым дрожал весь город.
— Весь этот месяц я играл в механика, потому что хотел, чтобы ты полюбил меня, а не мои миллиарды, — Чонгук снова начал двигаться, но теперь в его движениях была абсолютная, сокрушительная власть. — Но если ты хочешь использовать «родителей» как оправдание для побега... забудь. Я не просто механик, который украл тебя. Я — закон в этом городе. И я только что решил, что ты никуда не уйдешь.
Он впился в губы Чимина поцелуем, который буквально лишал воли.
— Твои родители сами приползут ко мне, чтобы просить благословения на наш брак, когда узнают, КТО держит тебя в этой мастерской. А теперь... стони громче, мой маленький омега. Твой «богатый жених» Тэхен должен знать свое место.
Чимин в шоке от того, насколько он недооценивал Чонгука. Чимин застыл, чувствуя, как внутри всё леденеет. Осознание того, что он не просто связался с «опасным парнем», а попал в руки человека, который держит за горло весь город, лишило его последних сил. Его тело, ещё минуту назад пылавшее от страсти, теперь била крупная дрожь.
Он смотрел на Чонгука, и в его глазах больше не было того дерзкого омеги, который пришёл в гараж просить «уроки поцелуев». Там остался только чистый, первобытный ужас.
— Отпусти меня... — прошептал Чимин, и его голос сорвался на всхлип. — Пожалуйста, Чонгук. Я не знал... Я правда не знал, кто ты. Если бы я хоть на секунду мог представить...
Он попытался оттолкнуть Чонгука, отодвинуться от него на этом кожаном сиденье, но руки альфы были как стальные тиски.
— Я думал, ты просто механик, — Чимин закрыл лицо руками, плача уже навзрыд. — Я думал, мы просто играем... А ты... ты монстр. Ты всё это время смотрел, как я боюсь своих родителей, как я трясусь перед Юнги, и просто смеялся про себя? Тебе было весело смотреть, как я мучаюсь? Отпусти меня, я не хочу быть частью твоего мира! Я хочу домой!
Чонгук не шелохнулся. Его лицо, до этого искаженное похотью и триумфом, внезапно стало пугающе спокойным. Он медленно убрал руки Чимина от его лица, заставляя смотреть на себя.
— Отпустить? — Чонгук мягко, почти ласково погладил его по заплаканной щеке, но в этом жесте было больше угрозы, чем в любом ударе. — Чимин-а, ты так ничего и не понял. Когда ты вошел в мой гараж в первый раз, ты перестал принадлежать себе. То, кто я есть — миллиардер или механик — не меняет главного: я одержим тобой.
Он наклонился ниже, обжигая дыханием губы Чимина.
— Теперь, когда ты знаешь правду, тебе должно быть легче. Тебе больше не нужно бояться родителей. Тебе больше не нужно бояться Тэхена. Теперь тебе нужно бояться только одного — меня. Потому что я никогда не дам тебе уйти. Ты сам пришел за «опытом», малыш. И самый главный урок, который ты должен усвоить сегодня: из моей клетки выхода нет. Даже если она из чистого золота.
Чонгук достал телефон и набрал короткий номер.
— Подгоните машину к заднему входу мастерской. И подготовьте вертолет. Мы едем на остров. Пак Чимину нужно время, чтобы привыкнуть к своей новой фамилии.
Чимин смотрел на него, не в силах даже кричать. Он понял, что сам, своими руками, запер себя в этом углу. Он хотел стать опытным, чтобы не быть слабым перед Юнги, но в итоге стал единственной слабостью и единственной игрушкой человека, которому принадлежит мир.
Чонгук планирует увезти Чимина на частный остров, чтобы окончательно отрезать его от внешнего мира и заставить признать свою власть.
Вертолет приземлился на белоснежный песок крошечного острова, затерянного где-то в океане. Вокруг — только бесконечная лазурь и шум прибоя. Здесь не было ни дорог, ни связи, ни единой живой души, кроме охраны, которая скрылась в лесу сразу после прибытия хозяина.
Чонгук на руках вынес Чимина из кабины. Омега даже не сопротивлялся — его тело обмякло, а взгляд был прикован к роскошной вилле, стоящей на скале. Для кого-то это место было бы раем, но для Чимина оно выглядело как самая красивая тюрьма в мире.
Внутри виллы царила стерильная чистота и пугающая тишина. Чонгук поставил Чимина на пол в огромной гостиной с панорамными окнами.
— Здесь мы будем одни, — Чонгук подошел сзади и обнял его за талию, вдыхая запах волос. — Никаких родителей, никакой академии, никакого Тэхена. Только ты, я и океан. Ты ведь хотел, чтобы мир остановился? Я исполнил твое желание.
Чимин медленно подошел к стеклу и прижал к нему ладони. Он видел, как вертолет поднимается в воздух и улетает, становясь маленькой точкой. Единственная нить, связывающая его с реальностью, оборвалась.
— Ты с ума сошел... — прошептал Чимин. Голос дрожал так сильно, что слова едва можно было разобрать. — Чонгук, здесь же никого нет. Совсем. Если я закричу, меня никто не услышит. Если я умру здесь, никто не узнает. Я сойду с ума в этой тишине...
Чонгук развернул его к себе. В его глазах не было жалости — только пугающее удовлетворение.
— Тебе не нужно никого слышать, кроме моего голоса, — он начал медленно расстегивать пуговицы на рубашке Чимина. — Тебе не нужно ни о чем думать, кроме того, как угодить мне. Я стану твоим миром, Чимин. Твоим Богом, твоим мужем, твоим единственным собеседником.
Чимин смотрел на него и понимал: Чонгук действительно этого хочет. Он хочет стереть его личность, его прошлое, чтобы в голове Чимина остался только образ Чонгука.
— Пожалуйста... — Чимин упал на колени, цепляясь за его брюки. — Не делай этого. Убей меня лучше, но не оставляй здесь в этой пустоте. Я боюсь... я боюсь потерять себя!
Чонгук опустился перед ним на корточки и взял его лицо в свои ладони, целуя в лоб — нежно, почти свято.
— Ты не потеряешь себя, малыш. Ты просто наконец-то полностью станешь моим. Без остатка. А теперь иди в спальню. Нам нужно закрепить твое пребывание здесь. И в этот раз я не остановлюсь, даже если ты будешь умолять. Здесь нас никто не прервет.
Чимин закрыл глаза, чувствуя, как рассудок начинает медленно трещать. Стены этого рая сжимались вокруг него, превращаясь в золотые прутья клетки, из которой нет выхода.
Утро на острове не принесло облегчения. Чимин открыл глаза, надеясь, что всё произошедшее — лишь кошмарный сон, порожденный его страхами. Ему хотелось верить, что он сейчас проснется в своей комнате, услышит ворчание Юнги или смех Тэхена.
Но реальность обрушилась на него свинцовой тяжестью.
Он почувствовал располагающуюся внутри него плоть Чонгука — горячую, властную, заполняющую его до предела. Чимин замер, боясь даже вздохнуть. Он ощутил, как сильные, татуированные руки альфы намертво вцепились в его талию, оставляя на бледной коже покрасневшие следы от пальцев. Чонгук даже во сне не отпускал его, удерживая в этом интимном плену.
— Это не сон, — раздался над самым ухом хриплый, утренний голос Чонгука.
Он не спал. Он наблюдал за тем, как Чимин просыпается и осознает свою новую реальность. Чонгук медленно, почти лениво начал двигаться внутри него, заставляя Чимина выгнуться и издать сдавленный стон, в котором смешались протест и невольное наслаждение.
— Ты принадлежишь мне даже тогда, когда спишь, — прошептал Чонгук, кусая его за плечо, прямо поверх вчерашних меток. — Каждая твоя клеточка, каждый вдох. Видишь? Я внутри тебя. Я — это ты. И на этом острове так будет всегда.
Чимин зажмурился, чувствуя, как по щекам снова катятся слезы. Он был зажат между матрасом и мощным телом Чонгука, не в силах пошевелиться. Эта близость больше не была «уроком» или «опытом» — это была демонстрация абсолютной, пугающей собственности.
— Пожалуйста... — выдохнул Чимин, впиваясь пальцами в простыни. — Чонгук... мне страшно.
— Страх — это хорошо, — Чонгук перевернул его на спину, не разрывая контакта, и навис сверху, блокируя любой путь к отступлению. Его взгляд был темным и одержимым. — Страх заставит тебя слушаться. Страх поможет тебе понять, что кроме меня у тебя больше ничего не осталось.
Он снова начал двигаться, наращивая темп, заставляя Чимина тонуть в этой дикой, первобытной страсти, которая выжигала в его сознании всё, кроме образа своего хозяина.
Чимин содрогался от рыданий, его тело дрожало под тяжестью Чонгука. Каждое движение альфы внутри него ощущалось как клеймо, подтверждающее его полное поражение.
— Я сам... я сам во всём виноват, — всхлипывал Чимин, закрывая лицо руками. — Я сам пришел к тебе, я сам просил тебя... я загнал себя в этот угол. Я хотел стать сильнее, а стал твоим рабом.
Чонгук резко перехватил его запястья и прижал их к подушке над головой Чимина, заставляя его смотреть на себя. В его глазах полыхал темный огонь, в котором смешались триумф и многолетняя жажда.
— Ты бесил меня, Чимин, — прохрипел Чонгук, и его голос вибрировал от сдерживаемой страсти. — Первые месяцы я смотрел на тебя и хотел, чтобы ты просто исчез. Твоя наивность, твоя слепая любовь к этому ничтожеству Юнги... ты раздражал меня своей чистотой. Я гнал тебя, говорил уйти, помнишь?
Он на мгновение замер, глубоко вонзаясь в Чимина, словно закрепляя свои слова физически.
— Но тот первый поцелуй... — Чонгук опасно ухмыльнулся, его губы коснулись мокрой щеки омеги. — Тогда я понял: если я впущу тебя в своё сердце, я тебя больше не выпущу. Никогда. А когда я лишил тебя невинности, когда я увидел твою кровь на своих руках и простынях... назад пути уже не было.
Чимин сглотнул, вспоминая ту ночь в отеле.
— Ты же знаешь, — прошептал Чонгук, и в его голосе прозвучало нечто безумное, — что я не просто забрал ту постель. Я сохранил её. Твоя кровь на этой ткани — это мой самый ценный трофей. Она напоминает мне, что я был первым и буду последним. Моя ревность — это не просто чувство, это приговор. Я скорее уничтожу этот остров вместе с нами обоими, чем позволю тебе вдохнуть воздух, которым не дышал я.
Чимин смотрел на него и понимал: Чонгук не блефует. Его одержимость подпитывалась этой сохраненной реликвией, превращая их любовь в культ, где Чимин был единственной жертвой.
— Ты мой, — повторил Чонгук, возобновляя движения с новой силой. — Смирись с этим. Твоя кровь на той простыне связала нас крепче, чем любые клятвы у алтаря.
—Это была для Юнги.
Слова Чимина прозвучали как удар хлыста, мгновенно разрезая душную атмосферу спальни. В глазах Чонгука что-то окончательно надломилось, сменяясь ледяной, первобытной яростью.
— Сжечь?! — голос Чонгука сорвался на рык, от которого задрожали стекла в панорамных окнах. — Ты сказал, это было для Юнги?
Он резко перехватил горло Чимина ладонью — не для того, чтобы задушить, а чтобы заставить его замолчать и смотреть только на него. Его лицо исказилось от боли и гнева, став похожим на маску демона.
— Ты до сих пор смеешь произносить его имя, находясь подо мной? — Чонгук буквально вжался в него, его движения стали сокрушительными, ломающими. — Это моя кровь, Чимин! Ты отдал её мне! В ту ночь ты скулил моё имя, ты цеплялся за мою спину, а не за его призрачные обещания!
Чимин пытался что-то возразить, но воздух застрял в легких. Он видел, как Чонгук теряет контроль.
— Я никогда её не сожгу! — прохрипел альфа, его толчки стали такими сильными, что кровать скрежетала по полу. — Эта простыня — доказательство того, что я стер его из твоего тела. Я вырвал тебя из его мыслей и присвоил себе. Она будет лежать в моем сейфе как напоминание о том, что ты принадлежишь мне по праву первого мужчины!
Он навис над Чимином, его пот капал на заплаканное лицо омеги. В каждом движении Чонгука теперь была не страсть, а яростное утверждение власти. Он трахал его так, будто хотел физически вытравить из него любые воспоминания о Юнги, о родителях, о жизни до этой мастерской.
— Повтори! — приказал Чонгук, усиливая натиск. — Скажи, что это было для меня! Скажи, что ты — мой, и никакой Юнги никогда не смел даже мечтать о том, что я имею сейчас!
Чимин только прерывисто стонал, его тело невольно отзывалось на эту дикую, болезненную близость. Он понимал: каждое слово о прошлом только разжигает в Чонгуке этот пожар одержимости.
— Твой... — наконец выдохнул он, теряя сознание от интенсивности ощущений и страха. — Только твой...
Чонгук впился в его губы в яростном поцелуе, забирая этот стон себе. Теперь он знал: он никогда не отпустит Чимина. Даже если ему придется сжечь весь мир вокруг этого острова, та простыня и этот омега останутся с ним навсегда.
Чонгук резко отстранился, его дыхание было тяжелым и прерывистым. Он встал с кровати, даже не пытаясь прикрыться, и подошел к сейфу, встроенному в стену. Чимин лежал на простынях, дрожа и пытаясь восстановить дыхание, его тело всё еще горело от яростных движений альфы.
Чонгук вернулся, держа в руках небольшую бархатную коробочку. Он сел на край кровати и грубо перехватил левую руку Чимина.
Внутри коробочки тускло блеснуло кольцо из тяжелой черной платины. Оно не было похоже на обычное обручальное украшение. Оно было широким, массивным, с гравировкой внутри, которую Чимин не мог разглядеть.
— Ты сказал, что та кровь была не для меня? — Чонгук посмотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде была холодная решимость. — Тогда я дам тебе то, что ты не сможешь отрицать.
Он с силой надел кольцо на безымянный палец Чимина. Раздался едва слышный механический щелчок. Чимин вскрикнул и попытался стянуть его, но кольцо словно впилось в кожу, идеально подогнанное по размеру.
— Оно не снимется, Чимин-а, — прошептал Чонгук, целуя его онемевшие пальцы. — В него встроен замок, который открывается только моим биометрическим ключом. Теперь, даже если ты убежишь на край света, каждый, кто посмотрит на твою руку, будет знать: ты помечен. Ты — собственность Чон Чонгука.
Чимин смотрел на черное кольцо, которое теперь казалось тяжелее кандалов. Оно было холодным и чужим, символом того, что его жизнь официально закончилась, уступив место существованию в тени этого властного человека.
— Это кольцо — твой новый паспорт, — продолжал Чонгук, снова нависая над ним и прижимая его руки к подушкам. — Завтра мы вернемся в город. Но не в академию. Мы пойдем на прием, который я устраиваю специально для твоих родителей и Тэхена. Ты будешь стоять рядом со мной, в моем костюме, с моим кольцом на пальце. И ты будешь улыбаться, пока я буду уничтожать их жизни одну за другой за то, что они пытались забрать тебя у меня.
Чимин закрыл глаза, понимая, что его протесты только подстегивают Чонгука. Он чувствовал, как кольцо слегка пульсирует на пальце — или это просто его собственный пульс отбивал ритм страха?
— Скажи это, — приказал Чонгук, снова притираясь к нему всем телом. — Скажи: «Я — муж Чон Чонгука».
— Я... муж Чон Чонгука, — эхом отозвался Чимин, сдаваясь этой всепоглощающей тьме.
Вечер торжественного приема в главном зале особняка Чонгука был наполнен запахом дорогих духов и напряжением, которое можно было резать ножом. Вся элита города собралась здесь, включая родителей Чимина, Тэхена и Нару с её отцом. Они все ждали объяснений, почему свадьба Чимина и Тэхена была сорвана и куда исчез омега.
Когда массивные двери распахнулись, в зале воцарилась гробовая тишина. Чонгук шел уверенно, одетый в идеально скроенный черный костюм, а рядом с ним, бледный, но ослепительно красивый, шел Чимин. Его рука была крепко зажата в ладони Чонгука, а на безымянном пальце зловеще поблескивало то самое черное платиновое кольцо.
