All the things he said

«Каждый живет той жизнью,

которую себе выбирает, и должен расплачиваться за это сам»

— Оскар Уайльд

      Если ты хочешь быть достойным человеком в глазах своего отца — тебе нужно знать три псалма наизусть. Минимум. По крайней мере Пётр был уверен в этом с самого своего становления личности. Как только его осознанность пришла к нему — он понял, что всё, что имеет для себя — это Библия и библиотека его отца. И первую надо знать, потому что так должно быть у всех, кто хочет не попасть в ад (в детстве Петя не понимал даже, что это такое), а вот второе было роскошью, которую надо ценить и за которую стоило уважать отца. Не зря же он в своё время собрал так много книг в одном месте.       Библиотека была воистину впечатляющей: не огромная, как какая-нибудь городская, но внушительная и пёстрая. У Гуменника было много времени, чтобы изучить каждую книжную прослойку вдоль и поперек. Но, к сожалению, не так много, чтобы дочитать хоть одну книгу всего за день. Потому что молитвы, помощь отцу в церкви, помощь сестрам и братьям, помощь матери.       Пётр — помощь всем вокруг, потому что на него возлагают огромные надежды.       И какое-то время Гуменник был уверен, что у него всё правда идеально. До переезда в Москву на период обучения в университете.       Стоит ли говорить, что Петя был отличником всю жизнь? Так что и поступить у него было много возможностей. И направление он выбрал, конечно же, теологическое. Не потому что сам захотел, а потому что «Бог так велел» (устами отца, безусловно).       Но если оно и так, значит ли это, что любой дальнеший путь — тоже божье веление?       Петя размышлял об этом, пока шел в книжный магазин возле университета. Он решил зайти туда сразу после пар, чтобы не терять время на выходных. Ему нужно было купить пару книжек, чтобы лучше разобраться в теме будущего семинара. Стипендия позволяла купить эти книги в физическом виде, что несказанно радовало. Здесь — в Москве — у Пети не было ещё книг и полок для них. А ведь это было привычно для него — иметь в своём доме книги. Так что обзавестись новыми корешками стало не просто задачей для учёбы, а ещё и для обстановки, для адаптации к нынешней своей жизни в не очень обычных условиях. Хоть что-то привычное должно было оставаться с ним. С книгами ему точно будет легче.       Стеллажи пестрели разными мирами, почти как на отцовских полках. Петя старался не задохнуться от восхищения, когда набрёл на стенд с классикой в красивом приятно-ярком издании. И если большую часть авторов он знал, то вот одного будто и не существовало в его мире до этого. Петя нахмурился, совсем не пряча замешательства. Ещё и название почему-то зацепило.       «Портрет Дориана Грея»       Петя вертел книгу в руках, всё никак не позволяя себе решиться. Взять. Ему ведь хочется. Но почему на полках в доме отца не было ни одной книги этого автора? Почему ощущение такое, будто книга, которую он держит в руках, имеет в себе что-то запретное? Грех в красивой обёртке.       — Отличный выбор, особенно, если вы только начинаете увлекаться работами зарубежных классиков, — прозвучал из-за спины жизнерадостный голос, — могу отвести вас к полке, где есть полное собрание сочинений этого автора.       Петя оглянулся. Синяя футболка сотрудника этого магазина заставила расслабиться. А после — Петя забыл, что вообще должен дышать. Потому что он глянул выше. Сам не ожидая от себя, он заглянул в чужие глаза и замер. Книга в его руках оказалась стиснута плотно, а в голове закрутилось так много мыслей разом, что ему стало не хватать воздуха, чтобы просто дышать.       — Нет, — это всё, что смог выдать Гуменник, прежде чем всё же вернул взгляд обложке «Портрета», — я хочу начать с этой книги.       Илья — так было написано на бейдже — оказался добродушным консультантом. Он легко провёл Гуменника среди полок, указывая на то, что могло юношу заинтересовать. Но Петя не слушал. Он временами даже и не смотрел на то, что Илья ему предлагал. Потому что глаза у консультанта настолько голубые, что в них кажется отпечаталось небо. Не то, которое Гуменник знает. Другое. Петя неотрывно глядел на этот цвет. Лазуритовый. А если присмотреться — там наверняка есть вкрапления и более тёмной синевы. Но пялиться — дурной тон. А Петя ведь воспитанный человек. Не так ли?       