Nowhere girl. Подлинная история кармы

      Вакуум              Июль в Суррее выдался удушливым. Снаружи, за коваными воротами Кенвуда, мир сходил с ума от «лета любви», цветов и колокольчиков. Внутри особняка мир просто гнил. Дом был полон людей, но я никогда не чувствовала себя столь одиноко. Кенвуд превратился в пересадочную станцию для призраков. Бородатые люди в кафтанах спали в гостиной, какие-то «художники» сутками спорили на кухне о цвете звука, ассистенты со стеклянными глазами сжигали благовония, от которых у меня постоянно раскалывалась голова. Они не замечали меня. Я была для них «девушкой с чердака», чем-то вроде кухонного комбайна, который перерабатывает тонны макулатуры. Но я чувствовала их взгляды. Когда я проходила через холл, разговоры затихали. Стоило мне обернуться, и видела лишь спины или чьи-то глаза, скрытые за дымом сигарет с марихуаной.              Альфред исчез. Сначала подумала, что он просто ушел в очередной запой где-нибудь в Эшере. Теперь он мог себе такое позволить. Джон тайком снял для него квартиру и выплачивал 10 фунтов в неделю.       Но прошла неделя, вторая, третья. Ни звонков, ни записок. Мой единственный «сообщник», человек, который привел меня сюда, бросил меня как надоевшую декорацию. Или, что было еще страшнее, он выполнил свою часть сделки и теперь просто ждал финала.       А я всего лишь эксперимент. Может быть, Джон Леннон, с его любовью к психологическим играм, решил посмотреть, как долго «несуществующая девушка» продержится, прежде чем сойдет с ума или признается? Или все-таки мои подозрения подтвердились — «любящий папочка» сделал все возможное, чтобы угодить своему «капризному мальчику», любящему «ломать чужие игрушки и смотреть, что у них внутри»?              «Полли, принеси лед в студию», — бросал мне кто-то из «друзей» Джона, даже не глядя в мою сторону. — «Полли, убери разлитое вино». Я подчинялась. Служила идеальной тенью. Но когда я видела в саду Джулиана, мое сердце сжималось. Мальчик махал мне рукой, но Дот тут же оказывалась рядом. Её тяжелая рука ложилась ему на плечо, и она уводила его вглубь дома, бросая на меня взгляд, полный тихой, торжествующей ненависти.       — Вам здесь не место, — однажды прошипела она мне в коридоре. — Даже призраки уходят, когда наступает рассвет.       «Ты только одного «призрака» заметила, Дот? — негодовала я. Про себя, конечно, — «Так нечестно. В Кенвуде полно проходимцев, приживал, папарацци под личинами друзей, журналистов и дилеров. Они приходят без приглашения, торчат в доме сколько им вздумается, пугают ребенка. Даже Синтия предпочла свалить из этого дурдома»              Я понимала: мою изоляцию создавали специально. Меня вытравливали из живого мира, загоняя всё глубже под крышу, в пыльный склеп фанатских писем.       В тот вечер дом казался вымершим. Чета Леннонов уехала, по обрывочным слухам то ли в Грецию, высматривать остров, то ли в Лондон, на длительную вечеринку по случаю премьеры фильма «Волшебное таинственное путешествие». Дот повезла Джулиана к тетушкам Джона, куда-то на север. Приживалы, торчки, «пятые-шестые-и прочие битлы» рассосались, словно повинуясь некой мистической силе. Тишина Кенвуда стала неестественной, что порой чудилось, что из дома выкачали воздух.              Я поднялась на чердак, чтобы закончить сортировку последней партии писем. Села за свой стол и замерла. Прямо поверх горы вскрытых конвертов лежал свежий номер «Die Zeit». Немецкая газета. Здесь, в Вэйбридже. На передовице красным карандашом была обведена дата моего побега из Гамбурга. А рядом… рядом лежал мой… Нет, не мой, а найденный случайно полгода назад студенческий билет на имя Полин Джонс.       Господи! О чем я только думала, кладя чужую вещь себе в карман?       Давайте начистоту. Изначально я не намеревалась полностью влезать в шкуру эксетерской студентки. Я лишь хотела воспользоваться «внешним антуражем» и корочкой, чтобы купить билет на поезд и свалить из Сити, где полно «бобби» и соблазнов. Но соблазны оказались сильнее, чем я предполагала. Студенческие скидки, всякие «плюшки» и льготы от лейбористского правительства — это безусловный плюс. Но получить возможность на халяву стереть прошлое, начать новую жизнь в обличие той, у кого и так все уже есть… Тогда я считала, что поступаю пусть незаконно, но справедливо в отношении себя.              «Моя» фотография оказалась выжжена сигаретой. На месте лица мисс Джонс зияла черная, обугленная дыра с неровными краями. В тот момент я осознала: охота почти закончилась. Волка обложили флажками.       Я вскочила, опрокинув стул. Снизу, из глубины пустого дома, донесся звук. Тихий, ритмичный. Кто-то медленно хлопал в ладоши. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Звук исходил не из гостиной, а от лестницы, ведущей на чердак. Я огляделась в поисках выхода, но здесь не было окон, кроме крошечных слуховых иллюминаторов. Я была заперта в своем «чистилище», и теперь знала — тот, кто оставил газету, не просто хотел меня напугать. Он хотел, чтобы я знала: он видел всё. Каждый мой вдох, каждое мое движение в этой пыли было задокументировано, изучено и оценено.              — Полин? — раздался снизу голос Леса Энтони, личного шофера Джона. — Ты там? Спускайся. Твой «папаша» совсем плох. Он в пабе в Сохо, требует, чтобы ты за ним приехала. Скандалит, говорит, не уйдет, пока тебя не увидит. Хозяин велел будить тебя и отвезти в город. Быстро одевайся и поехали.       Голос Леса был сухим и деловым, но я почувствовала фальшь. Шофер никогда не заходил так далеко в дом, чтобы позвать меня. Не помню, чтобы он вообще со мной разговаривал.       Тревожные звоночки в голове звякнули и затихли. Я могла выдохнуть. Знакомая ситуация: мне не раз приходилось вытаскивать Альфа из баров, по той причине, что тот не желал оттуда уходить. Что ж, раз уж сам «великий Джон Леннон» не способен утихомирить собственного папашу, значит, я еще нужна обоим. Пока. Ключевое слово «пока».       Но еще раз взглянула на выжженную дыру в документе. «Полин Джонс» больше не существовало. Осталась только Кристина Беккер — крыса загнанная в угол. Почти. Ключевое слово «почти».       — Иду, Лес, — крикнула я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.              Фантом в тумане              Лес Энтони молчал всю дорогу. Его затылок казался высеченным из камня, а руки на руле лежали так неподвижно, будто он был частью механизма. Мы миновали огни Вэйбриджа, но вместо того, чтобы свернуть к пабам на главной улице, машина вильнула в сторону — на узкую проселочную дорогу, заросшую колючим кустарником. За окнами наступила тьма тьмущая. Водитель плутал по ухабам и казалось совершал эти непонятные круги вполне осознанно. Затем Энтони свернул на просеку, выехал из гущи кустарников и включил дальний свет.       — Куда мы едем? — мой голос прозвучал как шелест сухой бумаги. Лес не ответил. Только прибавил газу. Гравий забарабанил по днищу, как автоматная очередь. Мы ехали по частной территории, мимо вековых дубов, чьи ветви в свете фар казались скрюченными пальцами. Где-то внизу, в темноте, я слышала шум воды — река текла совсем рядом, черная и равнодушная.              На вершине холма, прямо посреди дороги, стоял черный роллс-ройс «Фантом». Лакированные бока тускло поблескивали под луной, а габаритные огни горели красным, как глаза зверя. Лес резко затормозил, и я едва не ударилась о приборную панель.       — Выходи, — коротко бросил он, не оборачиваясь. — Дальше Джон тебя повезет.              Дверь за мной захлопнулась с таким звуком, будто забили гвоздь в гроб. Энтони развернулся и уехал, оставив меня одну в этой вязкой, ночной тишине Суррея. Только я и «Фантом». На ватных ногах подошла к пассажирской двери. Стекло медленно опустилось, и из салона вырвалось облако сладковатого, тяжелого дыма. Внутри было темно, но я сразу узнала эти очертания.       Джон сидел за рулем. В неизменных очках, но за стеклами не было видно глаз — только два пустых зеркала, отражающих лунный свет. На заднем сиденье, скорчившись, сидел старинный дружок битла — Пит Шоттон (Один из «призраков Кенвуда», заявлявшийся в любое время суток без приглашения). Пит прижимал к лицу платок, плечи его мелко дрожали. Я заметила, что мужчины одинаково одеты и пострижены. Они собирались на вечеринку и нарядились «тедди-боями», но думалось мне что душой и мыслями они УЖЕ присутствовали на той вечеринке…              — Садись, Полли, — пробормотал Джон. Его голос был лишен интонаций, он шел откуда-то из глубины его сознания. — Давай закончим эту историю. Слишком она затянулась.       Я села. В салоне пахло кожей и виски. Дурное знамение. Синтия как-то проговорилась, что старалась не держать в доме спиртное. У подвыпившего Джона нередко случались приступы неконтролируемой ярости. И словно в довесок моей зловещей догадке я краем глаза уловила на приборной панели некий отблеск. Перевела взгляд и уставилась на пистолет системы револьвер. Он смотрелся здесь чужеродно, как кусок свинца в изящной шкатулке.              — Джон, — Пит Шоттон на заднем сиденье всхлипнул, —Может, просто отпустим её? Она же… просто хотела тепла…       — Тише, Питти, — Битл даже не повернул головы. Смотрел на меня, — Тепла хотят все. Но некоторые крадут чужое пламя, чтобы согреть свои руины.       Он взял пистолет. Движение было ленивым, почти случайным.       — Я не знаю, зачем купил этот чертов револьвер», — произнес он, разглядывая барабан. — Но Махариши говорил: «Наши неосознанные поступки выдают наши истинные намерения». Значит, я знал, что этот момент наступит. Момент, когда две кошки встретятся.       Я прижалась к двери, ища ручку, но она не поддавалась. — Какие кошки, мистер Леннон? О чем вы?       — Это притча, мисс…как-тебя-там, а… уже неважно. Короче, слушай, — Он наконец посмотрел на меня, и я увидела в его зрачках бездну. — Жили-были две кошки. Одна жила в богатом доме, ела из золотой миски и спала на шелке. Вторая была бродячей, грязной, умирающей от голода. Но обе были близнецами, до последнего пятнышка на хвосте. Однажды бродячая кошка прокралась в дом, убила домашнюю и заняла её место. Она ела то же мясо, спала на том же шелке. И никто, слышишь, никто из хозяев не заметил подмены.       Леннон приблизил вплотную лицо. Стекла очков зловеще сверкали, отражая лунный блеск.        — …но знаешь, в чем была проблема? Бродячая кошка всё равно пахла подвалом. И дом начал гнить. Стены покрылись плесенью, шелк истлел, а золото миски потускнело. Потому что ложь —не просто маска. Это радиация. Она отравляет всё вокруг. Я просто… — остановившись, он обернулся назад и посмотрел в сторону реки, — Я просто собираюсь проветрить комнату…              …и пока Леннон рассуждал о Махариши и «неосознанных поступках», в моей голове, наконец, щелкнуло. Последний кусочек пазла встал на место. Я поняла всё. Меня втянули в жестокую психологическую игру, в котором все роли были заранее распределены. Альфред со своей эксетерской пассией сначала наблюдали за мной, пока я убирала за дерьмо в ночном клубе в Сохо, и не смотрела по сторонам, только в пол. Эти двое и подкинули билет. Не думаю, что именно я была их целью. Найти документ могла любая, но не всякая найдет ему правильное применение. Возможно, цель их шутки была иной. Но когда Альф увидел меня в образе "Полин" он сразу понял для чего я это сделала. И вот тогда началась настоящая игра. Сделка, приглашение в Вэйбридж, потом все эти «друзья-приживалы» в Кенвуде. Они были зрителями этого спектакля. Джон не просто «позволил» мне остаться — он купил себе живой сценарий. Он смотрел, как я вскрываю письма, как я бледнею от немецких заголовков, как я пытаюсь стать Полин. Я не была аферисткой, обманувшей гения. Я была мышью, которую он лично впустил в лабиринт, чтобы изучать её агонию.       — Ты же всё поняла, верно? — Джон вдруг замолчал и посмотрел на меня. Его очки отражали свет луны, превращая его глаза в два безжизненных диска. — Думала, что крадешь чужую жизнь, а на самом деле ты просто заполняла пустоту в моей. Но пустота — штука прожорливая. Ей всегда мало.       — Джон, пожалуйста… — Пит Шоттон на заднем сиденье закрыл лицо руками, его плечи содрогались. — Хватит. Мы же просто хотели её напугать…       — Нет, дружище. Мы хотели увидеть финал, — хладнокровно ответил Джон. Короткий ствол револьвера упёрся мне в живот. Следом прозвучал приказ, — Вылезай из машины!              Казнь              Я открыла дверь. Ночной холод Суррея устроил мне беглый обыск сквозь ткань наспех надетой одёжки. Джон достал и встряхнул электрофонарик. Луч мазнул в сторону обрыва, за котором я услышала журчание реки       — Иди туда, — Он подталкивал меня дулом револьвера вперед, а я стала пятится назад, предпочитая не знать, сколько шагов осталось до края обрыва. Здесь, в этой глуши, кричать было бесполезно.       — Встань спиной к реке, — повелел он. Голос был пугающе спокойным. Не убийство в порыве гнева, но казнь, — Я хочу, чтобы ты смотрела на меня. Я — твой последний зритель. Твой единственный свидетель.       Я стояла на самом краю. Гравий осыпался под ногами.       — За что, Джон? За то, что я хотела выжить?       — За то, что ты пахнешь ложью, — прошипел битл, наставляя на меня ствол. Он взвел курок. Щелчок прозвучал в тишине как гром, — Или ты невнимательно слушала притчу о двух кошках? Бродячая кошка не просто заняла место домашней. Она принесла в дом запах подвала, и дом начал гнить. Я не могу позволить своему дому сгнить. Нужна дезинфекция.       Первый выстрел ударил в грудь, выбив из меня остатки воздуха. Я устояла, но почувствовала, как мир начал крениться. Боль застила глаза. Вторая пуля раздробила ключицу и застряла в лопатке. Третья и четвертая развернули меня на 90 градусов. Легкое и сердце взорвались изнутри. В ушах зазвенело, и в звоне том потонуло отчаянное рыдание Пита Шоттона. На пятом выстреле я уже не слышала звуков. Ударной волной меня швырнуло в пустоту, и я упала плашмя в воду. После - только холод реки, которая приняла меня, как родную.