Чонгук вывел Чимина в центр зала и взял бокал шампанского, обводя присутствующих холодным, торжествующим взглядом.
— Дамы и господа, — его голос, усиленный микрофонами, разнесся по залу, заставляя гостей вздрогнуть. — Я собрал вас здесь, чтобы сделать официальное заявление. С этого момента Пак Чимин больше не принадлежит семье Пак. Он не принадлежит академии и уж тем более не принадлежит господину Тэхену.
Чонгук притянул Чимина к себе за талию так собственнически, что у омеги перехватило дыхание. Он поднял руку Чимина, демонстрируя всем черное кольцо-замок.
— Пак Чимин — мой муж. Мы заключили союз, который невозможно расторгнуть. Я предупреждаю всех: не ищите его. Не пытайтесь звонить ему или подходить. Отныне он находится под моей абсолютной защитой. Тот, кто посмеет оспорить это право или попытается забрать его, будет стерт из этого города вместе со своим бизнесом и репутацией.
Тэхен стоял в первом ряду, его лицо было мертвенно-бледным. Он смотрел на Чимина, пытаясь найти в его глазах крик о помощи, но видел там только покорность и глубокий, затаенный страх перед стоящим рядом монстром.
— Подойди сюда, Тэхен, — приказал Чонгук с жестокой ухмылкой.
Тэхен, не в силах сопротивляться давлению охраны и тяжелому взгляду Чонгука, сделал шаг вперед.
— Поздравь нас, — прохрипел Чонгук, глядя на него сверху вниз. — Поздравь своего бывшего жениха с тем, что он наконец нашел настоящего альфу.
Тэхен сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони.
— Поздравляю... — выдавил он сквозь зубы, глядя прямо в глаза Чимину.
В другом конце зала Нара, сжимая в руке бокал, едва сдерживала крик ярости. Её отец, влиятельный чиновник, стоял рядом с багровым лицом. Они планировали этот брак годами, чтобы объединить капиталы, но теперь Чонгук разрушил всё, забрав «мелкого омегу» себе в мужья.
— Этот щенок ответит за это, — прошипела Нара отцу. — Он променял меня на эту подстилку из мастерской?
— Замолчи, — оборвал её отец, понимая, что Чонгук только что вскрыл свою истинную силу. — Если мы дернемся сейчас, он уничтожит нас за секунду. Мы проиграли.
Чонгук проигнорировал их шепот. Он наклонился к уху Чимина и прошептал так, чтобы слышал только он:
— Видишь, малыш? Теперь весь мир знает. Ты мой. Навсегда. А теперь поцелуй меня так, чтобы они все поняли — ты не хочешь возвращаться.
Чимин, чувствуя на себе сотни взглядов, дрожащими руками обхватил шею Чонгука и прижался к его губам. Это был поцелуй, запечатывающий его судьбу перед лицом всего города.
***
Тэхен и Нара совершили роковую ошибку. Ослепленные ревностью и уязвленным самолюбием, они выкрали Чимина прямо из-под носа охраны, когда тот на минуту остался один в саду поместья. Они думали, что смогут запугать его или заставить подписать отказ от брака, но они не учли одного — они тронули то единственное, ради чего Чонгук был готов сжечь этот мир.
Чонгук нашел их через три часа в заброшенном охотничьем домике семьи Нары. Когда тяжелая дубовая дверь слетела с петель от направленного взрыва, на пороге появился он. Это не был тот влюбленный и одержимый Чонгук, которого знал Чимин. Это был демон.
Его глаза были абсолютно черными, а аура была настолько тяжелой, что Тэхен и Нара невольно попятились, бросив Чимина на холодный пол.
— Я предупреждал вас, — голос Чонгука был тихим, почти шепотом, но от него кровь стыла в жилах. — Я просил не касаться моего омеги.
Чонгук подошел к Тэхену молниеносно. Один удар — и Тэхен отлетел к стене, захлебываясь кровью. Нара вскрикнула, но Чонгук лишь мельком взглянул на нее, и она замерла, не в силах пошевелиться от парализующего страха.
— Ты думал, что твои детские чувства дают тебе право трогать то, что принадлежит мне? — Чонгук наступил тяжелым ботинком на руку Тэхена, ту самую, которой он держал Чимина. — Ты больше не сможешь даже прикоснуться к нему. Никогда.
Чимин, скованный по рукам и ногам, смотрел на эту расправу расширенными от ужаса глазами. Он видел, как Чонгук методично и холодно уничтожает его бывших друзей. В этом гневе не было человечности.
Когда Чонгук закончил с ними — оставив их живыми, но сломленными физически и морально (через час их семьи объявят банкротами, а их самих ждет изгнание из страны) — он подошел к Чимину.
Он одним движением ножа перерезал путы и поднял омегу на руки. Но в его объятиях не было прежнего тепла. Только сталь и лед.
— Посмотри на меня, — приказал Чонгук.
Чимин поднял взгляд и содрогнулся. Он впервые в жизни осознал истинный масштаб того, кого он приручил. В этот момент он миллион раз пожалел, что когда-то пришел в ту мастерскую. Он пожалел, что использовал этого страшного человека как инструмент, чтобы забыть Юнги. Он думал, что играет с огнем, а оказалось — он разбудил древний вулкан.
— Теперь ты видишь, на что я способен? — Чонгук прижал его к себе так сильно, что кости затрещали. — Ты думал, что я просто «механик»? Ты думал, что можешь играть моими чувствами, чтобы отомстить своему бывшему?
— Прости... Гук-и, пожалуйста... — Чимин рыдал, зарываясь лицом в его грудь, но теперь это был плач отчаяния.
— Поздно просить прощения, Чимин, — Чонгук развернулся и понес его к машине. — Ты хотел «опыта»? Теперь ты получишь его сполна. Теперь ты узнаешь, что значит быть мужем человека, который ради тебя готов стать убийцей. Больше никаких прогулок. Никакой академии. Только ты, я и эта клетка, которую ты сам себе выбрал.
Чимин закрыл глаза, понимая, что его жизнь как свободного человека закончилась в тот момент, когда Чонгук впервые коснулся его губ. Он сам выбрал этого монстра, и теперь этот монстр будет любить его до самого конца — не оставляя шанса на спасение.
Новое поместье стало для Чимина крепостью, где время измерялось не часами, а приходами Чонгука. Здесь не было никого, кроме вышколенной прислуги, которая не поднимала глаз, и охраны, превратившей дом в неприступный бастион.
Чонгук вошел в спальню вечером, от него веяло холодом и властью. Он даже не взглянул на Чимина как на человека — только как на свою самую дорогую и непокорную собственность, которую он наконец окончательно сломил.
— Подойди сюда, — приказал Чонгук, останавливаясь посреди комнаты. Его голос был лишен прежней нежности, осталась только сухая, пугающая дисциплина. — Твои игры в «социальную жизнь» закончены. Отныне твоя единственная работа, твоя единственная обязанность и смысл твоего существования — это я.
Чимин замер у окна, сжимая подол своей шелковой рубашки.
— Ты будешь готов к моему приходу каждую секунду, — продолжал Чонгук, медленно снимая пиджак и отбрасывая его в сторону. — Твоя задача проста: встречать меня, раздвигать ноги и принимать меня всего, до самого конца. Ты будешь жить ради того, чтобы мой член чувствовал тепло твоего тела. Это твоя новая реальность.
Чонгук быстро разделся, оставаясь полностью обнаженным. Его тело, покрытое татуировками и шрамами, выглядело пугающе мощным в тусклом свете ламп. Он сел в глубокое кресло, широко расставив ноги, и указал на себя властным жестом.
— Оседлай меня. Прямо сейчас.
Чимин всхлипнул, его плечи затряслись от безмолвного плача. Он видел перед собой не того Чонгука, который смеялся в мастерской, а того монстра, которого он сам вызвал к жизни своей ложью и использованием его чувств. Он понимал: если он сейчас не подчинится, гнев Чонгука будет еще страшнее.
Дрожащими руками Чимин стянул с себя одежду, оставаясь беззащитным под его тяжелым взглядом. Он подошел к Чонгуку, едва переставляя ноги от страха и стыда, и медленно опустился на его бедра.
— Двигайся, — прохрипел Чонгук, его руки собственнически впились в ягодицы Чимина, помогая ему опуститься на свою плоть.
Чимин плакал навзрыд, его слезы падали на широкую грудь Чонгука, но он выполнял приказ. Он двигался плавно, как его учили в той самой мастерской, но теперь в этих движениях не было дерзости — только отчаянное желание вымолить прощение за то, что он сделал. Он принимал его глубоко, чувствуя каждую вену, каждую пульсацию этой яростной любви-одержимости.
Чонгук лишь молча наблюдал за его страданиями, не смягчая хватку. Он добился своего: Чимин был разбит, подчинен и полностью зависел от его воли.
Утреннее солнце пробивалось сквозь тяжелые шторы, освещая сцену полного подчинения. Чимин, измотанный ночной близостью, продолжал двигаться на бедрах Чонгука, а его тихие всхлипы нарушали тишину комнаты. Каждый толчок отзывался в его теле тупой болью и невыносимым осознанием того, как низко он пал.
— Это всё... из-за меня, — шептал Чимин, захлебываясь слезами и прижимаясь лбом к плечу Чонгука. — Из-за того, что я был таким эгоистом... Я использовал тебя, чтобы забыть Юнги, а потом хотел бросить, как вещь, когда испугался... Я сам превратил тебя в этого монстра.
Чонгук не прерывал его. Он лишь сильнее сжал талию Чимина, направляя его бедра вниз, заставляя принимать себя до самого предела. В этот момент он мощно кончил внутрь него, заполняя Чимина горячим семенем, закрепляя свою власть на физическом уровне.
— Ты стал хорошим учеником, Чимин-а, — прохрипел Чонгук, откидывая голову назад и наслаждаясь судорогами омеги. — Ты усвоил урок лучше всех. Теперь ты знаешь, что за каждое твое слово и действие есть цена. И ты будешь платить её мне каждое утро.
Чимин, находясь в состоянии аффекта и полного отчаяния, ляпнул то, что окончательно сорвало предохранители Чонгука:
— Я так жалею... — прошептал он, закрывая глаза. — Лучше бы я использовал кого-то другого... в академии были тонны парней, которые хотели меня. Если бы я выбрал кого-то из них, я бы сейчас был свободен, а не гнил в этой золотой клетке...
Воздух в комнате мгновенно стал ледяным. Чонгук замер, и его пальцы впились в кожу Чимина так сильно, что послышался хруст. Он резко перевернул омегу, прижимая его спиной к матрасу и нависая сверху всей своей массой.
— Что ты сказал? — голос Чонгука был похож на скрежет металла. — «Тонны парней»? Ты сейчас, находясь в моей постели, наполненный мной до краев, смеешь вспоминать других? Смеешь представлять, как кто-то другой касался бы тебя?
Чонгук схватил Чимина за подбородок, заставляя смотреть в свои безумные глаза.
— Ты думал о них, пока я трахал тебя? Ты сравнивал меня с кем-то из этих ничтожеств? — Чонгук ударил кулаком в подушку рядом с головой Чимина. — Никто. Слышишь? Никто бы не выжил после прикосновения к тебе. Я бы вырезал всю твою академию, если бы узнал, что кто-то другой смотрел на тебя так, как смотрю я.
Он снова грубо развел ноги Чимина, не давая ему ни секунды отдыха.
— Раз ты такой «жадный» до внимания других парней, я сделаю так, чтобы ты вообще забыл, как выглядят другие мужчины. Ты будешь видеть только меня. Ты будешь чувствовать только меня. Я вытрахаю из тебя саму мысль о том, что в мире существует кто-то еще!
Чонгук вошел в него с новой, еще более пугающей яростью, полностью игнорируя мольбы Чимина. Теперь это была не просто одержимость — это была война за каждую мысль в голове омеги.
Чонгук в ярости от того, что Чимин допустил мысль о других альфах.
Ярость Чонгука была подобна стихийному бедствию. Слова Чимина о «тоннах парней» стали искрой, превратившей одержимость альфы в тотальное уничтожение. Весь тот день и последующую ночь Чонгук не выпускал его из объятий, превратившихся в тиски. Он брал его снова и снова, с каждым разом всё жестче, словно пытался физически вытеснить из сознания омеги саму возможность думать о ком-то другом.
— Прости... умоляю, Чонгук-и, прости! — кричал Чимин, когда его голос уже превратился в сиплый шепот. — Я не хотел... я просто дурак! Нет никаких других... только ты... навсегда только ты!
Чонгук не слушал. Он впивался зубами в его плечи, оставляя метки поверх старых, пока кожа Чимина не превратилась в сплошной багровый след. Он вытрахивал из него каждое воспоминание об академии, о Юнги, о свободе, пока Чимин не превратился в пустую оболочку, способную только содрогаться под его весом.
Прошла неделя, но для Чимина время остановилось. Он лежал на огромной кровати, не в силах даже пошевелиться. Его тело было настолько перегружено этой болезненной близостью, что он перестал чувствовать ноги. Нижняя половина тела была словно чужая, онемевшая от бесконечного натиска и тяжести Чонгука.
Когда Чонгук в очередной раз вошел в спальню с подносом еды, Чимин попытался приподняться, но его ноги безжизненно соскользнули с края матраса.
— Я... я не чувствую их, — прошептал Чимин, глядя на Чонгука глазами, полными покорного ужаса. — Чонгук, я не могу встать. Мои ноги... они не слушаются.
Чонгук поставил поднос на столик и медленно подошел к кровати. Он сел рядом и провел рукой по онемевшему бедру Чимина. Его взгляд был спокойным, почти удовлетворенным.
— Это хорошо, — тихо произнес он, продолжая ласкать безжизненную кожу. — Так ты точно никуда не убежишь. Тебе не нужны ноги, Чимин-а. На этом острове тебе некуда ходить. Я сам буду носить тебя в ванную, сам буду кормить тебя и сам буду укладывать тебя под себя.
Он наклонился и поцеловал Чимина в кончик носа, словно поощряя его за беспомощность.
— Ты просил прощения за то, что заставил меня думать о других? Считай, что я принял твое извинение. Но цена была такова — теперь ты полностью зависим от моих рук. Без меня ты не сможешь даже доползти до двери. Разве это не то, чего ты хотел, когда пришел ко мне за «опытом»? Ты хотел узнать, что такое настоящий альфа. Теперь ты знаешь.
Чимин закрыл глаза, из которых снова покатились слезы. Он был полностью во власти человека, который лишил его возможности ходить, лишь бы быть уверенным в своей власти.
***
Спустя неделю изнурительной реабилитации Чимин наконец смог сделать первые шаги. Чонгук сам, лично, разминал его мышцы каждый вечер, словно скульптор, восстанавливающий своё любимое творение. Но стоило Чимину вновь обрести устойчивость, как природа нанесла новый удар — его тело предательски задрожало, а по дому пополз сладкий, дурманящий аромат спелого персика и мускуса.
Чимин сидел на полу в гостиной, задыхаясь от жара, когда входная дверь распахнулась. Чонгук вошел в дом, и в ту же секунду его зрачки расширились, заполняя всё пространство радужки. Его собственный запах — тяжелый аромат жженой резины и дорогого табака — ударил в ответ, заполняя легкие Чимина.
Чонгук замер. Он стоял неподвижно, его грудь мощно вздымалась. В этот момент оба осознали то, что скрывали за страхом и одержимостью все эти месяцы: они истинные. Та самая редкая, почти мифическая связь, которая делает притяжение непреодолимым, а разлуку — смертельной.
— Ты... — прохрипел Чонгук, и в его голосе прозвучало нечто похожее на благоговение. — Ты мой истинный. Вот почему я не мог дышать без тебя. Вот почему я сходил с ума.
Чимин больше не мог сдерживаться. Все обиды, весь ужас последних недель и боль в ногах отступили перед зовом крови. Его природа взяла верх над рассудком. С тихим всхлипом он сорвался с места, бросаясь к Чонгуку.
