(Не) Спрашивайте меня о везении (спросите лучше о ней)

Проклятие случайного уюта

Дождь над Мондштадтом был не благословением, а насмешкой. Он не падал нежными каплями, а обрушивался на город и его окрестности сплошной, тяжелой стеной, стуча по крышам и гоня по лужам мутные реки. Ветер выл в расщелинах Ущелья Звездопада, как раненый зверь, гнул верхушки сосен и рвал с неба последние клочья серого света. Природа устроила разнузданный концерт, где ударными были раскаты грома, а басом – гулкий грохот камнепадов где-то вдали. В самом сердце этого хаоса, по тропинке, больше напоминающей русло бурного ручья, пробиралась одна из самых нелепых и одиноких фигур в Тейвате. Беннет спотыкался о каждый торчащий корень, скользил на каждом камне, и его потрепанный рюкзак, оттягивающий плечи, казалось, содержал не припасы, а свинцовые гири. Вода просочилась сквозь все слои одежды: через протертую на плече кожаную куртку, через тонкую рубаху, прилипшую к телу, через брюки, превратившиеся в холодные саваны для ног. Капюшон давно перестал выполнять свою функцию, мокрые пряди серых, будто седых, волос лепились ко лбу и щекам, а сквозь порез на перчатке сочилась вода, заставляя пальцы неметь. Он не просто промок. Он был пропитан неудачей, вывалян в ней с ног до головы. Его последняя экспедиция за материалами для улучшения меча обернулась классическим фарсом в духе «Приключения Беннета». Пещера, которая на карте была отмечена как «стабильная», обвалилась у него за спиной после того, как он случайно задел, казалось бы, самый невинный камешек. Стая крио слаймов, привлеченная шумом, решила, что он отличная мишень для ледяных залпов. Спасаясь, он поскользнулся на образовавшемся льду и скатился в заросли крапивы, которой, клялся он, в этих горах быть не должно. А кульминацией стал внезапный ливень, начавшийся ровно в тот момент, когда он, потирая ушибленные бока, выбрался на открытую местность. Теперь он шел домой. Если его убогую хижину на задворках города, больше напоминающую сарай для хранения поломанных снарядов, можно было назвать домом. Он уже почти вышел из леса, городские огни мерцали в пелене дождя как обещание тепла, которого он никогда не чувствовал по-настоящему, когда его нога наступила не на землю, а на что-то скользкое и податливое. Раздался неприятный хлюпающий звук. Беннет замер, закрыв глаза. – Пожалуйста, просто гнилой фрукт. Пожалуйста. Медленно подняв ногу, он увидел, что его сапог по щиколотку украшен свежим, ароматным и невероятно липким слоем… чего-то, что явно оставило после себя проходящее здесь ранее стадо кабанов. Он просто стоял под ледяным дождем, смотря на это, и тихий, сдавленный смешок вырвался из его горла. Смех отчаяния, граничащего с истерикой. – Идеальный финал, – прошептал он себе под нос, вытирая с лица смесь дождя и грязи, – просто идеальный. Спасибо, удача. Как всегда, ты на высоте. Он с трудом отскоблил ботинок о корягу и поплелся дальше, уже не обращая внимания на новые потоки воды, стекавшие за шиворот. Ему было холодно, больно, одиноко и до смешного жалко себя. Но больше всего – одиноко. Отцы из Гильдии искателей приключений были добры к нему, но они были стары, их заботило свое. У него никогда не было… сверстника. Того, кто мог бы просто посмеяться над всей этой катавасией, похлопать по плечу и сказать: «Бывает, пойдем, обсудим это за кружкой горячего какао». Его хижина, наконец, возникла из мрака. Одноэтажная, кривая, с крышей, кое–где подпертой дополнительными досками. Она выглядела так, будто и сама вот–вот сдастся под натиском стихии. Беннет с облегчением вставил ключ в скрипучую дверь и ввалился