Губы Ильи исказились в тёплой улыбке, когда они уже были у кассы. Он помог Пете найти нужные книги. Точно проверил год выпуска. Предложил взять какую-нибудь ещё книжку для душевного равновесия (не каждый ведь будет читать одну только историю религии). Илья предлагал много. Он вёл от полки к полке. Переставлял книги, которые кто-то брал и не ставил на место. А ещё Илья много говорил не по теме и хлопал своими светлыми ресницами каждый раз, когда Петя начинал увязать в лазуритовом море.       Гуменник не заметил, как настала пора оплатить и прощаться, но осознал, что не хочет. Не хочет уходить, потому что эти лазуритовые глубины стали ему чем-то вроде ориентира в однотонной тишине жизни.       Они всё же произнесли эти базовые «до свидания» и «хорошего чтения». Но Петя так хотел зацепиться хоть за что-то ещё. Он был согласен на любую нелепицу, лишь бы остаться здесь, рядом с этим безбрежным мысленным вихрем.       Уже на улице Петя будто бы резко пришел в себя. Его спина распрямилась. А собственные мысли завертелись с такой скоростью, что тело начало укачивать. Это ощущение было странным. Будто именно сейчас, в эту самую секунду, Гуменник предавал кого-то. Бога? Отца? Себя?       Что-то в его душе невозвратно изменилось. Настолько живо и сильно, что даже собственное отражение в луже оказалось каким-то чужим и совсем незнакомым.       И нигде ему не было покоя. Ни в пути. Ни на остановке. Ни в подъезде.       Во всём теперь был виден этот лазуритовый перелив. Петя не знал куда ему себя деть, куда сбежать от собственных мыслей. Дома он первым делом уткнулся в новые книги, купленные к семинару. Но впервые ему было так неохотно читать историю религии. Что-то внутри скреблось и тянулось к красивой обложке с изображением накрытого тяжёлой тканью портрета на ней. О чём эта книга? И почему этого автора не было на отцовских полках?       Желание томилось, мешало буквы на страницах, вытягивало все силы. Оно так и просило взять в руки это нечто. Что-то не такое, что-то недозволенное, что-то выдающее себя за «добро», на деле им не являясь.       И Петя решился. Какой смысл идти против воли этого желания? Кто знает, может оно к лучшему? Пути Господни неисповедимы, верно?       Рука подтянула книгу ближе. Первая страница уже заставила Петра ощутить себя жалким. Автор в своём вступительном слове будто бы насмехался над ним, рассуждая о том — для кого доступно искусство. Но был в этом предисловии парадокс: в итоге рассуждения искусство признавалось автором совершенно бесполезным. Какой тогда смысл писать об этом? Какой смысл говорить о вкусе, если это бесполезно? И так ли оно бесполезно?       Вопросы скрылись один за другим. Предисловие занимало две страницы, а уже оставило в сознании столько липких следов.       Петя поднял взгляд и упёрся им в стену. Что-то в груди зачесалось и стало пульсировать. Это не была телесная внутренность, это было что-то в самой душе, чему Гуменник ещё не мог дать корректного названия. Жгучий интерес пропитал всё его тело. Он вернулся к тексту с ощущением, что на него снизошло вдохновение. Будто каждая строчка далее — его личное откровение.       Или откровение того юноши с лазуритовыми глубинами вместо глаз?       Или откровение опороченного миром человека?       Петя поднялся с места, так и не отрывая глаз от книги. Он прошел в кухню, чтобы быстро налить себе чай. Эмоции лились. За ними чувства. За ними оставались пустоты, которые вновь заполняли эмоции. Из разума Пети будто бы вытачивали что-то новое, доводя его осмысленность до совершенства.       Если автор противоречит сам себе или опровергает себя — он допускает, что читатель будет искать выход из этого спора вместе с ним. Очевидно. И Петра это тронуло. До глубины души.       Спустя ещё пару десятков страниц Петя уже лежал в кровати и вчитывался в текст, видя при этом всё в мельчайших подробностях. Особенно ему нравился Дориан. Что-то было в нём настолько невесомое и совершенно простое, что хотелось бы ненадолго побыть им. Не из-за красоты и прочего — нет. Он был необременённым ничем цветком. Агнцем.       А ведь Илья из книжного был похож на невинную овечку. Его доброта, спокойствие и бьющая из каждой улыбки жизненная энергия — это то, что обычно приносят в жертву. Потому что чистота подобных свойств очень нестабильна.       Почему Петя, будучи сыном священника, ощущал себя грязнее на фоне человека из «мира»? Должно ведь быть наоборот.       Ещё и эти золотистые вьюшки на голове — овечья шерсть. А глаза — отпечатки неба из Эдемского сада.       