Чимин буквально взлетел на него, обхватывая талию Чонгука ногами, которые еще недавно его не слушались. Он вцепился в его плечи, ища губы альфы, и впился в них жадным, отчаянным поцелуем. Это был не поцелуй жертвы, а поцелуй омеги, который наконец нашел своего хозяина.
— Чонгук... — стонал Чимин между поцелуями, кусая его губы до крови. — Возьми меня... сейчас же... Я весь горю... Пожалуйста!
Чонгук сорвал с него одежду одним движением, прижимая Чимина к стене прямо в прихожей. Его руки, раньше грубые и властные, теперь дрожали от переизбытка чувств.
— Теперь ты не просто моя собственность, — рычал Чонгук, вгрызаясь в шею Чимина, туда, где должна была быть метка истинного брака. — Теперь мы одно целое. Я никогда не выпущу тебя из этой комнаты, пока эта течка не закончится... и пока ты не забеременеешь от меня.
Чимин только сильнее сжал его в объятиях, подставляясь под его укус. На этот раз это не было насилием или принуждением — это был первобытный ритуал соединения двух душ, которые нашли друг друга вопреки всему безумию этого мира.
Семь дней течки истинных превратились в бесконечный, жаркий марафон, где границы между властью и подчинением окончательно стерлись. Под влиянием гормонов и истинной связи Чимин изменился: страх перед монстром внутри Чонгука сменился первобытной жаждой этого самого монстра.
Впервые за всё время Чимин не просто подчинялся — он доминировал. Измученный жаром течки, он не давал Чонгуку ни минуты покоя. Чимин сам затаскивал его в постель, сам срывал одежду и, плача от удовольствия, насаживался на него снова и снова. Он требовал, чтобы Чонгук был грубее, чтобы он заполнял его до боли, чтобы он выжигал в нем всё лишнее.
— Еще... — шептал Чимин, неистово двигаясь на бедрах альфы и впиваясь ногтями в его татуированные плечи. — Не останавливайся! Сделай меня своим полностью!
Чонгук, ошеломленный такой переменой, позволял ему всё. Он смотрел на своего омегу, который из хрупкой куклы превратился в одержимого хищника, и его сердце захлестывало темным восторгом. Он видел, как Чимин сам стремится к нему, как он жаждет его власти.
На исходе седьмого дня, когда оба были на грани полного истощения, Чонгук повалил Чимина на мокрые от пота простыни. Он чувствовал, что пришло время поставить точку. Он мощно кончил внутрь Чимина, вкладывая в этот узел всю свою суть, всё свое семя, закрепляя связь истинных на биологическом уровне.
И в тот самый момент, когда Чимин выгнулся в финальном экстазе, Чонгук припал к его шее. Раздался влажный звук, и альфа глубоко вонзил зубы в нежную кожу, оставляя там рваную, кровоточащую метку.
Чимин вскрикнул, но этот крик был полон облегчения. По его венам хлынул запах Чонгука, окончательно подавляя его собственный. Теперь он был «запечатан».
Когда туман течки начал рассеиваться, Чонгук бережно прижал обмякшее тело Чимина к себе. На шее омеги теперь сияла багровая метка — знак того, что он принадлежит самому опасному человеку страны не по праву силы, а по праву природы.
— Теперь ты чувствуешь это? — прошептал Чонгук, слизывая капельку крови с его плеча. — Теперь мы одно целое. Никакое кольцо, никакие стены не удержат тебя так, как эта метка. Ты чувствуешь мою любовь? Она теперь течет в твоей крови.
Чимин, всё еще тяжело дыша, уткнулся носом в грудь Чонгука. Он чувствовал странное умиротворение. Безумие последних месяцев превратилось в нечто иное — в абсолютную, неразрывную связь.
Когда туман течки окончательно рассеялся, реальность обрушилась на Чимина с ледяной жестокостью. Он сидел на кровати, прикрываясь разорванной простыней, и его пальцы дрожали, когда он коснулся своей шеи. Под кожей отчетливо прощупывался бугорок — свежая, еще воспаленная метка, которая теперь пульсировала в такт его сердцу, наполняя всё тело чужим, тяжелым запахом Чонгука.
Чимин смотрел в зеркало напротив и не узнавал себя. Тот омега, который еще вчера сам насаживался на альфу и умолял о грубости, казался ему чужим, безумным существом.
— Нет... нет, этого не может быть, — прошептал он, и его голос сорвался на крик. — Я не хотел этого! Это была просто биология! Это не я!
Он вскочил с кровати, едва удерживаясь на ногах, и когда Чонгук вошел в комнату, Чимин впал в настоящую истерику. Он начал бить Чонгука кулаками в грудь, выплескивая весь накопившийся ужас и стыд.
— Я не принимаю эту истинность! — кричал Чимин, захлебываясь слезами. — Ты заставил меня! Ты запер меня здесь, довел до безумия, и теперь природа решила посмеяться надо мной? Я не хочу быть твоим истинным! Я ненавижу этот запах, ненавижу эту метку! Я хочу, чтобы ты её вырезал! Слышишь? Вырежи её!
Чонгук даже не шелохнулся под его ударами. Он стоял как скала, позволяя Чимину выместить гнев, пока тот окончательно не обессилел и не сполз по его груди на пол, содрогаясь от рыданий.
Чонгук медленно опустился перед ним на колени и заставил поднять голову, жестко перехватив его за подбородок.
— Ты можешь кричать сколько угодно, Чимин. Можешь отрицать истинность, можешь ненавидеть свою природу и проклинать тот день, когда пришел ко мне, — голос Чонгука был пугающе спокойным и ровным. — Но запомни одну вещь.
Он наклонился к самому уху Чимина, обжигая его дыханием.
— Мне плевать на истинность. Если бы её не было, если бы мы были абсолютно несовместимы — ничего бы не изменилось. Истинность — это просто подарок судьбы для меня, но не моё оправдание. Ты принадлежал мне еще до того, как я узнал твой запах. Ты принадлежал мне в тот день, когда переступил порог моей мастерской.
Чонгук большим пальцем с силой провел по пульсирующей метке на шее Чимина, заставляя того вскрикнуть от смеси боли и странного, непрошеного удовольствия.
— Принимаешь ты это или нет — ты мой. Теперь это выжжено в твоей крови. И если ты думаешь, что твоё «несогласие» что-то значит, ты ошибаешься. Ты останешься здесь, в этом доме, со мной. И каждое утро ты будешь просыпаться и чувствовать мой запах на своей коже, напоминая себе, кому ты принадлежишь. Истинный ты или нет — из этой клетки выхода нет.
Состояние Чимина с каждым днем становилось всё более невыносимым. Тошнота подкатывала к горлу от одного запаха еды, а голова кружилась так, что стены поместья начинали плыть перед глазами. Он понимал, что это значит, но сама мысль о том, что внутри него растет ребенок от этого человека, приводила его в неописуемый ужас.
Во время одной из редких прогулок в сопровождении охраны, Чимину удалось на секунду ускользнуть от пристального взгляда и спрятать в кармане тест. Дома, запершись в ванной и дрожа всем телом, он дождался результата.
Две ярко-красные полоски.
Чимин сполз по кафельной стене, зажимая рот руками, чтобы его крик не услышали за дверью. Это был конец. Ребенок окончательно прикует его к Чонгуку. Теперь это была не просто метка на шее — это была жизнь, которую невозможно вырезать или стереть. Это была живая связь с монстром.
— Нет, нет... я не могу... — шептал он, захлебываясь слезами. — Я должен бежать. Сейчас или никогда.
Ночью, когда Чонгук уснул после очередного приступа своей властной любви, Чимин, стараясь не дышать, выбрался из кровати. Он не взял с собой ничего, кроме старой толстовки. Зная систему охраны, он воспользовался единственной лазейкой, которую заприметил еще неделю назад.
Ледяной ночной воздух обжигал легкие. Чимин бежал по лесной тропе, спотыкаясь о корни деревьев, его сердце колотилось где-то в горле. Он уже видел впереди огни трассы, надежда на спасение вспыхнула в нем ярким пламенем...
Но внезапно лес залил ослепительный свет фар. Мощный рев мотора заставил землю дрожать.
Чимин замер, ослепленный. Черный джип преградил ему путь, и из него медленно, не торопясь, вышел Чонгук. В его руках был планшет, на котором ярко мигала красная точка — датчик в кольце на пальце Чимина.
— Ты действительно думал, что я оставлю тебя без присмотра, зная, как ты брыкаешься? — голос Чонгука был тихим, но в нем слышался рокот приближающегося шторма.
Он подошел к застывшему Чимину и схватил его за подбородок, заставляя смотреть в свои глаза, в которых не было ни капли сочувствия — только холодная ярость и... странное торжество.
— А теперь расскажи мне, Чимин-а... почему ты так внезапно решил сбежать именно сегодня? — Чонгук полез в карман толстовки Чимина и вытащил оттуда тот самый тест.
Его взгляд на секунду замер на двух полосках, а затем на его губах появилась самая страшная ухмылка, которую Чимин когда-либо видел.
— Ты носишь моего наследника и решил украсть его у меня? — Чонгук резко притянул его к себе, вжимаясь в живот Чимина ладонью. — Теперь ты не просто не выйдешь из дома. Я закую тебя в эти стены так, что ты забудешь, как выглядит небо. Ты будешь беречь этот плод, Чимин. Потому что если с ним что-то случится из-за твоих истерик... я уничтожу всё, что тебе дорого.
Чонгук подхватил обмякшего Чимина на руки и бросил на заднее сиденье машины.
Он стоял посреди спальни, задыхаясь от гнева и бессилия, глядя на Чонгука с ненавистью, которую больше не пытался скрыть.
— Я рожу его тебе! — крикнул Чимин, сжимая кулаки. — Я отдам тебе этого ребенка, раз он тебе так нужен! Но в ту же секунду, как я смогу встать на ноги, я исчезну. Ты получишь своего наследника, но меня ты больше не увидишь. Воспитывай его сам в этом склепе, окружай своей охраной, делай из него такого же монстра! А я хочу просто дышать без твоего запаха на моей коже!
Чонгук, который до этого момента молча слушал его тираду, медленно поднялся с кресла. Его аура стала настолько тяжелой, что Чимин невольно сделал шаг назад, пока не уперся спиной в холодную стену. Чонгук подошел вплотную, нависая над ним, и его глаза потемнели до глубины бездны.
— Сбежишь? — переспросил он, и в его голосе послышался пугающий смешок. — Ты действительно думаешь, что я позволю тебе уйти после всего, что я вложил в тебя? После того, как я пометил твою кровь и твою душу?
Он резко схватил Чимина за горло, заставляя его приподняться на цыпочки. Его хватка была властной, не дающей ни единого шанса на побег.
— Послушай меня внимательно, мой «истинный» муж, — прошипел Чонгук. — Ты никуда не уйдешь. Ни через девять месяцев, ни через девяносто лет. Ты будешь рожать мне детей одного за другим, пока этот дом не наполнится нашими голосами. Ты будешь вынашивать мою плоть, пока твоё тело не забудет, что оно когда-то было свободным.
Чонгук прижался своим лбом к лбу Чимина, заставляя его чувствовать каждое свое слово.
— Мы будем жить здесь до самой смерти. И даже если ты умрешь раньше меня, я похороню тебя в саду этого дома, чтобы ты и после смерти принадлежала этой земле. Ты родишь мне этого ребенка, а потом второго, и третьего... Я сделаю твою жизнь такой насыщенной мной, что у тебя не останется сил даже на мысль о побеге.
Чимин смотрел на него и понимал: это не просто угроза. Это программа на всю его оставшуюся жизнь. Чонгук не искал компромиссов. Он строил империю, где Чимин был единственной королевой, закованной в кандалы из платины и истинности.
— Ты — мой фундамент, Чимин-а, — Чонгук отпустил его горло и нежно, почти по-отечески, погладил еще плоский живот омеги. — А теперь ложись. Тебе нужно отдыхать. Наша первая «работа» только началась, и впереди у нас еще много десятилетий такой близости.
***
Прошло полгода. Поместье окончательно превратилось в роскошную, стерильную крепость. Чимин почти не вставал с кровати — огромный живот мешал двигаться, а тяжесть внутри тянула к земле, напоминая о том, что ловушка захлопнулась окончательно.
Чимин лежал на шелковых простынях, безразлично глядя в потолок, в то время как Чонгук сидел рядом. Альфа был одержим: он часами мог водить ладонями по натянутой коже живота, прислушиваясь к толчкам.
— Назовем его Чонсан, если будет альфа, — негромко говорил Чонгук, и в его голосе слышалась пугающая нежность. — Он будет таким же сильным, как я. И так же сильно будет любить тебя. Ты ведь хочешь этого, Чимин-а?
Чимин ничего не отвечал. Он стал тенью самого себя, живым инкубатором для наследника Чонгука.
Для контроля за состоянием «сокровища» Чонгук нанял личного врача — молодого, талантливого альфу по имени Минхо. Врач жил в отдельном крыле поместья и обязан был проверять Чимина каждые несколько часов.
Минхо знал, кто такой Чонгук. Он знал, что Чимин — пленник. Но, видя эту хрупкую, печальную красоту, он невольно попал в ловушку обаяния омеги. Чимин даже не пытался его соблазнять — он просто был собой: тихим, сломленным и невероятно прекрасным в своей уязвимости.
В тот вечер Минхо задержался в спальне дольше обычного. Он измерял давление Чимину, и его пальцы задержались на тонком запястье омеги чуть дольше, чем требовал протокол.
— Вам нужно больше дышать свежим воздухом, Чимин-ши, — прошептал Минхо, глядя в глаза Чимина с нескрываемым сочувствием и восхищением. — Если хотите, я могу попросить господина Чона разрешить вам прогулки в саду под моим присмотром...
Чимин вздрогнул. Он почувствовал, как воздух в комнате внезапно стал густым и тяжелым.
Чонгук стоял в дверном проеме. Он наблюдал за этой сценой уже несколько минут, и его ярость закипала, превращаясь в смертоносный яд. Он видел, как врач смотрит на его омегу. Видел, как тот пытается «заботиться» о том, что принадлежит только Чонгуку.
— Врач Ким, — голос Чонгука прозвучал как выстрел.
Минхо резко отпрянул от кровати, его лицо мгновенно побледнело.
— Я не знал, что осмотр включает в себя такие... интимные беседы, — Чонгук медленно вошел в комнату, и его шаги отдавались эхом в тишине. — Вы здесь для того, чтобы следить за здоровьем моего сына и его матери. А не для того, чтобы строить глазки моему мужу.
Чонгук подошел к врачу вплотную, возвышаясь над ним. Его аура истинного альфы буквально вдавливала Минхо в пол.
— Тебе понравилось касаться его кожи? — прошипел Чонгук, хватая врача за воротник халата. — Тебе кажется, что он одинок и ему нужна твоя жалость?
Чимин сжался на кровати, прикрывая живот руками. Он видел, что Чонгук снова теряет контроль.
— Убирайся, — Чонгук толкнул врача к выходу. — Если я еще раз увижу, что твой взгляд задержался на его лице дольше секунды, ты забудешь, как выглядит свет. Ты будешь осматривать его через стекло, или я найду того, у кого нет глаз.
Когда за перепуганным врачом закрылась дверь, Чонгук резко обернулся к Чимину.
— Тебе нравится, когда на тебя так смотрят? — он навис над кроватью, и его глаза горели безумием. — Ты думал, что этот щенок поможет тебе сбежать? Ты забыл, кто твой хозяин?
Чонгук стоял посреди комнаты, тяжело дыша, и его фигура в полумраке казалась огромной и зловещей. Он резким движением сорвал со стола медицинские инструменты, которые оставил Минхо, и отшвырнул их в сторону. Металл с грохотом ударился о стену, заставив Чимина вздрогнуть и еще сильнее вжаться в подушки.
— С этого момента ни один мужчина, ни одна живая душа не переступит порог этой спальни, — прорычал Чонгук, расстегивая верхние пуговицы рубашки, словно ему не хватало воздуха. — Врач будет давать консультации через монитор. А когда придет время... когда мой сын решит появиться на свет... я приму его сам.