внутрь. Хаос внутри был теплым и привычным. Бардак из книг с картами, разобранных механизмов, сухих трав, развешанных для просушки (некоторые, к его сожалению, уже покрывались плесенью), и груды одежды, которая могла быть как чистой, так и грязной – черт его разберет. В углу дымилась печка-буржуйка (которую он предварительно (как знал) растопил перед выходом из домика), едва отгоняя сырость. Запах был сложный: старые книги, металл, влажная шерсть и сладковатый аромат подгоревшей вчера яичницы. Беннет сбросил рюкзак с таким глухим стуком, будто там были булыжники, и принялся стаскивать с себя мокрую одежду, оставляя ее в лужах на полу. В одних потертых штанах и тонкой майке он подошел к печке, пытаясь растереть озябшие руки. Его взгляд упал на маленькое, треснувшее зеркало в углу. Отражение было удручающим: бледное лицо в синяках и ссадинах, огромные зеленые глаза, полшие такого разочарования, что ему стало стыдно за самого себя. Перебинтованная рука (результат встречи с Электро слаймом три дня назад) промокла насквозь. Он вздохнул и уже собирался заварить хоть какую-нибудь бурду, чтобы согреться, как вдруг в дверь постучали. Стук был неожиданным, резким и… театральным. Не просто «тук-тук», а целая мелодия: три быстрых удара, пауза, два медленных, еще одна пауза и один громкий заключительный удар. Так не стучал никто из его знакомых. Беннет замер, сердце нелепо екнуло. Кто, черт возьми, мог быть в такую погоду? Может, Сириус? Но он бы просто вломился с криком: «Бенни, сынок!». Осторожно, как будто под дверью могла быть бомба, он приоткрыл ее на цепочку. На пороге, под потоками воды, низвергавшимися с его кривой крыши, стояла она. Фишль. Принцесса Грешников, Судья Тьмы, Владычица Запретного Свитка, Повелительница Иммернахр… и просто девушка, которая сейчас выглядела как потрёпанная, но невероятно гордая ворона. Ее обычно безупречный наряд – сложное сочетание черного, фиолетового и темно–зеленого – был основательно промок. Большое перо на шляпе безнадежно обвисло, капая водой на ее плечо. Мелкие декоративные перья на корсаже и чулках слиплись. Ее длинные, соломенного цвета волосы, обычно уложенные в сложные косы, были растрепаны ветром и лежали мокрыми прядями на спине. Она держала перед собой свой лук, не как оружие, а скорее, как нелепый щит от стихии. Но ее поза была прямой, подбородок – высоко поднят. А ее глаза… ее разноцветные глаза (один – как зеленое малахитовое море, другой – как золото заката) горели таким фантастическим, непоколебимым огнем, что Беннет на мгновение забыл и о дожде, и о своем разбитом состоянии. Она взглянула на его лицо, мельком заметное в щели, и ее брови, тонкие и изящные, поползли вверх. – О, презренный смертный, обитающий в смиренной обители земного бытия! – возгласила она, и ее голос, несмотря на хрипоту от холода, все еще звучал пафосно и мелодраматично, – принцесса Фишль, скитаясь по безграничным просторам сих затопленных владений в поисках затерянных артефактов погибшей цивилизации Атланхейм, узрела зловещее зарево твоего… убогого очага. Судьба, в своем неисповедимом провидении, привела стопы мои к порогу твоему. Ибо небесная твердь изливает ныне слезы скорби по павшим звездам, и даже крылатый посланец тьмы, верный Оз, не в силах пробиться сквозь сию водную хмарь. Она сделала паузу, будто ожидая ответа в стихах. Беннет просто смотрел на нее, его мозг, окоченевший от холода и усталости, медленно переваривал этот поток слов. Потом его взгляд упал на ее дрожащие (но отчаянно сжатые в кулаки, чтобы скрыть дрожь) руки и на легкую синеву ее губ. Сарказм, его верный щит от всего на свете, сработал