Белым по сердцу

Анфиса не ушла. И это было хуже всего. Потому что утром всё стало реальным — осязаемым, ощутимым, неотвратимым. Реальность обступила со всех сторон, лишив возможности притворяться, словно ничего не было. Фиса проснулась раньше. Не выспалась, просто организм не позволил лежать в этом странном спокойствии. Слишком тихо. Слишком яркое ощущение, будто она оказалась в чужом мире, где всё непривычно и почти тревожно. Она лежала, уткнувшись лицом в его тёплое плечо. Простыни сбились в ногах, напоминая о бурной ночи, и не менее буйном Белом. Сейчас он спал рядом — тяжёлый, неукротимый. Рука его лежала у неё на талии — тяжёлая, собственническая, будто даже во сне не отпускал. Она чуть сдвинулась. Ткань скользнула по коже, напомнив о том, что произошло ночью. Реакция мгновенная — пальцы сжались сильнее, прижимая её ближе, почти до боли, но в этой боли было что‑то притягательное. — Куда? — голос хриплый, сонный, с похмельной хрипотцой, но уже недовольный. Она усмехнулась едва заметно, чувствуя, как по коже бегут мурашки, а дыхание чуть сбивается. — На свободу, Саш. Он открыл глаза. Медленно. Посмотрел на неё так, будто ещё не решил — злиться или быть нежнее... В этом взгляде было что‑то первобытное, почти дикое, от чего внутри всё сжималось. Выбрал третье — подтянул ближе, так, что она почувствовала его дыхание на своей шее, его присутствие каждой клеточкой тела. — Лежи. — Приказ? — она лениво приподняла бровь. — Констатация, — он коротко провёл рукой по её спине, будто проверяя, правда ли она здесь. Его пальцы скользнули ниже, едва касаясь кожи. Потом, словно не выдержав, шлёпнул её по бедру — коротко, властно, с усмешкой. — Ты сегодня особенно невыносим. — А ты особенно соблазнительная, — он хрипло рассмеялся, не отрывая взгляда от её профиля. Он действительно любовался ею: спутанными прядями волос, покрасневшими губами, лёгким румянцем на скулах. И вот это было опасно — не его грубость, не желание, которое она отчётливо чувствовала — оно витало в воздухе, окутывало их, как невидимая сеть, а вот это — когда он просто... держит. Когда его прикосновение становится чем‑то большим, проникает глубже, задевает что‑то внутри, что годами старательно прячешь в глубине своего существа. — Белов ты... сейчас очень странный, — тихо, с насмешкой. — Это похмелье так на тебя действует? — Тебе не нравится? Она посмотрела прямо ему в глаза. Долго. Слишком долго для их формата. Игры и правил, которые они сами когда‑то придумали. — Слишком нравится, — прошептала она почти неслышно, и в этой фразе было больше правды, чем она хотела бы показать. И тут же отвернулась, резко, будто сама себе дала по рукам, пытаясь вернуть контроль, который ускользал с каждой секундой, не спрашивая разрешения. *** Они не разговаривали о том, что было. Конечно, нет. Они же не идиоты. Анфиса встала, накинула его рубашку — свою одежду искать было бессмысленно. Ткань пахла им: терпким одеколоном, табаком, чем‑то ещё — неуловимым и очень знакомым. Прошлась по квартире, будто была здесь тысячу раз. Каждый шаг отдавался в теле воспоминанием о его руках, губах, дыхании. Он наблюдал. С дивана. Молча. И взгляд у него был... неправильный. Слишком спокойный для человека, который вчера сорвался. Потерял контроль. Случайно обнажил не только тело, но и, кажется, душу. В этом его спокойствии было что‑то угрожающе, будто он уже всё решил, а её мнение не имело значения. — Чего смотришь? — бросила она, даже не оборачиваясь. — Думаю. — Тебе не идёт. Он устало выдохнул. — О тебе думаю. Вот теперь она обернулась. Медленно, будто против воли. И вот тут — да. Искра. Та самая, от которой по коже бегут электрические разряды, а дыхание сбивается. Воздух между ними стал густым, ощутимым. — И что надумал? Он поднялся. Медленно. Подошёл ближе. — Что ты больше ко мне не пойдёшь. Пауза. Тяжёлая, наполненная невысказанными словами, напряжением, которое можно было разрезать лишь ножом с большими усилиями. — И что я всё равно к тебе сам приеду. Она улыбнулась. Чисто по‑Фисовски. С прищуром, с вызовом, но где‑то глубоко внутри что‑то всё таки шевельнулось. Отозвалось горячей волной внизу живота. — Самоуверенный. А если не пущу? — Пустишь. — С чего ты взял? Он посмотрел на неё... слишком точно. Так, будто видел насквозь. Знал все её слабости, страхи, желания — даже те, что она сама в себе не признавала. — Ты всё вчера сама сказала. И всё. Попал. Анфиса лишь фыркнула, силясь вернуть контроль, однако голос прозвучал чуть иначе, чем хотелось бы: — Ты вообще слушать умеешь? Я половину не имела в виду. — Я имел. И снова этот взгляд. Не про секс уже. Хуже. Гораздо хуже. Что‑то, от чего становится страшно — ибо это уже не просто влечение. Это притяжение, которое гораздо сильнее их обоих. *** Она ушла через час. Не потому что хотела. Надо. Иначе — затянет. Белый не держал. Абсолютно. Только стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел. Запоминал каждую черту лица, изгиб тела, каждое движение. — Всё? Она надела туфли, затянула его пальто поясом, выпрямилась. Уверенная. Готовая снова играть, меняя маски. — Могу чмокнуть на прощание. Пауза. Долгая, болезненная. Она уже взялась за ручку двери… — Фис. Она замерла. Не обернулась. — Ты же понимаешь, что это не разовая история? Она закрыла глаза на секунду, пытаясь совладать с собой. Усмехнулась, но в этой усмешке не было привычной лёгкости. — Белов, — чуть повернула голову, но не до конца. — Ты меня с кем перепутал? Я вообще не про «истории». Тишина. И в ней всё сказано. Она вышла. И уже через полчаса сидела в машине Пчёлы. Смеялась. Флиртовала. Целовала. Всё как обычно.