Чимин широко открыл глаза, его лицо стало белее простыней. Он почувствовал, как ребенок внутри него беспокойно толкнулся, словно ощущая страх матери.
— Ты... ты окончательно сошел с ума, Чонгук, — голос Чимина сорвался на хрип. — Ты не врач! Ты механик, ты бизнесмен, ты монстр, но ты не знаешь, как это делать! Ты убьешь нас обеих! Ты просто погубишь и меня, и своего драгоценного наследника из-за своей больной ревности!
Чонгук в один шаг преодолел расстояние до кровати и навис над Чимином, упираясь руками в матрас по обе стороны от его головы. Его лицо было всего в паре сантиметров от лица Чимина, и омега видел, как в его глазах пульсирует темное, неконтролируемое пламя.
— Ты говоришь, я сумасшедший? — Чонгук издал низкий, пугающий смешок. — Ты прав, Чимин-а. Но знаешь, когда это началось? Не на этом острове и не сейчас. Я стал сумасшедшим в ту ночь, когда ты пришел ко мне. Когда ты, дрожа от страха и желания, позволил мне лишить тебя девственности.
Он грубо, но собственнически провел ладонью по щеке Чимина, спускаясь к его шее, где пульсировала метка.
— В ту ночь ты подарил мне себя. Ты открыл мне дверь в свою душу, в свое тело. Ты впустил меня так глубоко, что я больше не могу отделить твою жизнь от своей. Если ты умрешь — я умру следом. Но я не позволю чужим рукам касаться того, что я созидал все эти месяцы. Мой ребенок выйдет из твоего тела прямо в мои руки. Это мой круг, Чимин. И никто его не разорвет.
Чимин плакал, закрыв глаза. Он понимал, что спорить бесполезно. Чонгук возвел вокруг него не просто стены дома, а стены собственного безумия. Он был готов рискнуть их жизнями, лишь бы сохранить абсолютную монополию на тело Чимина.
— Пожалуйста... — выдохнул Чимин. — Чонгук, одумайся...
— Тише, — Чонгук поцеловал его в висок, и этот поцелуй ощущался как печать на приговоре. — Я уже всё изучил. Я подготовлюсь. Ты — моя жизнь, а своего ребенка я не доверю даже Богу, не то что какому-то врачу, который посмел на тебя посмотреть. Теперь спи. Я буду здесь. Всегда буду здесь.
Чимин больше не мог ждать. Безумная идея Чонгука самому принимать роды стала последней каплей — это был уже не просто плен, это был смертный приговор. Страх за жизнь ребенка оказался сильнее парализующего ужаса перед мужем.
Чимин готовил этот план последние недели, прикидываясь покорной куклой. Он заметил, что во время смены охраны есть «слепое пятно» в три минуты. В ту грозовую ночь, когда Чонгук уехал на экстренную встречу, чтобы окончательно перекрыть все границы города, Чимин выбрался через окно первого этажа.
С огромным животом, задыхаясь от боли и страха, он шел через густой лес, пока не вышел к старой железнодорожной ветке. Ему повезло: товарный поезд замедлил ход на повороте, и он, собрав последние силы, запрыгнул в открытый вагон с сеном.
Спустя сутки Чимин оказался в глухой деревушке в горах, о которой не знали даже навигаторы. Он представился беженцем, потерявшим документы, и добрая старушка приютила его в своей покосившейся хижине.
Здесь не было камер, не было запаха жженой резины и табака. Только запах трав и дождя. Чимин сидел у окна, поглаживая живот, и впервые за долгое время чувствовал, что может дышать. Но кольцо на пальце... он так и не смог его снять. Оно напоминало ему: поводок всё еще на его шее.
В это время в поместье творился настоящий ад. Чонгук вернулся и обнаружил пустую кровать. Он не кричал. Он молчал, и это молчание было страшнее любого крика. Он разбил зеркало в спальне одним ударом кулака, даже не заметив, как осколки впились в его кожу.
— Ищите! — прорычал он своим людям, и его голос вибрировал от первобытной ярости. — Поднимите все связи, купите всех пограничников, сожгите каждую деревню, но найдите его!
Он подошел к карте, тяжело опираясь на стол. Его глаза горели безумием и нечеловеческой решимостью.
— Ты думал, что сможешь спрятать от меня моего сына? — прошептал Чонгук в пустоту комнаты, сжимая в руке окровавленный планшет. — Ты думал, что я позволю тебе дышать воздухом, в котором нет моего запаха?
Чонгук знал: Чимин не мог далеко уйти в его состоянии. Он чувствовал его через метку — слабую, прерывистую связь, которая гнала его вперед.
— Я найду тебя, Чимин-а, — Чонгук хищно улыбнулся, глядя на экран, где спутник начал сканировать отдаленные горные районы. — И когда я найду тебя, я прикую тебя к кровати до самого дня родов. Ты больше не увидишь солнечного света. Ты хотел свободы? Я покажу тебе, что настоящая свобода — это когда ты не можешь пошевелить даже пальцем без моего разрешения.
***
Тишина деревенской хижины была нарушена тихим скрипом двери. Чимин, согнувшийся от очередной резкой схватки, поднял глаза и замер. На пороге стоял Юнги. Он выглядел осунувшимся, с темными кругами под глазами — он искал Чимина все эти месяцы, но то, что он увидел сейчас, заставило его застыть на месте.
Юнги смотрел на огромный живот Чимина, на его бледное, измученное лицо и на черное кольцо, которое впилось в палец омеги.
— Зачем, Чимин? — голос Юнги дрогнул. — Зачем ты вообще подошел к нему? Ты ведь знал, кто такой Чон Чонгук. Зачем ты впустил этого зверя в свою жизнь?
Чимин сорвался. Он закрыл лицо руками, и его плечи затряслись от рыданий.
— Я хотел забыть тебя, Юнги! — закричал он сквозь слезы. — Я был так зол, так обижен... Я думал, что использую его, получу «опыт» и вернусь к тебе сильным. Я хотел доказать тебе, что я чего-то стою! Но я не знал... я не знал, что он не играет по правилам.
Чимин схватился за край стола, когда новая схватка прошила его тело.
— Он не человек, Юнги. Он — одержимость. Он пометил меня, он сделал меня своим истинным. Я плакал ради него, я умолял его, но теперь я ношу его плоть. И я боюсь... я так боюсь, что он уже здесь.
Юнги подошел к нему и осторожно взял за руки, но оба они вздрогнули, когда вдалеке послышался низкий, нарастающий гул вертолетных лопастей. Воздух в хижине внезапно стал тяжелым, пропитанным знакомым запахом жженой резины и холодного металла.
— Он не отпустит тебя, — прошептал Юнги, и в его глазах отразился смертный приговор. — Он убьет любого, кто встанет между вами. Он сотрет эту деревню с лица земли, но не отдаст тебя никому.
— Уходи, Юнги! — Чимин в панике толкнул его к задней двери. — Если он увидит тебя здесь, он не просто убьет тебя... он сделает это медленно. Он обещал, что я буду рожать только в его руки. Уходи, пока он не приземлился!
Но было поздно. Ослепительный свет прожектора с неба прорезал щели в стенах хижины. Гул стал оглушительным, пригибая траву к земле.
Дверь хижины не просто открылась — она была вырвана с петлями. На пороге в свете прожекторов стоял Чонгук. Его одежда была мокрой от дождя, волосы спутаны, а взгляд... взгляд был таким, будто он вернулся из ада специально за своей добычей.
Он увидел Юнги. Его челюсть сжалась так, что послышался скрежет.
— Я предупреждал, что убью любого, кто коснется моего, — голос Чонгука был тихим, но он перекрывал шум вертолета. — Ты пришел к нему в самый важный момент? Ты решил занять мое место, когда мой сын выходит на свет?
Чонгук медленно вытащил пистолет и наставил его на Юнги, даже не глядя на него — его глаза были прикованы к Чимину, который корчился от боли на полу.
— Чимин-а, — прошептал Чонгук с пугающей нежностью. — Я же говорил... я приму его сам. А теперь... скажи своему другу «прощай».
Крик Чимина был таким пронзительным и полным боли, что он, казалось, физически ударил Чонгука в грудь. В этот момент весь мир перестал существовать — исчезла ненависть к Юнги, исчезла жажда мести. Остался только его омега, скорчившийся на грязном полу, и жизнь их ребенка, которая пробивалась наружу в этой жалкой лачуге.
Чонгук просто разжал пальцы. Тяжелый пистолет с глухим стуком упал на земляной пол.
— Чимин! — голос Чонгука сорвался.
Он буквально рухнул на колени рядом с ним, игнорируя грязь и кровь. Его руки, еще секунду назад готовые убивать, теперь с невероятной осторожностью подхватили обмякшее тело Чимина. Он прижал голову омеги к своему плечу, делясь своим запахом, пытаясь успокоить его бешеный пульс.
— Тише, тише, маленький... я здесь. Я успел, — шептал Чонгук, и в его голосе впервые за долгое время послышалась живая, человеческая паника. — Не смотри ни на кого. Смотри только на меня. Дыши вместе со мной.
Юнги стоял в углу, тяжело дыша, понимая, что сейчас он лишний. Чонгук полностью закрыл собой Чимина, создавая вокруг него кокон из своей ауры. Альфа быстро стянул с себя дорогую куртку, подстилая её под Чимина, и его пальцы, привыкшие к холодному металлу машин, начали действовать с хирургической точностью.
Чимин вцепился в плечи Чонгука так сильно, что прорвал рубашку ногтями. Очередная схватка выгнула его тело дугой.
— Чонгук... больно! Сделай что-нибудь! — рыдал Чимин, теряя сознание от изнеможения.
— Я здесь. Я держу тебя. Давай, еще раз, — Чонгук смотрел вниз, и его лицо было сосредоточенным, как никогда в жизни. Он забыл обо всех своих клятвах про «клетку». Сейчас он просто боролся за них обоих. — Я вижу его, Чимин-а. Наш сын... он уже здесь. Давай, ради меня!
Когда через бесконечные минуты тишину хижины прорезал тонкий, надрывный детский крик, Чонгук замер. Он держал на своих ладонях крохотное, испачканное существо — свое продолжение, свою плоть. Его руки дрожали так сильно, что он едва мог удерживать ребенка.
Он перерезал пуповину заранее подготовленным ножом и прижал младенца к груди Чимина, накрывая их обоих своими руками.
— Посмотри на него... — прошептал Чонгук, и на его глаза, которые видели столько жестокости, налились слезы. — Наш Чонсан. Ты справился, маленький.
Чимин, едва дыша, коснулся крохотной ручки сына. В этот момент, среди грязи деревенской хижины и под дулом брошенного пистолета, между ними на мгновение воцарился мир.
Чонгук действовал на инстинктах, которые были древнее, чем его человеческая личность. Он полностью закрыл Чимина своим телом, создавая непроницаемый щит от холодного воздуха, света прожекторов и присутствия Юнги.
Он накинул на измученного, дрожащего Чимина свое пальто, тщательно укрывая и его, и новорожденного младенца, который теперь тихо посапывал у груди матери. Чонгук прижался щекой к виску Чимина, выпуская свои феромоны на полную мощность. Тяжелый, успокаивающий запах мускуса и леса заполнил хижину, подавляя боль и панику омеги.
— Чш-ш-ш... Всё закончилось, маленький мой. Всё закончилось, — шептал Чонгук прямо в ухо Чимину, баюкая его в своих руках. — Тише... дыши со мной. Ты в безопасности. Я тебя держу.
Чимин, чей разум был затуманен болью и шоком, постепенно начал расслабляться в этих руках. Его прерывистое дыхание выравнивалось. Запах Чонгука, который он раньше ненавидел, сейчас стал единственным якорем, не дающим ему провалиться в бездну.
Чонгук поднял голову. Его взгляд, брошенный на Юнги, был лишен прежней яростной вспыльчивости. В нем осталась только холодная, абсолютная власть человека, который получил всё, что хотел.
— Уходи, — негромко произнес Чонгук. — Уходи, пока я чувствую тепло своего сына в своих руках. Если ты исчезнешь сейчас и я больше никогда не услышу твоего имени... ты будешь жить.
Юнги хотел что-то сказать, сделать шаг вперед, но увидел, как собственнически Чонгук прижал к себе Чимина, и понял: Чимин больше не принадлежит миру людей. Он принадлежит этому зверю, и эта связь запечатана кровью и рождением новой жизни. Юнги молча отступил в темноту дождя.
Чонгук осторожно поднял Чимина вместе с ребенком на руки. Он нес их к вертолету так бережно, словно они были сделаны из тончайшего стекла.
— Мы едем домой, Чимин-а, — сказал он, усаживаясь в кожаное кресло салона и не выпуская их из объятий ни на секунду. — Теперь в нашем доме будет еще тише. Я уберу всех врачей, всех лишних людей. Только ты, я и наш сын.
Чимин, засыпая от изнеможения, чувствовал, как Чонгук целует его в метку на шее.
— Ты никогда больше не увидишь ни деревень, ни лесов, ни других лиц. Ты — сердце моего дома. А сердце должно быть надежно спрятано.
Жизнь в поместье превратилась в сюрреалистичный сон. Чонгук действительно устранил всех: прислуга оставляла подносы у дверей, а всё остальное альфа делал сам. Он был идеальным отцом и в то же время — самым страшным тюремщиком.
***
Прошло три месяца. Чимин сидел в кресле у окна, кормя маленького Чонсана грудью. Это были единственные моменты, когда он чувствовал себя живым и спокойным. Чонгук стоял в тени комнаты, наблюдая за этой сценой. Его взгляд, обычно полный обожания, вдруг стал тяжелым и острым.
Он подошел ближе, глядя на то, как младенец прижимается к нежной коже Чимина. Внутри альфы ворочалось нечто первобытное. Он ревновал. Он ревновал своего собственного сына к телу Чимина, которое считал своей безраздельной собственностью.
— Ты слишком долго уделяешь ему внимание, — хрипло произнес Чонгук, протягивая руку и проводя пальцем по груди Чимина. — Ты весь пахнешь им. Я почти не чувствую своего запаха на тебе.
— Ты больной, Чонгук... — прошептал Чимин, прижимая сына ближе к себе. — Он твой сын. Как ты можешь так говорить? Тебе нужно лечиться, это безумие.
Слова Чимина стали искрой. Чонгук резко изменился в лице. Он не терпящим возражений жестом забрал ребенка из рук Чимина. Младенец начал капризничать, но Чонгук хладнокровно отнес его в колыбель в углу комнаты.
— Ты забываешься, — Чонгук вернулся к Чимину, на ходу сбрасывая пиджак. Его аура подавляла, заставляя воздух в комнате вибрировать. — Я терпел три месяца. Я ждал, пока ты восстановишься, пока ты занимался только им. Но я предупреждал: ты мой фундамент. Мой.
Он рывком поднял Чимина с кресла и заставил его встать на колени перед кроватью, прямо напротив колыбели, где лежал ребенок.
— Ты думал, что материнство даст тебе свободу от моих желаний? — Чонгук грубо задрал шелковую рубашку Чимина. — После родов я не касался тебя так, как хотел. Я изголодался. И мне плевать, кто на нас смотрит — даже если это мой наследник. Пусть он с детства знает, кому принадлежит его мать.
Чонгук вошел в него резко, без подготовки, выбивая из Чимина крик, который тут же утонул в подушках. Это было грубо, властно и абсолютно эгоистично. Чимин плакал, вцепившись пальцами в простыни, слушая кряхтение сына в паре метров от себя. Этот контраст — невинность младенца и порочная, тяжелая страсть Чонгука — окончательно ломал его психику.
— Ты только мой — рычал Чонгук в затылок Чимина, впиваясь зубами в его метку, заставляя её гореть огнем. — Каждая капля твоего молока, каждый твой вздох принадлежат мне. Ты понял? Повтори!
— Да... — всхлипывал Чимин, содрогаясь от мощных толчков, которые отдавались во всем теле. — Твой... я твой...
Чонгук трахал его долго и изнурительно, словно заново переписывая границы своего владения. Он хотел, чтобы Чимин чувствовал: роль матери вторична. Первична роль его омеги, его вещи, его истинного, который никогда не будет свободен.
