Nowhere girl. Подлинная история кармы

      Имя напрокат              Весна 1967-го в Лондоне должна была предшествовать «Лету любви», но в Ист-Энде весна пахла гнилыми овощами и несбывшимися надеждами. В этих переулках не было цветов в волосах, только сырость и тяжелая тень Доклендса, где ржавые краны склонялись над Темзой, как скелеты доисторических птиц.       Я жила в ночлежке Армии Спасения. Моя кровать, если ее можно было так назвать, стояла в углу общего зала, пропахшего хлоркой и отчаянием. Каждое утро я просыпалась под звуки кашля стариков и проповеди сестер, которые обещали спасение, но никак не могли найти выход из этого бетонного лабиринта.              «Кристина, милая, не забудь забрать свою порцию», — сказала сестра Агнес, проходя мимо. Она была добра, но её доброта казалась такой же давящей, как низкий потолок ночлежки. «Кристина». Даже это имя, что я взяла напрокат у старой книги, звучало как насмешка. Я не могла найти работу без документов. Я не могла остаться, не привлекая внимания полиции. «Бобби» — так их здесь называли. Наверное, из-за касок.       Итак, я была призраком, которому нужен был билет в жизнь. И билет нашелся. В мусорном баке у Марки-клаба в Сохо. Сейчас не вспомню, с какой целью я там ошивалась. Не в поиске работы — точно. Какой же дурак возьмёт в приличное заведение нелегалку? Скорее меня привлекли звуки биг-бита (или рока, как его стали недавно называть). Я чувствовала вибрацию стен, вздохи бас-гитар, приглушенный шелест тарелочек. Афиши пестрели яркими буквами названий групп: Pink Floyd, the Who, Jimmie Hendrix. Да, дурацкие мечты оказать там, в подвале, где играли громче всего.       Так, о чем я, собственно? А, про «билет» в жизнь? Да, старый, потрепанный студенческий билет. Кожаная обложка порвалась по шву, а картон внутри пожелтел. Полин Джонс. 17 или 18 лет. Университет Экстетера, гумфак.              Я смотрела на него, и сердце вдруг забилось с надеждой. Вот он шанс! В тот же вечер я подстриглась у одной из постоялиц ночлежки, которая до войны работала парикмахером. Она отстригла мои длинные волосы так, что я стала похожа на сотни других девчонок, спешивших жить в этом безумном городе. Приобрела в секонд-хенде старый тренч и очки в роговой оправе, которые делали меня серьезнее. Тренировалась перед разбитым зеркалом в туалете.       — Майнэймиз Паулин Джёонс, — Улыбка. Жесты. Акцент, — Айм стьюдент фром Эксэтэ-е       Кем была настоящая Полин? Да какая на хрен разница? Бесхозный билет мог означать что угодно: от ограбления до разочарования в учёбе. Не всё ли равно? Полин стала моим спасением, моей «новой кожей».              Я сидела на краешке места-койки, сжимая в ладони прямоугольник картона. «Полин Джонс». Все повторяла это имя про себя, пробуя его на вкус, как незнакомое, горькое лекарство. Но все-таки кто же она? Была ли она счастлива? Тогда почему её «счастливый» билет оказался в грязи, среди окурков и обрывков газет? Может это знак? В Гамбурге бабушка говорила: «Найти чужую вещь — значит примерить чужое горе». Но у меня не было выбора. Моё собственное «горе» уже не налезало мне на плечи, оно душило меня.              Я подошла к мутному, надтреснутому зеркалу над общим умывальником. Из темноты на меня смотрело лицо, которое я больше не хотела узнавать. Кристина Беккер. Девчонка с запахом немецкого мыла и страхом в зрачках. Чтобы выжить здесь, в этом неоновом мареве Лондона, Кристина Беккер должна умереть.       