на автопилоте. – Зарево убогого очага, – глухо повторил он, распахивая дверь шире, – звучит как диагноз. Входи, пока твои «стопы» не отвалились от гипотермии, Ваше Высочество. Хотя предупреждаю, внутри ненамного лучше. Просто суше. Фишль величественно перешагнула через порог, как будто входила в тронный зал, а не в захламленную конуру. Но едва дверь захлопнулась, отсекая вой ветра, ее королевская осанка дала микроскопическую трещину. Она оглядела комнату одним быстрым, оценивающим взглядом, и в ее глазах мелькнуло что–то – не отвращение, а скорее… растерянное любопытство. – Твои владения, – заявила она, ставя лук у двери, – несут на себе печать хаоса, что есть верный знак души, не скованной унылыми рамками бытовых условностей. Хм. Похвально. – Называй это как хочешь, – проворчал Беннет, торопливо сгребая с единственного более–менее целого стула груду старых газет и чертежей, – просто сядь. Ты промокла насквозь. Он бросил в печку еще пару поленьев, и пламя весело затрещало, отбрасывая на стены причудливые, пляшущие тени. Свет высветил синяк на его щеке и свежую царапину на шее. Фишль, с неожиданной грацией присев на предложенный стул, не спускала с него глаз. Ее театральная манера вдруг сменилась на мгновение почти человеческой прямотой. – Ты… подвергся нападению тварей извне? – спросила она, и в ее голосе прозвучала нота, далекая от пафоса. Просто вопрос. Беннет, стоя спиной к ней, у печки, фыркнул. – Нападение – это слишком громко сказано. Скорее, я неудачно вписался в их среду обитания. Камнепад, слаймы, крапива, ливень… обычный вторник. А это, – он кивнул на синяк, – от дружеского рукопожатия с дверью собственного шкафа сегодня утром. Она почему–то решила закрыться именно в тот момент, когда я наклонялся. Он повернулся, держа в руках две жестяные кружки с парящим мутным чаем из каких-то горьковатых, но согревающих трав. И увидел выражение на ее лице. Это была странная смесь: притворное высокомерие, сквозь которое пробивалось настоящее любопытство, и что-то еще… что–то похожее на понимание? Нет, не может быть. Он протянул ей кружку. Их пальцы едва соприкоснулись. Ее кожа была ледяной. – Спасибо, – пробормотала она, и на секунду ее голос стал обычным, тихим, без всяких «о, презренные смертные». Но тут же она оправилась, подняла голову и, глядя куда–то поверх его головы, изрекла: – Принцесса благосклонно принимает сей дар простого огня и влаги, дабы восстановить силы, растраченные в битве со стихией. – Не за что, – сухо ответил Беннет, присаживаясь на ящик напротив, – так что это за «затерянные артефакты» заставили тебя болтаться в такую погоду? Или Оз на самом деле смыло в озеро? При упоминании Оза Фишль напряглась. Ее пальцы сжали кружку так, что костяшки побелели. – Верный слуга… то есть, посланец… выполняет тайную миссию наблюдения в иных плоскостях бытия, – выпалила она, но голос снова дрогнул. Она отхлебнула чаю, сморщилась от горечи, но продолжала держаться, –что же до артефактов… Принцесса ищет Осколок Падшей Луны, что, согласно пророчествам, упал в сии леса в ночь последнего солнечного затмения. Беннет смотрел на нее, медленно потягивая свой чай. Он знал эту игру. Знакомые в Гильдии шептались о «девчонке с вороной и сломанной кукушкой в голове». Но Беннет, чья жизнь была одним сплошным провалом, понимал в защитных механизмах кое–что. Его был сарказм и напускное безразличие. Ее – этот гротескный, вычурный фантастический мир. Разница лишь в декорациях. – Падшая Луна, говоришь? – он поставил кружку, –звучит дорого. Но, боюсь, сегодня единственное, что падало с неба – это град размером с голубиное яйцо. Одним