Атмосфера в спальне была пропитана запахом мускуса, молока и тяжёлой, давящей власти Чонгука. Он сидел в глубоком кожаном кресле, откинув голову на спинку, и наблюдал за Чимином ледяным, требовательным взглядом. Его не волновало, что Чимин едва успел прийти в себя. Для Чонгука существовал только один закон: его желание должно быть исполнено немедленно.
— Ко мне, — коротко приказал Чонгук. — И возьми Чонсана.
Чимин замер, его сердце пропустило удар. Он посмотрел на сына, который только начал успокаиваться, и на своего мужа, чьи глаза горели тёмным пламенем обладания.
— Чонгук, пожалуйста... он только заснул... это слишком, — прошептал Чимин, дрожа от унижения.
— Я не спрашивал твоего мнения, — Чонгук медленно расстегнул свои брюки. — Ты жаловался, что я забираю его у тебя? Хорошо. Теперь ты будешь делать всё одновременно. Оседлай меня. Корми его и двигайся так быстро, как только можешь. Я хочу видеть, как ты справляешься со всеми своими обязанностями сразу.
Чимину ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Он осторожно взял младенца на руки и, стараясь не разбудить его, подошел к креслу. Дрожащими ногами он перекинул бедра через колени Чонгука. Когда он медленно опустился на его раскаленную плоть, из его глаз брызнули слезы. Это чувство было невыносимым — святость материнства, смешанная с грязной, собственнической страстью альфы.
— Быстрее, — прорычал Чонгук, его руки впились в талию Чимина, помогая задать темп. — Не отвлекайся. Дай ему грудь.
Чимин, всхлипывая, освободил одну грудь и приложил к ней сына. Малыш начал жадно сосать, не подозревая о том, какой кошмар происходит в этот момент. Чимин начал двигаться — вверх и вниз, преодолевая сопротивление мышц и нарастающую внутри бурю.
— Смотри на меня, — приказал Чонгук, хватая Чимина за подбородок и заставляя его поднять заплаканное лицо. — Видишь? Ты кормишь моё продолжение, пока я внутри тебя. Ты полностью заполнена мной. В тебе нет ни одного миллиметра, который не принадлежал бы мне.
Чимин двигался всё быстрее, подгоняемый жесткими толчками Чонгука снизу. Ритмичные звуки их близости смешивались с тихим причмокиванием младенца. Это было пиком безумия Чонгука — он хотел владеть Чимином во всех его ипостасях одновременно.
Когда Чонгук кончил, он издал утробный рык, прижимая Чимина и ребенка к своей груди так сильно, что омеге стало трудно дышать. Он впился зубами в метку на шее Чимина, обновляя своё право собственности.
— Ты — идеальное создание, — прошептал он в самое ухо Чимина, пока тот изнеможенно лежал на нем, прижимая к себе сына. — Теперь ты понимаешь? Ты никогда не будешь просто матерью. Ты всегда будешь моей шлюхой, моим истинным и моей жизнью. И ты будешь делать это снова и снова, пока я не решу иначе.
Чимин сидел на коленях Чонгука, прижимая к себе спящего после кормления сына, и его все еще колотило крупной дрожью. В комнате стояла густая, удушливая тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием альфы. Унижение было настолько глубоким, что страх на мгновение отступил, уступив место жгучей, отчаянной ярости.
Чимин поднял голову, и его глаза, опухшие от слез, встретились с темным, довольным взглядом Чонгука.
— Ты сумасшедший... — прошептал Чимин, и его голос сорвался на хриплый крик. — Ты окончательно, безнадежно болен, Чонгук!
Он попытался оттолкнуться от его груди, но Чонгук лишь крепче сжал его талию, не давая двинуться.
— Посмотри на себя! — продолжал Чимин, захлебываясь словами. — Ты превратил нашу жизнь в какой-то извращенный кошмар. Ты ревнуешь меня к собственному ребенку! Ты заставляешь меня делать... это... когда он у меня на руках. В тебе не осталось ничего человеческого, только жажда обладания. Ты не альфа, ты — чудовище, которое не знает границ! Ты разрушил меня, ты запер меня, а теперь ты оскверняешь даже то единственное чистое, что у нас осталось — нашего сына!
Чонгук слушал его ругань с пугающим спокойствием. На его губах играла едва заметная, жесткая ухмылка. Он протянул руку и медленно, почти нежно, утер слезу с щеки Чимина, но в этом жесте не было сочувствия.
— Кричи, Чимин-а. Ругайся. Называй меня как хочешь, — тихо ответил Чонгук, и от его ровного тона у Чимина по спине пробежал холод. — Сумасшедший? Возможно. Но это безумие породил ты сам. Ты пришел ко мне, ты выбрал меня, ты позволил мне прорасти в тебя корнями.
Он придвинулся ближе, обжигая дыханием губы Чимина.
— Ты называешь это «осквернением», а я называю это «истиной». Истина в том, что ты принадлежишь мне целиком — и как мать, и как омега. И если мое безумие гарантирует, что ты никогда даже не посмотришь в сторону двери, значит, я буду самым последним психопатом в этом мире.
Чонгук перехватил руку Чимина и с силой прижал его ладонь к своему бешено стучащему сердцу.
— Оно бьется только потому, что ты здесь, под моим замком. Тебе не нравится моя любовь? Тебе кажется она больной? Привыкай. Другой у тебя не будет. Ты будешь жить в моем безумии до своего последнего вздоха, и я позабочусь о том, чтобы ты каждый день помнил, кто твой хозяин.
Чимин замолчал, понимая, что его слова разбиваются о стену одержимости Чонгука, как волны о скалы. Он посмотрел на мирно спящего сына и в ужасе осознал: он ругает дьявола, находясь в самом центре его ада, и выхода отсюда нет.Чонгук перехватил руку Чимина и с силой прижал его ладонь к своему бешено стучащему сердцу.
— Оно бьется только потому, что ты здесь, под моим замком. Тебе не нравится моя любовь? Тебе кажется она больной? Привыкай. Другой у тебя не будет. Ты будешь жить в моем безумии до своего последнего вздоха, и я позабочусь о том, чтобы ты каждый день помнил, кто твой хозяин.
Чимин замолчал, понимая, что его слова разбиваются о стену одержимости Чонгука, как волны о скалы. Он посмотрел на мирно спящего сына и в ужасе осознал: он ругает дьявола, находясь в самом центре его ада, и выхода отсюда нет.
***
Прошло пять лет. Золотая клетка поместья стала для Чимина единственным миром, который он знал. Острые углы его ненависти со временем притупились, сменившись тяжелой, болезненной привычкой. Их сын, Чонсан, рос точной копией отца — такой же волевой, с темными внимательными глазами.
Вечером они сидели в гостиной у камина. Пятилетний Чонсан, забравшись на колени к отцу, вдруг поднял голову и спросил:
— Отец, а как вы встретились с папой ? Ты его украл, как в сказках про драконов?
Чонгук усмехнулся, бросив на Чимина искристый, собственнический взгляд.
— Ну что ты, малыш. Всё было совсем наоборот, — начал он, подмигивая сыну. — Твой папа был так сильно в меня влюблён, что буквально проходу не давал. Бегал за мной по всей академии, умолял обратить на него внимание. Я был очень занятым альфой, но он был таким настойчивым, что мне пришлось сдаться и забрать его себе.
Чимин, пивший в этот момент чай, едва не поперхнулся. Его глаза округлились от такого наглого искажения реальности.
— Что?! — Чимин возмущенно поставил чашку. — Чонсан-а, не слушай его! Всё было с точностью до наоборот. За мной бегали тонны самых красивых мужчин города, а твой отец ночами стоял под моими окнами и умолял, чтобы я хотя бы посмотрел на него. Он на коленях просил меня стать его мужем!
Воздух в комнате мгновенно похолодел. Юмор исчез из глаз Чонгука так быстро, будто его и не было. Словосочетание «тонны мужчин» подействовало на него как удар хлыстом по старой ране. Пять лет и общие дети не излечили его паранойю.
Чонгук медленно опустил сына на пол.
— Чонсан-а, иди к няне. Нам с папой нужно обсудить детали нашей «истории любви», — голос Чонгука стал низким и вибрирующим от подавляемой ярости.
Как только няня-бета увела ребенка и дверь закрылась, Чонгук в один рывок оказался рядом с Чимином. Он схватил его за подбородок, впиваясь пальцами в кожу.
— Тонны мужчин, значит? — прошипел он, и его зрачки расширились, заполняя радужку. — Ты до сих пор вспоминаешь тех, кто на тебя пялился? Спустя пять лет в моей постели ты всё еще смеешь произносить это вслух при моем сыне?
— Это была шутка, Чонгук! Ты же сам начал лгать! — вскрикнул Чимин, чувствуя, как внутри нарастает знакомый ужас.
— Для меня это не шутка. Ты напомнил мне, что мир всё еще хочет тебя, — Чонгук рывком поднял его и потащил в сторону спальни. — Видимо, я даю тебе слишком много свободы, раз ты начал вспоминать о других альфах.
Он затолкнул Чимина в комнату и с оглушительным щелчком провернул ключ в замке.
— Ты будешь сидеть здесь, пока запах этих «тонн мужчин» окончательно не выветрится из твоей головы. Я вытрахаю из тебя каждое имя, которое ты когда-либо слышал до меня. Ты забыл, Чимин? Ты принадлежишь только мне. И сегодня я напомню тебе об этом так, что ты не сможешь произнести ни слова еще неделю.
Чонгук сорвал с себя галстук, наматывая его на кулак, и двинулся на забившегося в угол Чимина. Спустя пять лет ничего не изменилось: его любовь всё еще была неотличима от безумия.
Слова Чимина прозвучали как разорвавшаяся бомба. В комнате повисла такая тяжелая тишина, что казалось, стены вот-вот треснут. Чимин, доведенный до предела вечной ревностью Чонгука, выпалил это, чтобы сделать больно, чтобы хоть на секунду пробить эту непробиваемую броню одержимости.
— Я всё ещё люблю Юнги! — выкрикнул он, глядя прямо в безумные глаза мужа. — Каждую ночь в этом доме я мечтаю только об одном — найти его и сбежать к нему! Он был единственным, кто видел во мне человека, а не вещь!
Лицо Чонгука исказилось. Это была уже не просто ревность — это было тотальное крушение его мира. Его зрачки затопили радужку, превращая глаза в две черные дыры.
— Любишь? Мечтаешь? — голос Чонгука упал до зловещего шепота. — Значит, я плохо старался все эти годы. Значит, в твоем теле еще осталось место для чужого имени.
Он набросился на Чимина, как хищник. В ту ночь не было нежности, не было даже тени любви — только яростное, первобытное желание стереть, выжечь Юнги из каждой клетки тела Чимина. Чонгук брал его снова и снова, с такой силой, что кровать ходила ходуном, а Чимин мог только хрипеть и задыхаться от боли. Альфа вбивал свое имя в его плоть, заставляя Чимина кричать до потери голоса, пока тот не начал умолять о пощаде.
Чонгук не останавливался до самого рассвета. Он хотел довести Чимина до такого состояния, чтобы сама мысль о движении, о побеге, о другом мужчине вызывала у омеги физическую судорогу.
Утром Чимин лежал на простынях, не в силах даже повернуть голову. Его ноги были словно налиты свинцом, он не чувствовал их — нервные окончания просто сдались под напором этой бесконечной экзекуции. Тело было покрыто багровыми отметинами, а на шее снова алела свежая, сочащаяся кровью метка — Чонгук обновил её, вгрызаясь в плоть почти до кости.
В дверь спальни послышался робкий стук.
— Папа? Ты спишь? — послышался тонкий голос маленького Чонсана.
Ребенок приоткрыл дверь и замер на пороге, глядя на разметанные по подушке волосы Чимина и его неестественно бледное лицо.
Чонгук, сидевший в кресле рядом в одной расстегнутой рубашке, медленно поднял взгляд на сына. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, как после совершения ритуала.
— Чонсан-а, не подходи, — негромко сказал Чонгук, преграждая сыну путь к кровати. — Папа очень сильно заболел. У него... жар. Он не сможет встать сегодня, и завтра тоже. И, возможно, всю следующую неделю.
— А почему он плачет во сне? — тихо спросил мальчик, глядя на дорожку слез на щеке Чимина.
Чонгук подошел к сыну, положил руку ему на плечо и развернул к выходу.
— Это от лекарства, малыш. Оно горькое. Иди к няне, я скоро приду. Маме нужен полный покой... и абсолютная тишина.
Закрыв дверь перед сыном, Чонгук вернулся к кровати. Он сел на край, проведя кончиками пальцев по онемевшей лодыжке Чимина.
— Слышал? Ты болен, Чимин-а. Ты болен другим мужчиной, и я — твой единственный врач. Я буду «лечить» тебя так каждую ночь, пока ты не начнешь вздрагивать от одного упоминания его имени. Ты не встанешь с этой кровати, пока не поклянешься, что Юнги для тебя мертв.
Чимин снова оказался в состоянии, когда он физически не может ходить, а его единственный контакт с миром — это Чонгук, который «заботливо» кормит его с ложечки, пока тот бессилен.
***
Прошло еще два года. Мир перевернулся. Юнги, который все это время копил ненависть и капитал в тени, вернулся как карающий призрак. С помощью связей и огромных денег он за несколько месяцев обрушил империю Чонгука, превратив некогда могущественного альфу в поверженного врага.
Юнги ворвался в поместье с вооруженной охраной, готовый освободить своего «прекрасного принца» из башни монстра. Но то, что он увидел внутри, не вписывалось в его сценарий спасения.
Чонгук стоял посреди разгромленной гостиной, измотанный, лишенный власти, но всё еще гордый. Маленький Чонсан, чувствуя угрозу, изо всех сил вцепился в ноги отца, спрятав лицо в его ладонях.
— Я не оставлю папу! Уходи! — кричал ребенок, всхлипывая.
Юнги перевел взгляд на Чимина:
— Чимин, всё кончено. Я уничтожил его. У него ничего не осталось — ни денег, ни охраны, ни влияния. Собирайся. Ты и ребенок едете со мной. Я дам тебе ту жизнь, которую обещал.
Но Чимин не шелохнулся. Он смотрел на Чонгука. За эти годы его психика, сломанная и пересобранная заново руками Чонгука, прошла через все стадии: от ненависти до болезненной, стокгольмской привязанности. Он увидел перед собой не «палача», а единственного человека, который заполнил собой всё его существование. В хаосе и разрухе он осознал: он больше не может дышать без этого запаха, без этой тяжелой, удушающей заботы.
Чимин медленно подошел к Чонгуку и крепко обнял его, прижимаясь к его груди.
— Прости, Юнги... — прошептал Чимин, глядя на бывшего друга глазами, в которых не было надежды, только фатальная преданность. — Ты опоздал. Я больше не тот Чимин. Я — его. До костей, до последнего вздоха.
Он повернулся к Чонгуку и поцеловал его — долго, отчаянно, на глазах у всех, подтверждая свою клятву.
— Я никуда не уйду. Мы останемся с ним.
Юнги застыл. Видеть, как человек, ради которого он пожертвовал всем, целует своего мучителя, было невыносимо. В его голове что-то щелкнуло. Если он не может спасти душу Чимина, он заберет хотя бы его тело.
— Ты сошел с ума! — взревел Юнги. — Это не любовь, это яд! Ты не соображаешь, что говоришь!
Он сделал знак своим людям. Охрана Юнги силой оттащила Чимина от Чонгука.
— Нет! Юнги, не смей! — кричал Чимин, вырываясь. — Чонгук!
Чонгук пытался броситься на помощь, но его, ослабленного, повалили на пол, прижав к горлу ствол автомата. Чонсан кричал, вцепившись в куртку отца.
— Если ты хочешь остаться с ним — страдай, — прошипел Юнги, хватая Чимина за волосы и заставляя смотреть на поверженного мужа. — Но я не позволю тебе гнить в этой яме. Ребенка оставьте этому нищему. Пусть смотрит на него и помнит, что он потерял. А ты... ты будешь принадлежать мне, пока не придешь в чувство.
Юнги силой вытащил Чимина из дома, игнорируя его мольбы и крики. Чимин видел в окно машины, как на пороге дома остается плачущий сын и Чонгук, который, несмотря на приставленное к голове оружие, пытался ползти вслед за машиной.