Я взяла ножницы. Волосы показались слишком длинными сзади. Надо бы еще укоротить - добиться максимального сходства со "счастливой девушкой" на фото. Первая прядь упала в раковину, как дохлая птица. Затем вторая, третья. С каждым щелчком чувствовала, как отваливаются куски моей настоящей жизни. Это было не просто преображение, это было стирание. Я смотрела, как меняются мои черты под новой, короткой стрижкой, и меня прошиб озноб.       «А что, если Полин Джонс не существует? Что, если этот билет — ловушка, расставленная самим городом, чтобы заманить меня в свои шестеренки?»       Предчувствие — липкое, как туман над Темзой — шепнуло мне, что за этот «подарок» придется заплатить. В Лондоне ничего не дают просто так. А я собираюсь построить свой новый дом на песке, на украденном имени, на лжи, которая еще даже не успела сорваться с моих губ.              Закрыла глаза и попыталась вызвать в памяти лицо мамы, наш старый дом, обрывки немецкой речи. Но образы поблёкли, словно выцветшие фотографии. Зато имя «Полин» сияло в моем мозгу, как вывеска ночного клуба.       — Ты справишься, — прошептала я своему отражению. — Всего лишь сыграешь роль. Весь этот город — один большой театр.       Зеркало вежливо промолчало, лишь отразив пустоту в моих глазах.              Я спрятала студбилет в потайной карман тренча. В ту ночь мне снилось, что я бегу по длинному коридору, а за мной гонится огромная черная кошка. У неё было моё лицо, но она не мяукала. Она смеялась голосом человека, которого я еще не встретила, но чей смех уже предчувствовала в каждом ударе своего сердца.       Когда я вышла на улицу на следующее утро, небо над Ист-Эндом было серо-стальным. Я сделала вдох и почувствовала, как во мне просыпается Полин. Она казалась смелее Кристины, наглее. Но где-то глубоко внутри кричала Кристина, понимая, что её только что замуровали заживо в чужом имени.              На следующий день я взяла свой единственный помятый чемодан и вышла из ночлежки. Последний раз я оглянулась на серые стены Армии Спасения. Внутри меня жила надежда. Настоящая, почти осязаемая.       «Свингующий Лондон», — подумала я, делая первый шаг по грязной улице. — «Here I come, fucking bastard». Мне чудилось, что я сбегаю из тюрьмы на свободу. Однако не догадывалась, что бегу в другую тюрьму, комфортабельную и смертоносную.              Искусство быть тенью              В кармане подержанного тренча лежит чужой билет в жизнь. Маленький прямоугольник картона, пахнущий дешевым пластиком и духами «Lenthéric». Полин Джонс. Студентка. Человек с адресом, родителями и правом дышать лондонским туманом, не оглядываясь на каждого констебля.       Я поправила очки в тяжелой роговой оправе — они постоянно сползали на кончик носа. Мои волосы теперь были короткими и темными, под «сессун», как у сотен девчонок из Кенсингтона. В зеркале витрины на меня смотрела незнакомка. Она выглядела достаточно прилично, чтобы её не выставили из кафе, и достаточно обычно, чтобы её не запомнили.              Я зашла в «Тоби Джаг», когда дождь начал превращаться в липкую взвесь. Внутри пахло пригорелым тостом и усталостью.       «Чай и порцию гренок, пожалуйста», — заказала я. Слова вышли аккуратными, выверенными. Я месяцами тренировала это «пжяалста», стараясь задушить в горле твердые немецкие согласные. Мой английский был слишком правильным — так говорят те, кто учил язык по учебникам в подвалах Гамбурга, а не те, кто вырос на задворках Эксетера.       — Будет сделано, милочка, — ответствовал хриплый голос.       Подняла взгляд. Официант, подошедший к моему столику, выглядел так, словно его только что выбросило на берег после кораблекрушения. Помятый пиджак, лицо, изреженное морщинами, как старая карта, и глаза… в этих глазах было слишком много жизни для обычного официанта. И нос — не нос, а клюв орлиный. Необычайно знакомый. Где же, где же я его видела?       «Да ладно!» — отмахнулась от внезапной нелепой мысли. Не бывает столько совпадений. Нос, глаза — еще куда ни шло, но голос? Скрипучая ливерпульская гнусавость. Да, черт возьми, затрапезного вида официант оказался Джоном Ленноном «из будущего». Или что более всего вероятней — ближайшим родственником. Скажем, отцом…              «Папаша» не спешил уходить. Поставил передо мной щербатую чашку и вдруг замер, склонив голову набок.       — Полин… — пробормотал он, смакуя имя, будто пробуя на вкус дешевое вино.       Я заставила себя улыбнуться.       — Простите? Мы знакомы?       «Джон Леннон в старости» прищурился. В этом прищуре не было угрозы, лишь какое-то лисье, азартное любопытство. Он оперся ладонями о мой столик, и я почувствовала запах перегара и табака.       — Знакомы ли мы, Полли? — он выделил это сокращение так, словно подмигивал мне голосом. — Видишь ли, у меня отличная память на лица. И на тени. Ты зашла сюда, как человек, который боится, что пол под ним провалится. Настоящая Полин Джонс из Эксетера… она ходит так, будто ей принадлежит весь этот чертов город. А ты… ты ходишь так, будто украла его.       Я почувствовала, как по спине пополз холод. Ловушка захлопнулась? Пока нет, она только что коснулась кожи.       — Вы ошибаетесь, мистер… — запнулась, изображая недоумение.       - …Леннон, который «Альфред». Но для таких очаровательных аферисток, как ты — просто Альф.              Официант вдруг выпрямился и подмигнул мне:        — Не бойся, золотко. Я сам всю жизнь выдаю себя за того, кем не являюсь. Отец великого человека, гордости нации…бла-бла-бла! На самом деле я всего лишь старый бродяга, но — игрок по жизни. И у тебя чертовски интересная роль…. Вот только какова цель? Нет, нет! Ничего не говори! Не оправдывайся! Мы тут все игроки. Ты, я, Джон… Ох, даже не представляешь, как он обожает такие штуки!       Альф сделал успокаивающий жест рукой, на опережение, когда я даже и не думала рыпаться. Потом отошел к стойке, насвистывая какой-то мотив. Взглянула на свой чай. Не сделав ни глотка, я уже знала, что он горький.              В тот момент я еще не знала, что Альфред Леннон не собирается меня сдавать. Он намеревался меня продать. Не полиции, не иммиграционной службе, а своему сыну — как живую метафору, как сломанную игрушку, которая идеально впишется в его безумный дом в Вэйбридже. Я хотела встать и уйти. Исчезнуть в тумане Сохо. Но у меня в кармане всего два шиллинга, а за дверью ждало «Нигде». И я осталась. Сделала глоток чая и стала ждать, когда официант вернется с «чеком».              Цена входа              Альфред вернулся через пять минут, но вместо того, чтобы принести счет, поставил на стол две стопки и бутылку виски. Тяжело опустился на стул напротив меня. Его присутствие заполнило всё пространство, вытесняя запах гари и мокрой шерсти.       — Пей, Полли, — приказал Альф, пододвигая стакан. — А то у тебя такое лицо, будто ты только что увидела собственного призрака.       Я посмотрела на виски, потом на него.       — Зачем вам это, мистер Леннон? Если вы знаете, что я не та, за кого себя выдаю, почему вы еще не вызвали «бобби»?       То хмыкнул, и этот звук напомнил мне скрип старой палубы. Он выудил из кармана «мой» студенческий билет и начал вертеть его в заскорузлых пальцах.       «Черт! Когда этот старый пройдоха успел его вытащить?» — машинально стала ощупывать карманы пальто. Неужели выронила от волнения? Или по рассеянности оставила открытой сумочку на столе? Чертов фокусник!       — «Бобби» — это скучно, милочка. К тому же, я сам не уважаю парней в синих мундирах. — Альф подался вперед, и его голос стал вкрадчивым. — Давай начистоту. Ты бежишь. Я это вижу по тому, как ты сидишь спиной к стене. От кого? От мужа? От закона? Из Германии?       Я вздрогнула при упоминании родины. Мое молчание было красноречивее любого признания.       — Послушай, — продолжал Леннон, — мой сын … он сейчас на вершине мира. У него есть всё: золотые пластинки, замок в Суррее, тысячи вопящих девок под окнами. Но нет одного — покоя. Он окружен льстецами и лизоблюдами. Ну, и немного — мной. — Он горько усмехнулся. — Стариком, которого едва терпит.       Альфред сделал глоток виски и вытер рот рукавом.       — Джон любит загадки. Обожает всё странное, надломленное, всё, что пахнет настоящей жизнью, а не глянцевой обложкой. Если я просто приду к нему и попрошу денег — он выставит меня за дверь. Но если я приведу ему тебя…              «Я — его входной билет», — пронеслось в голове. — «Он не меня спасает меня, а использует меня как взятку!».       — Так в чем же сделка? — мой голос стал тверже.       — Сделка проста, как три аккорда. Ты поедешь со мной в Кенвуд и сыграешь роль Полин Джонс — тихой, загадочной студентки, у которой «трудные времена». Ты поможешь Синтии, скажем, присмотреть за моим внуком, Джулианом, вольешься в интерьер. В общем… — Тяжелый вздох, — Ты станешь моим оправданием, чтобы торчать там подольше.       — А если Джон узнает? — я почувствовала, как потеют ладони. — Если поймет, что я немка?       — О, он обязательно поймет, — Альфред хитро прищурился. — В этом-то и вся соль. Он будет наблюдать за тобой, как за экзотическим насекомым, будет пытаться тебя расколоть. И пока он занят своей игрой, я буду рядом. Я получу свой шанс снова стать отцом моего Джонни, которого у меня отобрали две склочные бабы, сестренки Стенли, мать их…              Альф выпил всего пару стопок, а уже проявлял агрессию. Боже! А ведь от «апельсинки не родятся мандаринки» — как говаривала моя бабушка. Леннон-старший положил студенческий билет на стол и прикрыл его своей тяжелой ладонью.       — Ты получаешь крышу над головой, лучшую еду в Англии и защиту от тех, кто тебя ищет. В Кенвуд не сунется ни один детектив без приглашения. А я получаю свое место под солнышком. Еще одна моя мечта — вернуться в шоубиз. Ты в курсе, что я выпустил сингл два года назад? Если бы не тот противный еврейчик, менеджер «Битлз», мой сингл оказался бы в чартах. Два Леннона в строчках хит-парада. Каково, а? Отец и сын. Настоящее объединение, вот это я понимаю!       — А если откажусь? — не обращая внимания на бахвальство и "воздушные замки" подвыпившего ливерпульского пройдохи, всё же полюбопытствовала я.       Альфред пожал плечами, но его глаза оставались холодными.       — Тогда ты выйдешь в этот дождь. И через два квартала тебя остановит патруль. У тебя нет документов, Полли. У тебя нет ничего, кроме этого билета, который я сейчас держу. А у меня… нет времени на отказы.       Он протянул мне руку. Его ногти были грязными, а ладонь — мозолистой. Это была рука человека, который привык выживать любой ценой. И в этот момент я осознала, что мы с ним одной крови. Я протянула свою руку и вложила её в его ладонь.       — Идет, Альф. Но если он начнет задавать слишком много вопросов…       — Просто молчи, — перебил он раздраженно. — В этом доме молчание ценят дороже золота. Молчи и смотри на него так, будто знаешь его главный секрет. Джонни обожает такие штуки.