таким мне чуть зуб не выбило. Он сказал это с такой искренней, усталой обреченностью, что Фишль неожиданно фыркнула. Это был короткий, сдержанный, но совершенно настоящий звук. Она тут же прикрыла рот рукой, а глаза ее расширились в ужасе, будто она только что выдала государственную тайну. Беннет почувствовал, как уголки его губ сами собой потянулись вверх. Не саркастичная ухмылка, а что–то мягче. – Что, принцессам не положено смеяться над несчастьями презренных смертных? – Принцессы… принцессы внемлют юмору ситуаций, сколь бы низменными они ни были, дабы лучше постичь трагикомедию смертного бытия, – быстро нашлась она, но розоватый румянец выступил на ее бледных щеках. Она отвернулась, делая вид, что изучает груду хлама на полке рядом. Ее взгляд скользнул по сломанным часам, по потрепанной книге с картами Сумеру, по засохшему, забытому цветку, зажатому между страниц. Ее поза, ее профиль в колеблющемся свете огня… Она казалась такой же потерянной, как и он. Просто у нее был целый вымышленный замок, чтобы в нем прятаться. Молчание повисло в комнате, наполненное только потрескиванием дров и завыванием ветра снаружи. Оно было не неловким, а каким–то… общим. Разделенным. И тут Беннет неосторожно потянулся, чтобы поправить полено в печке, и резко вскрикнул от боли. Рана на его боку, которую он получил при падении в пещере и о которой на время забыл, напомнила о себе острым, жгучим укусом. Он схватился за бок, лицо исказилось гримасой. Фишль вскочила со стула так быстро, что он опрокинулся с грохотом. – Ты ранен! – воскликнула она, и в ее голосе не было ни капли принцессы. Только чистая, нефильтрованная тревога. – Да нет, ерунда, просто царапина, – сквозь зубы процедил Беннет, пытаясь выпрямиться. Но боль была сильной, тупой и глубокой. Фишль уже была рядом. Она опустилась на колени перед ним, ее мокрое платье образовало лужу на полу. Ее разноцветные глаза пристально смотрели на его руку, прижатую к боку. Там, на тонкой майке, проступало темное, мокрое пятно. – Это не «ерунда», – сказала она тихо, но очень твердо. Ее пальцы, все еще холодные, но удивительно нежные, осторожно отодвинули его руку, – позволь принцессе… Позволь мне взглянуть. Она сказала «мне». Беннет замер. Боль отступила на второй план перед этим простым словом. Он кивнул, не в силах выговорить ни слова. Он приподнял майку. На его ребрах красовался внушительный синяк, переходящий в темный, вяло сочащийся порез. В него набилась грязь и мелкие камешки. Фишль ахнула. Ее театральность испарилась, как будто ее смыло тем же дождем. – Ты… тебе нужно это обработать. Сейчас же. Где у тебя… медицинские припасы? – В ящике, под кроватью. В жестяной коробке с красным крестом. Если там еще что–то есть, – буркнул Беннет, чувствуя, как жар от стыда и боли разливается по его лицу. Он был беспомощен, грязен и теперь еще и на попечении этой… странной девочки, которая внезапно стала очень, очень реальной. Фишль кивнула и быстро направилась к его кровати – неопрятному матрасу, заваленному одеялами и бумагами. Она отодвинула его с неженской силой (он с удивлением отметил, что она на самом деле довольно крепкая) и вытащила запылившуюся коробку. Внутри был хаос, почти такой же, как и в комнате: перепутанные бинты, пузырьки с подсохшими лекарствами, ножницы с тупыми концами. Но Фишль не растерялась. Она взяла коробку, вернулась к печке, нашла сравнительно чистую тряпку, смочила ее в горячей воде из маленького чайника на печке и вернулась к Беннету. Ее движения были резкими, но точными. – Это… будет неприятно, – предупредила она, уже не играя никакой роли. Ее лицо было сосредоточенным, брови