Ловушка сменилась другой. Теперь Чимин был заперт в пентхаусе Юнги. Юнги не был садистом, как Чонгук, но его «забота» была не менее жесткой. Он отобрал у Чимина всё, что связывало его с семьей, пытаясь «вылечить» его от любви к палачу.
Чимин заперт в золотой клетке Юнги, умирая от тоски по сыну и Чонгуку.
Чонгук сидел на полу в разгромленной гостиной, и его смех, похожий на хрип раненого зверя, эхом отдавался от пустых стен. Он чувствовал, как внутри всё выгорает до пепла. Спустя столько лет пыток, ревности и безумия, он наконец-то получил то, чего жаждал больше жизни — взаимность. Чимин поцеловал его сам. Чимин выбрал его перед всем миром. И именно в этот момент Юнги вырвал его сердце с корнем.
— Я должен был раздавить тебя еще в академии, — прорычал Чонгук, сжимая кулаки так, что кости хрустнули. — Я должен был скормить тебя псам, Юнги.
В этот момент двери поместья, которые теперь даже некому было охранять, распахнулись. На пороге появилась женщина из его прошлого — бывшая любовница, которую он бросил ради своей одержимости Чимином. Она прошла через зал, цокая каблуками по осколкам дорогого хрусталя.
Маленький Чонсан, заплаканный и испуганный, подбежал к ней, ища защиты, но она с брезгливостью толкнула ребенка, так что тот отлетел в сторону.
— Уйди с дороги, щенок, — бросила она, даже не глядя на мальчика.
Она подошла к Чонгуку и положила руку ему на плечо, заглядывая в его пустые глаза.
— Посмотри на себя, Чонгук. Ты на дне. Твоя «истинная любовь» бросила тебя, как только запахло жареным. Я даю тебе шанс. Давай забудем этот кошмар, начнем всё сначала. У меня есть связи, у меня есть капитал. Мы построим новую империю вместе, и тебе больше не придется бегать за этим ничтожеством.
Чонгук медленно поднял на неё взгляд, и в этом взгляде была такая концентрированная ненависть, что женщина невольно отступила.
— Ты тронула моего сына? — его голос был тихим, как затишье перед штормом.
— Да плевать мне на него! — вскрикнула она. — Ты разве не понимаешь? Юнги не просто так стал богатым. Он годами продавал информацию твоим конкурентам, он планомерно уничтожал твои поставки. Он копил эту ярость еще с академии. Он собирался либо забрать Чимина, либо убить тебя. Он всегда хотел стереть тебя с лица земли, Чонгук! Всё это время, пока ты играл в «семью», он готовил твою казнь!
Чонгук резко встал, отшвыривая её руку. Его лицо исказилось в безумном оскале. Теперь он понял всё. Юнги не просто «спас» Чимина — он вел долгую, грязную игру, в которой Чимин был лишь призом, а уничтожение Чонгука — смыслом жизни.
Чонгук подошел к сыну, поднял его на руки и прижал к себе. Его взгляд был направлен куда-то сквозь стены, туда, где за запертыми дверями пентхауса Юнги страдал его Чимин.
— Ты думаешь, я начну с тобой новую жизнь? — Чонгук посмотрел на бывшую так, будто она была насекомым. — Я начну войну.
Он повернулся к сейфу, который Юнги не смог вскрыть, и достал оттуда старый, потертый телефон, по которому связывался только с теми, кто живет вне закона.
— Юнги думает, что он победил, потому что у него есть деньги? — Чонгук набрал номер, и его голос зазвучал сталью. — Он забыл, что я не бизнесмен. Я — зверь, у которого отняли его пару. Я сожгу этот город вместе с его пентхаусом, но я верну Чимина. А ты... — он бросил ледяной взгляд на женщину. — Убирайся, пока я не заставил тебя пожалеть о том, что ты вообще родилась.
****
Ярость, охватившая Чонгука, не была человеческой. Это было нечто древнее, черное и беспощадное. Когда Юнги, не выдержав сопротивления Чимина, поднял на него руку и пригрозил уничтожить Чонсана, мир для омеги перестал существовать. Чимин, ведомый единственным инстинктом — спасти тех, кого любит, — бросился прочь из пентхауса, не видя дороги из-за слез.
Погоня привела их к скалистому обрыву над ледяным заливом. Юнги кричал, требуя вернуться, но Чимин, глядя в бездну, видел там свободу. Он оступился.
В ту же секунду в заброшенном особняке Чонгук согнулся пополам от невыносимой, жгучей боли в шее. Метка, которую Чимин поставил ему пять лет назад в порыве истинной страсти, вспыхнула багровым огнем. Связь, которая пульсировала в его венах годами, вдруг начала затихать, становясь тонкой, как паутинка.
Чонгук схватился за горло, чувствуя, как холод пробирается к самому сердцу. Это не была просто физическая боль — это был сигнал. Его омега умирал. Свет в его жизни гас прямо сейчас.
— Нет... Чимин! — закричал Чонгук, и этот крик перешел в надрывный хрип.
Впервые в жизни из глаз дьявола брызнули слезы. Он рыдал навзрыд, размазывая кровь и соль по лицу, прижимая к себе испуганного Чонсана. Его сердце кровоточило так сильно, что казалось, оно разорвется в груди. Но за слезами пришла ледяная, абсолютная пустота. Он стал дьяволом.
Чонгук поднял телефон и набрал номер, который клялся никогда не трогать. Номер тех, кто не берет пленных и не знает милосердия.
— Это Чонгук. Мне нужна «Зачистка». Полная. Начиная с Юнги, заканчивая каждым, кто дышал с ним одним воздухом. Я плачу жизнями.
Он нашел старые связи в теневом порту — людей, которым он когда-то помог выжить. За считанные часы вокруг него собралась армия теней. Чонгук не просто хотел вернуть Чимина — он хотел стереть само упоминание о Юнги из истории.
Чонгук прибыл к обрыву, когда Юнги всё еще стоял там, в ужасе глядя вниз, на бушующие волны. Когда Юнги обернулся и увидел Чонгука, он не узнал его. Перед ним стоял не разоренный бизнесмен, а воплощенная смерть. Вокруг Чонгука вибрировала такая мощная аура убийства, что охрана Юнги попятилась назад без приказа.
— Где он? — голос Чонгука был мертвым, лишенным всяких эмоций.
— Он... он сам прыгнул, Чонгук! Я не хотел... — заикаясь, начал Юнги.
Чонгук не стал слушать. Он подошел к самому краю, глядя в темную воду. Его метка на шее едва теплилась — крохотный огонек жизни еще теплился в Чимине, зацепившемся за выступы скал или упавшем в воду.
— Ты убил его, Юнги. Ты забрал у меня то, что было дороже моей жизни, — Чонгук медленно достал нож. — Теперь я заберу у тебя всё. Твои деньги, твою власть и твою душу. Медленно. По кусочкам.
Он сделал знак своим людям, и те двинулись на Юнги, как стая волков на раненого оленя.
Чонгук не терял секунды, сразу прыгнул в воду. Ледяная вода обрушилась на Чонгука, словно тысячи ножей, но он не чувствовал холода. Его вел единственный инстинкт — пульсирующая, едва живая нить связи в метке. Он нырял всё глубже, в самую темную бездну, где свет едва пробивался сквозь толщу воды.
На самом дне, среди ила и камней, он увидел его. Чимин казался призраком — его светлые волосы плавно колыхались в воде, а тело было неподвижным и невесомым. Чонгук рванулся вперед, обхватил его за талию и, из последних сил оттолкнувшись от дна, вытащил омегу на поверхность.
Он вытащил Чимина на узкую полоску берега под скалами. Тело омеги было ледяным, кожа — пугающе синей, а рука безжизненно упала на мокрый песок. Чонгук упал на колени, судорожно прижимая Чимина к себе, пытаясь согреть его своим телом, своим дыханием, своей душой.
— Чимин... Чимин-а, не смей! — его голос срывался на рыдания, он качал его в руках, как ребенка. — Не оставляй меня в этом мире. Слышишь? Вернись ко мне, умоляю! Наша жизнь только начинается... Я не смогу без тебя. Я подохну в ту же секунду, как эта метка погаснет!
Метка на шее Чонгука почти остыла, становясь серой. Чонгук вцепился в мокрую, холодную ладонь Чимина, прижимая её к своим губам.
— Прости меня... за всё, — шептал он, захлебываясь слезами, которые смывала морская вода. — Наша встреча в мастерской... это было самое лучшее, что случилось со мной за всю жизнь. Каждая минута с тобой, даже когда ты меня ненавидел, была для меня счастьем. Ты — мой единственный свет. Пожалуйста, вернись...
Чонгук прижался своим лбом к его лбу, отдавая все свои силы через связь, буквально вливая в него свою волю к жизни. И когда он уже почти потерял надежду, когда мир вокруг него начал сереть, тело Чимина в его руках внезапно содрогнулось.
Чимин резко, мучительно вздохнул, выплевывая воду, и его грудь начала судорожно подниматься. Это был самый прекрасный звук, который Чонгук когда-либо слышал.
— О Боже... Чимин! — вскрикнул Чонгук от безумной, ослепляющей радости.
Он не дал ему прийти в себя окончательно, он припал к его губам в страстном, отчаянном поцелуе, делясь с ним кислородом и теплом. Чимин, еще находясь в полузабытьи, слабо ответил на поцелуй, и его пальцы едва заметно сжали руку Чонгука. Метка на шее альфы мгновенно вспыхнула жарким, алым светом, подтверждая — они оба живы.
Над заливом начал брезжить рассвет. В небе послышался гул вертолетов Чонгука, которые прочесывали береговую линию.
— Я здесь, маленький мой. Я держу тебя, — Чонгук укрыл его своими руками, не позволяя ни одному порыву ветра коснуться восстанавливающегося омеги. — Теперь всё будет иначе. Юнги больше не существует. Никого больше не существует. Только ты, я и наш сын.
Чонгук смотрел на Чимина и знал: после того, как они вместе коснулись дна смерти, их связь стала нерушимой. Теперь это была не просто одержимость — это была жизнь, вырванная у самой судьбы.
Чимин медленно открывает глаза и видит перед собой заплаканного Чонгука, который клянется, что больше никогда не причинит ему боли. И он обратно клонит в длинный сон.
***
Прошло 3 дня. Домашний медицинский блок, который Чонгук когда-то строил как золотую клетку для родов, теперь стал храмом их спасения. В воздухе стоял запах стерильности и дорогих лекарств, но Чонгуку было плевать. Он сидел у кровати Чимина, не выпуская его бледную руку из своих ладоней.
Альфа склонился над ним, покрывая каждый сантиметр кожи Чимина — пальцы, запястья, предплечья — благоговейными поцелуями. Его губы дрожали, когда он шептал в беспамятство мужа:
— Никто... слышишь, малыш? Никто больше не посмеет нас разлучить. Я выжгу этот мир дотла, если кто-то хотя бы посмотрит в твою сторону. Я уничтожу любого, кто встанет на нашем пути.
Дверь тихо скрипнула, и в комнату вошел Чонсан. Мальчик выглядел повзрослевшим за эти несколько дней ужаса. Он подошел к кровати и робко коснулся края одеяла.
— Отец... — тихо позвал он. — А когда папа очнется? Он просто очень долго спит...
Чонгук поднял на сына глаза, в которых еще блестели слезы, но теперь в них не было тьмы, только бесконечная нежность. Он притянул ребенка к себе, обнимая одной рукой.
— Очень скоро, Чонсан-а. Папа просто набирается сил. Он очень сильный, самый сильный человек, которого я знаю. Совсем скоро он откроет глаза и увидит нас.
В этот момент в палату вошел врач. Он внимательно изучил показатели на мониторах, а затем посмотрел на Чонгука с выражением глубокого потрясения.
— Господин Чон, — голос доктора слегка дрожал. — Мы провели полный анализ крови, чтобы понять степень повреждений организма после ледяной воды и шока. Но результаты показали то, чего мы не ожидали.
Чонгук напрягся, его сердце пропустило удар:
— Что с ним? Говорите прямо!
— Чимин-ши... он беременен. Срок около пяти недель. Плод чудом удержался, несмотря на падение и переохлаждение. Организм омеги защитил новую жизнь любой ценой.
Мир для Чонгука на мгновение замер. Он медленно опустился на стул, закрыв лицо руками. Крупные слезы счастья потекли сквозь пальцы. Пять недель... Это значило, что в ту последнюю ночь, когда он в безумии ревности пытался «вытрахать» из Чимина все имя альф, он на самом деле подарил ему новую жизнь.
— Пять недель... — прошептал Чонгук, прижимаясь лбом к животу Чимина, еще плоскому, но уже хранящему их общую тайну. — Боже, Чимин-а, спасибо...
Но слезы счастья быстро сменились ледяным блеском в глазах. Мысль о том, что Юнги едва не убил не только Чимина, но и их еще не рожденного ребенка, превратила остатки милосердия в его душе в пепел.
— Он чуть не отобрал у меня вас обоих, — прошипел Чонгук, и его аура стала такой тяжелой, что врач невольно отступил к двери. — Юнги не просто умрет. Я сделаю так, что он будет молить о смерти каждую секунду своей никчемной жизни. Он посягнул на святое.
Чонгук снова взял руку Чимина, чувствуя, как его пульс становится всё увереннее.
— Спи, мой ангел. Когда ты проснешься, мир будет принадлежать только тебе. Я очищу его от всей грязи. Теперь нас четверо... и я буду твоим самым верным псом у ног этой кровати.
***
Тьма, которая раньше просто жила в сердце Чонгука, теперь превратилась в бездонную черную дыру. Когда его люди принесли расшифрованные архивы и записи переговоров, он не мог поверить своим глазам.
Правда оказалась страшнее любого кошмара.
Это было не просто соперничество. Оказалось, что родители Чимина и самого Чонгука заключили сделку: они годами стравливали сыновей, манипулировали их жизнями и в итоге решили избавиться от них обоих, чтобы объединить капиталы в обход наследников. Для них дети были лишь разменной монетой.
Но самым болезненным ударом стало предательство тех, кого они считали близкими. Тэхен и Нара, те, кто улыбался им в лицо, были звеньями этой цепи. Они помогали сливать информацию, они направляли Юнги, толкая его на безумство.
А Юнги... Тот самый Юнги, которого Чимин любил целый год, считая его своим спасением, оказался самым подлым игроком. Он не просто хотел «забрать» Чимина. Его планом было похитить омегу и заставить его смотреть, как Юнги медленно и жестоко убивает Чонгука на его глазах. Он хотел сломать Чимина окончательно, чтобы тот принадлежал ему из страха и боли.
Чонгук стоял в центре своего командного пункта, глядя на экраны, где были видны лица всех предателей. Его аура была настолько смертоносной, что даже самые закаленные наемники боялись поднять глаза.
— Значит, они хотели сиротства для моего сына? — голос Чонгука был тихим, как шелест лезвия по горлу. — Они хотели убить папу моего нерожденного ребенка?
Он медленно надел черные перчатки.
— Начните с Тэхена и Нары. Я хочу, чтобы они видели, как рушатся их жизни, прежде чем они перестанут дышать. А родителей... — Чонгук сделал паузу, и его глаза блеснули дьявольским огнем. — Лишите их всего. Имен, денег, крыши над головой. Пусть они побираются на тех улицах, по которым мы ходили. А когда они дойдут до предела — приведите их ко мне. Я лично покажу им, что бывает с теми, кто трогает мою семью.
В течение следующей недели по городу прокатилась волна «исчезновений». Богатейшие люди умоляли о прощении, ползая в ногах у Чонгука, предлагали любые деньги, отдавали земли и бизнес. Но Чонгук был глух.
— Простить? — переспросил он одного из заговорщиков, прижимая подошву дорогого ботинка к его лицу. — Вы чуть не лишили моего сына матери. Вы чуть не убили моего ребенка в утробе. Мое прощение стоит дороже вашей жалкой жизни.
Каждый вечер, возвращаясь из этого ада крови и мести, Чонгук полностью «очищался». Он снимал одежду, пропитанную запахом пороха и страха врагов, принимал душ и только тогда входил в палату к Чимину.