сдвинуты. В свете огня он мог разглядеть крошечные веснушки на ее носу и легкие тени под глазами. Она выглядела очень молодо и очень серьезно. – Для меня «неприятно» – это когда на голову падает гнездо слаймов, – попытался пошутить Беннет, но голос его снова дрогнул от боли, когда она коснулась тряпкой раны. Она не ответила на шутку. Она молча, с невероятной для ее хрупкого вида тщательностью, стала очищать рану. Ее пальцы дрожали, но она старалась, чтобы это не было заметно. Она вымыла всю грязь, промокла сочащуюся кровь. Потом нашла в коробке пузырек с йодом. Посмотрела на Беннета. Он кивнул, сжав зубы. – Не смотри, – мягко сказала она. Он закрыл глаза. Резкий холодок, за которым последовало адское, обжигающее жжение, заставило его втянуть воздух со свистом. Он впился пальцами в край ящика, на котором сидел. Но не закричал. Через мгновение жжение стало отступать. Он почувствовал, как она накладывает на рану мягкую мазь (откуда она знала, какая нужна?), а затем приступает к бинтованию. Ее движения были увереннее теперь. Бинт ложился ровно, не слишком туго, но и не слабо. Она завязала аккуратный узел сбоку, там, где он не будет ему мешать. Потом ее руки замерли. Беннет открыл глаза. Они сидели так близко, что он чувствовал ее дыхание – прерывистое, теплое. Она смотрела на свою работу, а потом подняла на него взгляд. Ее разноцветные глаза были огромными, влажными от… от чего? От напряжения? От сочувствия? В них отражалось пламя печки и его собственное, ошарашенное лицо. – Готово, – прошептала она. И вдруг, как будто щелчок выключателя прозвучал в ее голове, она отпрянула назад, натягивая на себя маску. Она встала, отряхнула платье (бесполезный жест) и произнесла, глядя куда–то в сторону: – Сия телесная оболочка, хоть и хранит шрамы битв, ныне под защитой печати Принцессы. Пусть сей знак оградит тебя от дальнейших посягательств гнусной судьбы. Но сказала она это уже без прежней убедительности. Голос был тихим, почти смущенным. Беннет смотрел на нее. На эту девушку, которая только что была и властной принцессой, и испуганным ребенком, и умелой, заботливой… кем-то очень настоящим. И он понял, что видят другие, когда смотрят на него: не просто «неудачника Беннета», а мальчишку, который улыбается сквозь синяки, потому что иначе заплачет. Он медленно опустил майку и потянулся к своему чаю. Потом протянул ей ее кружку. Она взяла. – Спасибо, Фишль, – сказал он просто. Без сарказма. Без шуток. Просто констатация факта, тяжелая и искренняя, как гранит. Она замерла с кружкой у губ. Потом кивнула, не глядя на него. – Не… не стоит благодарностей, Беннет. Это… входит в обязанности Принцессы. Защищать… ну, ты понимаешь. Он понимал. О, как он понимал. Дождь за окном, казалось, стихал, превращаясь из яростной атаки в усталое бормотание. В комнате, наполненной запахами старого дерева, трав, лекарств и мокрой шерсти, воцарилась новая тишина. Не пустая, а наполненная. Наполненная невысказанными вопросами, странным облегчением и острым, щемящим осознанием, что они оба, каждый со своими проклятиями и карнавальными масками, возможно, нашли в этом хаотичном мире кого-то… родственного. Беннет посмотрел на свою перевязанную рану, на аккуратный узелок сбоку. Потом на Фишль, которая сидела, сгорбившись над чаем, разглядывая его заваленный хламом пол, но, кажется, видя что-то совсем иное. И он подумал, что, возможно, это был не самый ужасный вторник в его жизни. Просто самый… странный. И от этого странного чувства в груди – не боли, а чего-то теплого и неуклюжего, как первый шаг после долгого падения, – ему стало немного не по себе. Но и… хорошо.