Чимин уже пришел в себя. Он был слаб, но когда Чонгук садился рядом и прижимался лбом к его животу, Чимин чувствовал ту невидимую стену, которую альфа воздвиг вокруг них.
— Они больше не причинят нам боли, — шептал Чонгук, целуя пальцы Чимина. — Я стер их из этого мира. Остались только мы.
Чимин смотрел на него и понимал: его Чонгук действительно стал дьяволом для всего мира. Но для него и их детей он был единственным Богом, который смог защитить их от самой смерти.
Все враги повержены, Юнги ждет своего последнего часа в подвале поместья, а родители Чонгука и Чимина изгнаны.
***
Подвал поместья больше не напоминал техническое помещение. Теперь это было чистилище, облицованное холодным камнем, где в тусклом свете ламп на коленях сидели те, кто когда-то считал себя вершителями судеб.
Чонгук шел впереди, крепко держа Чимина за руку. Он двигался осторожно, подстраиваясь под шаг омеги, чей живот на пятом месяце уже заметно округлился под мягким кашемировым свитером. Чимин шел бледный, но решительный. Ему нужно было увидеть лица тех, кто едва не разрушил его жизнь.
В центре круга, прикованный к стальному столбу, сидел Юнги. Его лицо было неузнаваемым от побоев, но глаза всё еще горели ядовитой ненавистью. Рядом, дрожа от страха, стояли Тэхен, Нара и родители Чимина.
— Рассказывайте, — ледяным тоном приказал Чонгук, усаживая Чимина в глубокое кресло, стоявшее напротив пленников. — Рассказывайте моему мужу, почему его собственная кровь и его «друзья» решили, что имеют право распоряжаться нашими жизнями.
Первым заговорил отец Чимина, не поднимая глаз:
— Мы никогда не хотели этого брака. Мы хотели слияния компаний, а не ваших чувств. Ты был слишком строптив, Чимин. Мы думали, что если избавимся от Чонгука, ты вернешься под наш контроль и станешь послушным наследником. Мы просто... мы хотели сохранить власть.
Тэхен, захлебываясь слезами, прошептал:
— Чонгук всегда забирал всё самое лучшее. Я устал быть в твоей тени, Чон. Юнги пообещал мне долю в твоем бизнесе, если я помогу ему выкрасть Чимина. Я просто хотел быть равным тебе.
Нара лишь молчала, глядя в пол, понимая, что её зависть к истинности Чимина не имеет оправданий.
Наконец, Чонгук подошел к Юнги и рывком поднял его голову за подбородок.
— А ты? — прошипел альфа. — Ты ведь кричал о любви.
Юнги сплюнул кровь и посмотрел на Чимина, на его округлившийся живот.
— Любовь? — хрипло рассмеялся он. — Я ненавидел тебя за то, что у тебя было всё, Чимин. Я хотел не тебя, я хотел отобрать тебя у него. Я хотел увидеть, как Чонгук сходит с ума, теряя свою единственную ценность. Я хотел убить тебя на его глазах после того, как он увидит, что ты принадлежишь мне. Ты был просто инструментом моей мести.
В подвале воцарилась мертвая тишина. Чимин медленно поднялся, положив руку на свой живот, чувствуя, как ребенок внутри него беспокойно толкнулся. Он посмотрел на Юнги — человека, за которым когда-то был готов пойти на край света. Теперь он видел перед собой лишь пустое, жалкое существо.
— Значит, никто из вас никогда не любил меня, — тихо произнес Чимин, и в его голосе не было боли, только окончательное освобождение. — Вы все видели во мне лишь вещь, способ заработка или способ мести.
Он повернулся к Чонгуку, который замер в ожидании его решения.
— Чонгук, — Чимин коснулся его плеча. — Они уже мертвы внутри. В них нет ничего, кроме жадности и злобы. Избавь наш дом от их присутствия. Я не хочу, чтобы мои дети когда-нибудь услышали их имена.
Чонгук кивнул, и в его глазах вспыхнул дьявольский огонь.
— Как пожелаешь, мой ангел.
Он сделал знак охране. Предателей начали уводить в темноту коридоров, откуда никто из них уже не должен был вернуться.
Нара забилась в истерике, её крики эхом отскакивали от каменных стен подвала. Она ползла по полу, пытаясь ухватиться за край одежды Чимина, захлебываясь слезами и мольбами о пощаде.
— Чимин, пожалуйста! Я боялась его... Юнги заставил меня! Я просто хотела выжить! Прости меня, мы же были как семья! — вопила она, теряя остатки достоинства.
Чимин молча смотрел на неё сверху вниз. В его глазах не было ни гнева, ни жалости — только пугающая ясность. Он медленно положил ладонь на свой округлившийся живот, чувствуя тепло и жизнь внутри себя, а затем перевел взгляд на Чонгука, который стоял рядом, готовый по первому знаку разорвать любого, кто посмеет приблизиться.
— Знаешь, Нара... — тихо произнес Чимин, и в подвале воцарилась тишина. — Я хочу сказать тебе «спасибо». Всем вам спасибо.
Родители Чимина вскинули головы, Юнги замер, а Чонгук удивленно приподнял бровь, не сводя глаз со своего омеги.
— Благодаря вашей подлости, вашим заговорам и попыткам нас уничтожить, я наконец-то прозрел, — продолжал Чимин, и его голос окреп. — За эти восемь лет боли, страха и стен, в которые он меня запер, я только сейчас понял самое важное. Все вы, кто называл себя моими друзьями и семьей, были готовы предать меня за грош. И только этот «монстр», как вы его называете, прошел за мной до самого дна моря. Только он вырывал меня у смерти, рискуя всем.
Чимин повернулся к Чонгуку. Его лицо озарилось мягкой, осознанной улыбкой — первой за многие годы.
— За эти восемь лет я полюбил своего монстра. Полюбил так, как никто из вас никогда не сможет полюбить. Потому что его безумие — это единственная честная вещь в моей жизни.
Все присутствующие замерли в шоке. Юнги заскрежетал зубами от бессилия, а Чонгук замер, боясь даже дышать, глядя на Чимина так, словно тот был божеством. Чимин подошел к нему вплотную, обхватил его лицо ладонями и поцеловал его — долго, нежно и глубоко, ставя окончательную точку в их прошлом.
— Пойдем отсюда, Чонгук-а, — прошептал Чимин ему в губы. — Оставь их здесь. Убей их, изжени или забудь — мне всё равно. Давай просто уедем. Начнем нашу новую жизнь там, где будет только наш сын, наш будущий малыш и мы. Без этих предателей. Без этого прошлого.
Чонгук прижал его к себе с такой силой, будто хотел вплавить в себя. В его глазах стояли слезы триумфа и облегчения. Он получил всё, о чем мечтал: не просто тело Чимина, а его душу, признавшую его власть и любовь.
— Как прикажешь, жизнь моя, — ответил Чонгук, подхватывая Чимина на руки, чтобы тот не утруждал себя ходьбой.
Он бросил последний, ледяной взгляд на замерших в ужасе пленников и коротко кивнул своей охране. Двери подвала захлопнулись навсегда.
Через несколько часов частный самолет Чонгука поднялся в воздух, унося их к далекому острову, где вечное лето и тишина.
***
Остров встретил их тишиной океана и запахом тропических цветов. Прошло четыре месяца, и теперь Чимин был на девятом месяце. Его живот стал совсем тяжелым, но он почти не чувствовал этой тяжести, потому что Чонгук буквально не давал его ногам касаться земли.
В этот вечер они сидели на террасе их новой виллы. Солнце медленно тонуло в бирюзовой воде, окрашивая небо в нежно-розовые тона.
Чонгук сидел на ковре у ног Чимина, который отдыхал в шезлонге. Альфа с какой-то религиозной преданностью массировал отекшие лодыжки мужа, а затем поднялся выше, осторожно прижимаясь губами к округлившемуся животу. Он целовал каждый растянутый сантиметр кожи, шепча слова любви их нерожденному ребенку.
Чонсан бегал неподалеку по песку, собирая ракушки, и его звонкий смех был лучшей музыкой для этого дома. Глядя на то, как Чонгук — человек, когда-то державший в страхе весь город — теперь с трепетом поправляет подушку под спиной омеги и бережно целует его ладони, Чимин не выдержал. Он мягко улыбнулся, и в его глазах блеснули слезы счастья.
— Что такое, маленький? — Чонгук мгновенно поднял голову, его взгляд стал обеспокоенным. — Снова спина болит? Или малыш слишком сильно толкается?
Чимин покачал головой, запустив пальцы в густые волосы Чонгука, притягивая его лицо ближе к своему.
— Нет, Чонгук-а... Просто я смотрю на тебя и думаю... — Чимин сделал паузу, его голос подрагивал от нахлынувших чувств. — Я так сильно люблю тебя. Знаешь, тогда, восемь лет назад, когда я впервые увидел тебя в той мастерской академии... я и представить не мог, что всё обернется так. Что через всю эту боль, через все ошибки мы придем сюда.
Чонгук замер, его дыхание перехватило. Услышать это сейчас, когда они прошли через ад и воскресли, было для него высшей наградой.
— В ту первую встречу я увидел в тебе только опасность, — продолжал Чимин, поглаживая его по щеке. — А теперь я вижу в тебе весь мой мир. Ты лучший отец для Чонсана и лучший муж, о котором я мог только мечтать. Спасибо, что не отпустил меня тогда на дне... и что не отпускал все эти годы.
Чонгук уткнулся лицом в ладони Чимина, вдыхая его родной запах, который теперь окончательно смешался с ароматом их общего дома.
— Я никогда не умел любить правильно, Чимин-а, — хрипло отозвался он. — Я умел только захватывать и удерживать. Но ты научил меня дышать. Ты — мое единственное спасение. И клянусь, пока я жив, ни одна тень не упадет на этот дом.
В этот момент малыш внутри Чимина настойчиво толкнулся, словно подтверждая слова отца. Чимин вскрикнул и рассмеялся, переплетая свои пальцы с пальцами Чонгука.
— Кажется, кто-то очень хочет поскорее познакомиться с этим миром, — прошептал Чимин.
Ночь на острове была тихой, пока воздух не прорезал прерывистый вздох Чимина. Он резко сел в постели, схватившись за руку спящего рядом Чонгука.
— Чонгук... началось, — прошептал он, тяжело дыша.
Чонгук, который в бизнесе и в войнах оставался ледяным и расчетливым, в одно мгновение вскочил, едва не запутавшись в простынях. Его глаза округлились от первобытного страха.
— Уже?! Но врач говорил, что еще пара дней! — он заметался по комнате, хватая полотенца, воду, телефон, пока не увидел, как Чимина скрутила очередная схватка.
Этот вид мгновенно привел его в чувство. Чонгук упал на колени перед кроватью, обхватив лицо Чимина ладонями.
— Прости, прости... я здесь. Дыши, маленький мой, дыши вместе со мной. Я всё подготовил.
Он вызвал врачей, которые жили в соседнем крыле виллы, но до их прихода не отпускал Чимина ни на секунду. Он перенес его в бассейн с теплой водой, подготовленный специально для облегчения боли, и сам залез в воду, сев позади Чимина, чтобы тот мог опираться на его мощную грудь.
Схватки становились всё сильнее. Чимин впивался пальцами в предплечья Чонгука, оставляя на его коже глубокие следы, но альфа только крепче прижимал его к себе, вливая свои феромоны, успокаивая, забирая часть боли себе через их неразрывную связь.
— Ты сможешь... Ты мой герой, Чимин-а. Помнишь, как ты спас нас у обрыва? Теперь остался последний шаг. Я здесь, я держу тебя, я никогда тебя не отпущу, — шептал Чонгук, целуя его в мокрый от пота затылок.
Когда наступил решающий момент, Чимин закричал, вкладывая в этот крик все остатки прошлых лет — всю боль, всё прощение и всю свою любовь. И в это мгновение дом наполнился новым, чистым и звонким голосом.
Маленькая девочка, такая же светлая и прекрасная, как Чимин, родилась прямо в руки Чонгука. Альфа дрожал всем телом, когда перерезал пуповину и осторожно опустил ребенка на грудь изможденного, но сияющего Чимина.
— Посмотри на неё... — прошептал Чонгук, и слезы, которые он больше не стеснялся показывать, капали на плечи его мужа. — Она само совершенство.
Чимин коснулся крохотного носика дочери и слабо улыбнулся, глядя на Чонгука.
— Как мы её назовем?
Чонгук посмотрел на рассвет, который как раз начал окрашивать океан в золото, и снова поцеловал Чимина в лоб.
— Мирэ. Наше «Будущее». Потому что теперь у нас нет прошлого. Только это утро и вечность впереди.
Чонсан, который проснулся от криков, тихо зашел в комнату и замер, глядя на родителей и маленькую сестренку. Чонгук протянул руку и притянул сына к ним. Вся семья была в сборе. Маленькая, защищенная ото всех бурь крепость на краю земли.
**€
Солнце медленно клонилось к горизонту, разливая над океаном жидкое золото. На белоснежном песке у самой кромки воды расположилась семья Чон. Маленькая Мирэ мирно спала в переносной колыбели под навесом, а Чонсан увлеченно строил замок из песка, то и дело поглядывая на отца, который был для него центром вселенной.
Чонгук сидел на пледе, прислонившись спиной к стволу пальмы, и обнимал Чимина, который уютно устроился между его ног. Альфа медленно вдыхал запах своего омеги — теперь это был не запах страха или подавленности, а чистый аромат ванили и морского бриза.
Чонгук смотрел на свои руки, обнимающие Чимина, и понимал: его былая «одержимость» — та, что требовала цепей, подвалов и тотального контроля — сгорела в огне того дня на обрыве. Теперь на её месте выросло нечто огромное и светлое. Ему больше не нужно было запирать Чимина, потому что Чимин сам выбирал оставаться. Это было осознание высшей власти — власти любви, а не силы.
Чимин, прикрыв глаза, чувствовал кожей биение сердца Чонгука. Здесь, на этом острове, он впервые за восемь лет ощутил себя по-настоящему свободным. Парадокс был в том, что эта свобода была обретена именно в руках того, кто когда-то был его тюремщиком.
Идиллию нарушил шорох шагов. По пляжу, как бы «случайно», проходила их соседка Ника — эффектная молодая женщина, чей дом находился на другом конце берега. Она уже не в первый раз оказывалась рядом, когда Чонгук выходил на прогулку.
Ника остановилась неподалеку, поправляя широкополую шляпу так, чтобы продемонстрировать идеальную фигуру в откровенном бикини. Её взгляд, полный неприкрытого обожания и жажды, был прикован к Чонгуку. Она видела в нем не только невероятно красивого мужчину, но и ту дикую, опасную силу, которая сквозила в каждом его движении. Она мечтала занять место рядом с этим «дьяволом».
Чимин открыл глаза и мгновенно перехватил этот взгляд. Внутри него вспыхнуло нечто горячее и острое. Ревность, о которой он раньше и не подозревал, заполнила его грудь.
Чимин резко выпрямился, не выпуская руки Чонгука. Он видел, как Ника кокетливо улыбнулась альфе, надеясь на ответный жест.
Чонгук, почувствовав напряжение омеги, лишь слегка приподнял бровь. Он даже не посмотрел в сторону соседки. Для него Ника была лишь деталью пейзажа, не более ценной, чем кокос на песке.
— Чонгук-а... — негромко позвал Чимин, и его голос был пропитан собственническими нотками.
Он демонстративно развернулся в объятиях мужа, сел к нему на колени и, обхватив его шею руками, прижался всем телом, мельком взглянув на Нику. Его взгляд был холодным и торжествующим: «Смотри, но не смей даже мечтать. Он мой».
Чонгук тихо усмехнулся, его руки мгновенно легли на талию Чимина, притягивая его еще ближе. Эта внезапная вспышка ревности его омеги была ему приятнее любых сокровищ мира.
— Ты мой ревнивый малыш, — прошептал Чонгук, глядя только в глаза Чимина. — Ты же знаешь, что в моем мире существуешь только ты. Все остальные для меня — просто тени.
Чимин победно улыбнулся и, полностью игнорируя застывшую в стороне Нику, которая поспешила уйти, прижался губами к губам Чонгука. Это был поцелуй, в котором не осталось места сомнениям.
— Я просто напоминаю им всем, чье это место, — прошептал Чимин в губы альфы.
Чонгук подхватил его на руки и встал, направляясь к воде, где играли последние лучи заходящего солнца. Они прошли долгий и страшный путь от ненависти и клеток до этой тихой гавани. Дьявол нашел своего ангела, а ангел принял своего дьявола, построив на обломках прошлого свой собственный, идеальный рай.
Ника продолжала свою опасную игру, не понимая, что ходит по краю бездны. Она видела в Чонгуке только красивого, властного мужчину и сказочное богатство, не осознавая, какой мрак скрывается за этой идеальной внешностью.
В один из вечеров, когда тропическая ночь опустилась на остров, Ника снова крутилась возле их виллы, надеясь на «случайную» встречу. Окна спальни на втором этаже были приоткрыты, и до её слуха донеслись звуки, от которых по коже поползли мурашки. Это не было похоже на обычную близость. Это была звуковая иллюстрация абсолютной, пугающей власти.
— Ты мой, Чимин... только мой! — хриплый, почти звериный голос Чонгука вибрировал в ночном воздухе. — Слышишь? Каждая клетка, каждый стон... я выжег на тебе своё имя. Никто и никогда не посмеет даже помыслить о тебе. Ты — моё сердце, а я — твой единственный хозяин.
Стоны Чимина, полные страсти и абсолютного подчинения, заставили Нику вздрогнуть. В словах Чонгука не было нежности любовника — в них была ярость собственника, который готов уничтожить вселенную ради того, кто сейчас был в его руках.
— Не стоит подслушивать то, что не предназначено для чужих ушей, — раздался за спиной Ники спокойный, лишенный эмоций голос.
Ника подпрыгнула от испуга. Позади неё стояла няня-бета, та самая женщина, которая видела изнанку жизни этой семьи. Она смотрела на Нику с плохо скрываемым презрением.
— Вы зря тратите время, — продолжала няня, скрестив руки на груди. — Вы видите в нем мужчину, которого можно соблазнить телом? Глупая. Чонгук одержим своим мужем так, как обычные люди не умеют любить. Ему плевать на истинность, плевать на запах — он полюбил бы Чимина, даже если бы мир перевернулся. Его любовь — это болезнь и благословение одновременно.
Ника попыталась что-то возразить, но бета сделала шаг ближе, и её голос стал ледяным:
— Знаете, где сейчас те, кто просто посмотрел на Чимина не так в прошлом? Кто пытался встать между ними? Они не просто ушли. Они гниют. Чонгук стер их с лица земли, предварительно заставив молить о смерти. Он — дьявол, который построил рай для одного-единственного человека. И если он заметит ваш взгляд еще раз... поверьте, океан очень глубокий, и в нем достаточно места для тех, кто мешает его покою.
Ника почувствовала, как по спине пробежал смертный холод. Сцена «страсти», которую она слышала минуту назад, теперь виделась ей иначе — как обряд обладания, в который посторонним вход был заказан под страхом смерти. Она посмотрела на темные окна спальни, где за занавесками двое людей были сплетены в своей безумной, защищенной кровью и временем любви.
Она больше не видела в Чонгуке завидного жениха. Она видела хищника, который загрызет любого, кто просто подойдет к его территории.
Ника развернулась и почти бегом бросилась прочь, к своему дому, стараясь больше никогда не пересекаться взглядом с этой семьей. Она наконец поняла: то, что связывало Чонгука и Чимина, было выше человеческих законов и морали. Это была чистая, концентрированная одержимость, в которой третьему всегда была уготована только гибель.
После той ночи в спальне все еще витал тяжелый, терпкий аромат их близости. Чонгук, тяжело дыша, прижимал Чимина к себе, словно пытаясь слиться с ним воедино.
Чимин, обессиленный и полностью разомкнутый, тихо всхлипнул, уткнувшись носом в изгиб шеи альфы.
— Чонгук-а... я опять не чувствую ног, — прошептал он, и в его голосе смешались изнеможение и странное, сладкое удовлетворение. — Всё тело горит... Ты был слишком... слишком сильным.
Чонгук нежно, почти благоговейно, начал покрывать поцелуями его плечи, спину и каждый алеющий след, который он оставил на нежной коже.
— Прости, маленький мой... — хрипло отозвался альфа, прижимаясь губами к его виску. — Я просто слишком сильно тебя люблю. Когда я внутри тебя, я забываю, как дышать. Я хочу пометить каждый миллиметр твоего тела, чтобы ты помнил — ты принадлежишь мне. Только мне.
На следующее утро Чонгук, как и обещал, не позволил Чимину сделать ни шагу самостоятельно. Он вынес его на террасу на руках, бережно усадив в мягкое кресло-кокон, застеленное шелком. На Чимине была лишь легкая, полупрозрачная рубашка, которая не могла скрыть того, что произошло ночью.
Ника, охваченная любопытством и остатками своего страха, снова проходила мимо их живой изгороди. Она замерла, спрятавшись за пышной зеленью гибискуса.
Её глаза расширились от увиденного. На шее, ключицах и руках Чимина не было живого места — везде алели свежие, яркие метки, синяки от пальцев и укусы. Это была карта владения Чонгука, написанная кровью и страстью.
— Ты такой прекрасный, — донесся до неё тихий, обожающий голос Чонгука.
Он стоял перед Чимином на коленях, медленно целуя его ладони.
— Я смотрел на тебя всю ночь, пока ты спал, и всё равно не мог надышаться. Я буду носить тебя на руках весь день, всю неделю... всю жизнь. Ты слишком дорог, чтобы твои ноги касались земли.
Чимин, заметив тень Ники за кустами, не испугался. Напротив, он мягко улыбнулся и запустил пальцы в волосы Чонгука, притягивая его для поцелуя. Он больше не стеснялся своей «клетки» и своих меток. Он знал: то, что Ника видит как пугающую одержимость, для него стало высшей формой защиты.
Ника поспешно отвела взгляд. Она увидела достаточно. Чимин был не просто «помечен» — он был запечатан любовью этого дьявола навсегда. Для всего остального мира Чонгук оставался холодным и опасным хищником, но здесь, на этой террасе, он был рабом одного единственного омеги.
С этого дня Ника больше не подходила к их дому. Она поняла, что эта любовь — как стихийное бедствие: на неё можно смотреть издалека, но если попытаешься прикоснуться, она сожжет тебя дотла.
****
Спустя всего пять месяцев после рождения Мирэ, когда Чимин только начал приходить в себя и наслаждаться спокойствием, его тело снова начало подавать знакомые сигналы. Утренняя тошнота и странная слабость заставили его дрожащими руками сделать тест.
Когда на полоске снова проявились две яркие линии, Чимин просто сел на пол в ванной, не зная, смеяться ему или плакать.
Вечером, когда Чонгук вернулся после короткой проверки дел и сразу же притянул мужа к себе для ежедневной порции объятий, Чимин протянул ему тест.
— Чонгук... ты издеваешься? — Чимин посмотрел на него со смесью шока и возмущения. — Прошло всего пять месяцев! У тебя что, семя какое-то инкубаторское? Я только-только начал снова чувствовать свои ноги, а ты уже... ты уже снова это сделал!
Чимин в шутку толкнул его в плечо, хотя внутри него разливалось тепло. Он понимал, что с таким альфой, как Чонгук, который не может прожить и часа, не коснувшись его, это было неизбежно.
Чонгук замер, глядя на тест, и его лицо озарилось такой первобытной, триумфальной радостью, что Чимин невольно залюбовался им. Альфа подхватил его на руки, заставляя Чимина обвить его талию ногами, и впился в его губы властным поцелуем.
— Инкубаторское? — Чонгук низко рассмеялся, и этот звук завибрировал в груди Чимина. — Нет, малыш. Просто я настолько сильно хочу тебя каждую секунду, что сама природа сдается перед моим желанием. Моя кровь требует продолжения в тебе.
Он прижал Чимина к стене, глядя ему прямо в глаза с той самой искрой одержимости, которая теперь была наполнена бесконечной нежностью.
— Привыкай, ангел мой. У нас будет еще много детей. Столько, сколько я смогу в тебя вложить. Я буду кончать в тебя тонны раз, заполнять тебя собой до краев каждую ночь, пока весь наш остров не наполнится детским смехом. Ты — моя земля, а я — твой дождь. Я никогда не устану делать тебя своим снова и снова.
Чимин уткнулся лбом в плечо Чонгука, понимая, что его судьба предрешена. Он будет вечно носить на себе метки этого мужчины и вечно носить под сердцем его детей. Но теперь это не казалось ему бременем. Это было его формой свободы — быть настолько любимым, чтобы дарить жизнь снова и снова.
Чонгук осторожно опустил ладонь на еще плоский живот Чимина, уже планируя, как он расширит детское крыло виллы. Он был дьяволом, который нашел свой смысл жизни в создании собственной маленькой империи, основанной на любви и абсолютной верности.
***
Прошло еще десять лет. Остров, ставший когда-то их убежищем, превратился в настоящий цветущий рай, где каждый уголок дышал их историей.
На широкой террасе, выходящей к бесконечному океану, за длинным столом собралась вся семья. Чонсан, уже статный подросток с серьезным взглядом отца, помогал маленькой Мирэ справляться с фруктами. Рядом возились еще двое младших сыновей — плоды той самой «инкубаторской» страсти Чонгука, о которой они когда-то шутили.
Чимин сидел во главе стола, выглядя почти так же молодо, как в день их приезда. Его кожа светилась здоровьем, а в глазах больше не было того затравленного блеска, который Чонгук когда-то так яростно пытался стереть. На его шее всё так же ярко алела метка, обновляемая Чонгуком с завидным постоянством — клеймо любви, ставшее для Чимина самым дорогим украшением.
Чонгук подошел к мужу со спины, положив тяжелые, теплые ладони ему на плечи. Он наклонился и зарылся носом в светлые волосы, вдыхая родной запах.
— О чем задумался? — прошептал Чонгук, и его голос, ставший с годами только глубже, заставил сердце Чимина пропустить удар.
— О том, что если бы мне тогда, в подвале, сказали, что я буду так счастлив... я бы не поверил, — Чимин накрыл ладонь Чонгука своей. — Ты всё-таки приручил своего ангела, мой монстр.
Чонгук обернулся и посмотрел на своих детей — его наследие, его кровь. Он уничтожил старый мир, чтобы построить этот. Он совершил тысячи грехов, чтобы Чимин принадлежал ему, но теперь он знал: Чимин принадлежит ему не потому, что заперт, а потому, что это его единственный дом.
— Я не приручал тебя, Чимин-а, — Чонгук развернул кресло мужа к себе и опустился на одно колено, глядя на него с тем же обожанием, что и восемь, и десять лет назад. — Я просто ждал, когда ты поймешь, что мы — одно целое.
Чонгук прижался лбом к животу Чимина — по привычке, даже когда там не было очередного малыша (хотя по блеску в глазах альфы было ясно, что это ненадолго).
Вечер на террасе стал еще более интимным, когда дети убежали играть к воде. Чонгук притянул Чимина к себе на колени, перебирая его пальцы и наслаждаясь тишиной. Внезапно на его губах появилась странная, почти пугающая усмешка, которая обычно предвещала признание в чем-то безумном.
— Знаешь, Чимин-а... — начал Чонгук, опаляя его ухо горячим дыханием. — Я сегодня вспоминал нашу первую ночь. Тот отель, восемнадцать лет назад. Ты тогда так дрожал под моими руками, так отчаянно пытался меня ненавидеть, хотя твоё тело уже тогда признало во мне хозяина.
Чимин слегка вздрогнул, вспоминая те смешанные чувства боли и первого, пугающего удовольствия.
— Зачем ты об этом вспомнил сейчас? — тихо спросил он.
— Я помню каждое твоё слово. Помнишь, я прошептал тебе тогда, когда ты плакал от того, что я лишил тебя невинности? Я сказал, что отныне ты мой навсегда, и у нас будет много детей. Я знал это уже тогда, в ту самую секунду.
Чонгук сделал паузу, и его глаза потемнели от избытка чувств.
— И я сохранил это, Чимин.
Чимин нахмурился, не понимая:
— Что «это», Чонгук?
— Ту самую простыню. С того отеля. Она всё еще хранится в моем личном сейфе в главном доме. Окровавленная... символ того дня, когда я окончательно забрал тебя себе. Я иногда смотрю на неё, чтобы вспомнить, с чего началась наша вечность.
Чимин на мгновение замер, а потом резко отстранился, глядя на мужа с выражением чистого шока.
— Что?! — вскрикнул он, его лицо залилось пунцовой краской. — Чонгук, ты... ты действительно сумасшедший! Ты хранил это все восемнадцать лет? Это же... это безумие! Это жутко!
Он вскочил на ноги, размахивая руками от возмущения.
— Я требую, чтобы ты сжег её! Сейчас же! Слышишь? Мы уже здесь, у нас четверо детей, я люблю тебя больше жизни, мне не нужно окровавленное доказательство из прошлого в твоем сейфе! Сожги это немедленно, Чонгук!
Чонгук лишь низко, бархатисто рассмеялся, любуясь тем, как его омега злится. Он поднялся, подошел к нему и обхватил за талию, прижимая к себе.
— Видишь? Ты до сих пор заставляешь мою кровь кипеть, когда злишься. Хорошо, маленький мой... Раз ты так просишь, я прикажу её уничтожить. Мне больше не нужны трофеи, — он нежно коснулся губами его лба, — ведь у меня есть оригинал. И этот оригинал сейчас снова беременный, не так ли?
Чимин стоял в кольце рук Чонгука, всё еще возмущенно ворча по поводу сожжения той самой злополучной простыни, но вдруг замолк. Он приложил ладонь к своему животу и недоуменно посмотрел на мужа.
— Но подожди... — Чимин нахмурился. — О какой беременности ты говоришь? У меня нет никакой тошноты, я не чувствую слабости. Откуда такие мысли, Чонгук? Ты просто бредишь своей одержимостью.
Чонгук лишь загадочно улыбнулся, и в его глазах вспыхнул тот самый хищный, первобытный огонек, который всегда появлялся, когда дело касалось Чимина. Он склонился к шее мужа, глубоко и жадно вдыхая его аромат прямо за ушком.
— Тебе не нужны тесты или тошнота, когда у тебя есть я, — прошептал Чонгук, и его голос вибрировал от уверенности. — Твой запах изменился еще три дня назад. Он стал гуще, слаще... в нем появилась эта едва уловимая нотка молока и новой жизни, которую ни с чем не спутать.
Чимин замер, перестав сопротивляться. Он знал, что обоняние Чонгука, когда дело касалось его омеги, было за гранью человеческих возможностей.
— Ты... ты учуял это раньше, чем мой собственный организм подал сигнал? — Чимин пораженно выдохнул.
— Я чувствую каждое изменение в тебе, Чимин-а, — Чонгук мягко прижал его к себе, его ладони накрыли живот омеги, согревая его. — Я учуял это ночью, когда ты спал у меня на груди. Ты еще сам не знал, а моё нутро уже праздновало победу. Там уже зародилась жизнь. Моя жизнь в тебе.
Чимин посмотрел на него — на этого мужчину, который был одновременно его палачом, спасителем и самым преданным фанатиком. Он понял, что скрыться от внимания Чонгука невозможно: этот альфа знал его тело лучше, чем он сам.
— Ты невозможен, — выдохнул Чимин, наконец расслабляясь в его объятиях и позволяя себе улыбнуться. — Ты настоящий сумасшедший дьявол.
— Твой дьявол, — поправил его Чонгук, подхватывая Чимина на руки и неся в сторону дома. — И теперь тебе придется отдыхать еще больше. Я не позволю тебе даже лишний раз нагибаться.
Они скрылись в тени уютной виллы, оставляя позади все страхи прошлого. Впереди их ждал еще один ребенок, еще одна жизнь и бесконечные годы на этом острове, который стал свидетелем того, как безумная одержимость превратилась в самую крепкую любовь на свете.