Петя осознал, что пропустил часть прочитанного мимо глаз. Он задумался, пока читал. И без сожаления вернулся чуть назад.       Первая половина книги оказалась поглощена за одну ночь. Гуменник не мог больше контролировать себя и уснул только под утро. Будильник прозвенел буквально через полчаса. И даже тогда, когда Петя открыл глаза, он вновь окунулся в книгу с головой.       Дочитывать пришлось на паре. Всё равно краткий курс обществознания, который на кафедре величали «социологией», был Петру понятен. А вот Дориан, его поступки, его чувства, его стремления — они были неясны. Более того, Петя не мог понять и своего отношения к этому человеку невозможной красоты. Что-то в Дориане отталкивало, а что-то ворожило. Что-то в нём пахло трупной гнилью, а что-то заставляло верить, что он единственный реально живущий в этом мире фарса и лицемерия.       А ещё Гуменника всё это время не покидало ощущение того, что за ним наблюдают. Не кто-то из окружающих, а тот, кто решает — праведно ты живёшь или нет. В паре моментов текста, когда уши почему-то загорались, а тело испытывало странную благоговейную дрожь, Петя ощущал себя настоящим грешником: он позволял себе быть тем, кто читает эти строки и видит в них больше, чем должен. Впервые собственный выбор принёс ему настолько огромное удовольствие. И это необходимо было с кем-то разделить.       Пете нетерпимо хотелось с кем-то поделиться каждой своей взбалмашной мыслишкой.       И этот кто-то точно должен был быть далёк от Бога.       Петя закончил читать уже в перерыв. И как только он закончил, как только его глаза коснулись последних строк произведения, Илья возник будто из ниоткуда. Он приземлился рядом. Его лицо неизменно выражало дружелюбие.       — Привет, так и знал, что ты с нашей кафедры. Книжки вчера знакомые были. Ты с религиоведения? Первый курс?       Илья осёкся, когда понял, что у Гуменника в глазах один большой вопрос, вместо ответов на чужие. И ему пришлось более официально представиться, прежде чем получить ответы.       Так Петя узнал, что Малинин приехал из Штатов, чтобы проучиться тут какое-то время. Он не рассказал о причинах — только вскользь указал на то, что хотел пожить в родной стране для его родителей. Да. Он русский, но не по паспорту. Его родители уехали в Америку ещё в девяностые. И сейчас он жил здесь, но каждые зимние праздники улетал к домой. Гуменник на этих словах как-то неоднозначно хмыкнул, но ничего не сказал.       Родители Пети вспоминали о нём только по воскресеньям, когда отец уточнял, был ли его сын сегодня на утренней молитве. Если Петя не брал трубку сразу же — следующий звонок поступал уже не ему, а прямиком местному батюшке. И всё это время Гуменник искренне желал заболеть под Новый год, чтобы не ехать обратно в Питер. Он не хотел. А Малинин каждый раз летал обратно и, судя по его улыбке, был этому счастлив.       Петя осторожно рассказал о себе только то, что мог. Про отца. Про семью. Про Питер. Про квартиру. Про любовь к книгам.       — Дочитал? Как тебе?       Вопрос был задан с реальным интересом. И это всколыхнуло в сердце какое-то приятное ощущение, которое стало нагревать грудь и шею.       — Если говорить честно, — начал Петя, но осёкся. Он прямо сейчас хотел сказать правду, но вдруг ощутил себя нелепо. Что если его слова покажутся Илье странными или глупыми?       — Так и нужно. Если не понравилось — критикуй. Это лучше, чем нахваливать просто за то, что произведение причисляют к классике.       И это сдвинуло Петра с его ступора.       — Слишком много недосказанности. Не все мотивы, не все слова имеют вес. Будто бы из книги просто вырвали целые страницы и так и выпустили в надежде, что никто не заметит, — стал тараторить Петя, покрываясь волнительный дрожью, — И не подумай ничего такого: меня впечатлило произведение, просто оно показалось мне таким-       — Сырым? — Предположил Илья, а после чужого кивка продолжил, — ты прав, оно совсем не такое, как в оригинале. Его столько раз подвергали цензуре, что из книги высыпались не страницы, а главы.       Поразило ли это? Да, безусловно. Цензуре обычно подвергают что-то вредоносное. Разве может нести вред книга? Слова, расставленные в абзацы с такой точностью и красотой, ритм текста, речевые обороты... Разве что-то из этого достойно цензуры?       — Значит, я и не узнаю, что именно заложил Уайльд в «Портрет» просто из-за цензуры? Но это ведь- так- так несправедливо.       — Тогда, когда автор писал эту книгу, цензура была даже жёстче нынешней. Хотя-я-я, — вдруг потянул он с сомнением, видимо сравнивая те условия и нынешние, — Возможно как раз сейчас мы к ней приближаемся. Страшно, если кто-то по типу Уайльда родится в это время. Ему придется делать что угодно, лишь бы не писать.       — Потому что любой шедевр окажется под цензурой?       — Да, — только и выдохнул огорчённо Малинин, ловя чужой взгляд своим.       Они затихли. Пара уже наверняка начиналась, но они заболтались и теперь совершенно не желали расходиться. По крайней мере Петру очень не хотелось уходить. Ему нравилась компания Ильи. Ему нравилось, как складно и свободно тот говорит. Как он мыслит.       — У меня есть другой вариант. Я привёз с собой. Он более полный. Без этой цензуры. Там двадцать восемь глав. Я мог бы тебе принести, если ты конечно хочешь-       — Хочу, — выпалил Гуменник и тут же отвёл взгляд, разрывая зрительный контакт. Его глаза наткнулись на плакаты с изображением рук сложенных в молитве, со строчками из писания, с фресками и парочкой икон.       Мир раскололся на два. Вот Петя жил себе и в каждом дне искал чудо божье. А вот теперь Петя сидит рядом с единственным, кто может дать ему то, в чём он нуждается. Впервые Гуменник испытывает подобное ощущение к человеку. Раньше на этой позиции был Бог. Он был единственным, кто мог одарить или отнять (чтобы приумножить в будущем, конечно). Но сейчас, когда из всех смыслов, что были ранее, остался лишь один — новый, Петя не мог узнать себя. Он ощущал себя ребёнком перед огромной сладостью, которую ему было нельзя, но вдруг резко стало можно.       Пока отвернулись родители — всё можно, да?       Эта мысль проползла сквозь другие и заставила сердце сделать глухой кульбит. Чья это мысль? Петя точно не хотел её думать.       — Я завтра работаю. Меня не будет в универе. Но я возьму книгу с собой. Как будет время — можешь просто заскочить или подождать меня. День завтра короткий — после пяти я уже свободен.       — Я подожду в парке напротив, — произнёс как-то совсем нейтрально Гуменник и резко поднялся с места, — мне пора идти.       И почти бегом направился в сторону, где видел до недавнего времени своего одногруппника. Пара в самом деле уже началась. Давно началась. Разве может так лететь время за простым диалогом? Или это зависит от твоего собеседника?       Впрочем, до самой встречи Петя и не думал, что может так сильно чего-то ждать. Это было хуже, чем ждать день рождения или любой другой праздник, который обязательно связан с подарками.              — Сменщица задержалась, прости. Долго ждёшь?       Петя поднял голову, словно очнувшись от сна. Илья стоял перед ним. Запыхавшийся. Он протягивал книгу. Не новую, не библиотечную — свою. В мягкой обложке, потрепанную, с пожелтевшими на солнечном свете страницами.       Гуменник взял увесистую книгу. Провел пальцем по заломанному в паре мест корешку. Белые молнии-трещинки на обложке только обогащали книгу, делая её не просто живой — нужной. Её перечитывали, её любили, её везли с другого континента.       — Спасибо.       — Ты прямо здесь будешь читать?       — А можно?       Илья пожал плечами, мол: «почему нет?», и сел рядом.       Петя открыл наугад. Сначала просто листал, находил знакомые эпизоды. Вот Дориан смотрит на портрет. Вот Генри говорит свои парадоксальные умозаключения. Вот Бэзил жалуется на чужую чёрствость. Всё на своих местах. Что тогда упрятала цензура?       Он нашел. Наткнулся на диалог, который помнил, но и не помнил одновременно.       — Здесь Бэзил говорит Дориану:«Для меня ты всегда будешь воплощением того, что прекрасно». У меня было просто:«Ты вдохновил меня на лучшую в моей жизни работу».       Илья кивнул. Его не впечатлило то насколько легко Петя понимал английский и мог так же легко переводить его и рассуждать вслух. Но он задумался над чужой заметкой.       — В твоем издании Бэзил — художник. В оригинале — человек.       Петя снова уткнулся в книгу. Он молча читал, собирая недостающие пазлы воедино. Концепция текста менялась на глазах. То, что Гуменник помнил, оказывалось картонной стеной, ширмой, которую лишь сейчас смогли раскрыть и показать то, что скрывается глубже.       Илья не мешал. Он притих. Только закинул руку на спинку скамейки и вытянул телефон из кармана.       Через несколько минут Петя поднял глаза вновь. Он замер, не решаясь спросить. Но интерес всё же перевесил смущение.       — Скажи, — начал он медленно, — вот это место, где Бэзил говорит, что вложил в портрет слишком много себя... Это же не про краски?       — Нет.       Илья ответил быстро. Будто говорил о чём-то очевидном.       — И не про технику исполнения.       — Нет.       — Это про-        Петя сглотнул, замявшись. Его глаза избегали контакта с чужими.       — Любовь, — закончил Илья.       Буднично.       Так, словно сейчас не подтверждал факт чужого греха. Если Бэзил любил Дориана — значит он грешил.       Петя нахмурился. Его глаза замерли на руке Ильи, что с лёгкостью крутила телефон, делая это в какой-то степени медитативно.       — И Уайльд не называет эту любовь грехом? — Продолжил допрос Гуменник, хотя и ответ знал сам.       — Не называет.       — Там вообще нет морали. Это полностью аморально. Без цензуры — они все становятся греховными, гнилыми...       — Они становятся обычными людьми. Не картонками. Не пафосными картинками. Не персонажами определённой морали. Обычными людьми.       Петя помолчал. Он анализировал новую информацию. Его поражало то, что персонажи в самом деле перестали быть «простыми», они раскрылись, как только цензура перестала их душить. Не как лучшие из лучших, не как «примеры для подражания».       — Почему это вырезали?       Илья чуть наклонил голову, привлекая к себе внимание чужих глаз. Петя не смог отказать ему в этом и всё же поддержал зрительный контакт.       — А сам ты как думаешь?       Петя сжал книгу. Его редко спрашивали о том, что он думает. И сейчас сформулировать свои мысли оказалось сложнее, чем обычно.       — Чтобы никто не прочитал и не подумал, что так можно, — выдал вдруг Гуменник и сам же себе удивился. Разве не его учили жить по Библии? Ведь именно там всё точно и прямо указано: кто праведник, а кто грешник.       Почему сейчас он усомнился в истине?       Почему Илья молчит так долго?       Почему собственное дыхание стало таким громким? Петя всегда так дышит или мир вокруг сам по себе стал громче?       — Можно, — сказал Илья.       Петя будто вынырнул из-под застывающего воска.       Мысли перестали бегать из стороны в сторону.       — Что?       — Можно, — повторил Илья, — не во всех странах, не во все времена, не для всех. Но можно. Просто кому-то очень нужно, чтобы люди не знали об этом. Ты прав.       Петя продолжал обдумывать слова Малинина, но теперь он делал это слишком свободно. До этого он мог выстраивать логику лишь от религиозного знания, но рядом с Ильёй это ограничение спало.       — Легче управлять людьми, которые чувствуют собственную ущербность перед теми, кто живёт «правильно» и без сомнений. Их легче подавлять, обвинять, делать отбросами.       Илья говорил буднично и слишком смело. Петя смотрел на его руки, на плечи, на вздымающуюся от дыхания грудь. Весь Илья был спокоен. Он говорил вещи, которые обычно только шепчут. И он говорил честно — не пытался задеть или оскорбить.       — Ты поэтому уехал из Америки? — спросил Петя.       — Я приехал в Россию.       — Я спросил о другом, и ты это понял. Ты не хочешь говорить? Если нет — я не настаиваю.       Илья усмехнулся. Невесело. Словно Гуменник прямо сейчас поддел ногтем коросту на его коже.       — В Америке я был тем, кто имеет старт. Хороший старт. Но я сам понятия не имел, каким будет финиш. Мне никогда не были нужны золотые горы или счастье в своём доме с любимой женой. Я не люблю стереотипы. А в моей стране именно стереотипы — модель и образец счастья. Главный показатель счастья — то, что есть и должно быть у всех. И чем более ты прилизанный и «правильный», тем лучшего о тебе мнения. Но вечно быть таким — пытка, как по мне.       Пауза. Петя внимательно следил за чужим лицом, искал на нём отражение хоть какой-нибудь эмоции. Но Малинин был уже не здесь. Он рассуждал скорее сам с собой и для себя.       — Здесь, если ты несчастлив, у тебя хотя бы есть оправдание. Здесь «несчастье» — это традиция. Черта характера каждого встречного.       Петя молчал. Это было ему понятно. И почему-то от самого себя на пару секунд стало мерзко. Будто он был не просто частью этой культуры, которую безмерно любил, а был не самым лучшим её представителем.       — Я не поэтому уехал, — добавил Илья, — но это помогло мне.       — А почему тогда?       Илья посмотрел на него. И впервые за всё это время в его взгляде Петя смог прочитать усталость.       — Потому что здесь я могу быть никем. А в Штатах я всегда должен был быть кем-то, до кого я никогда не дотягивал. И я устал. Всё просто.       Петя отвел взгляд. Пальцы вновь скользнули по корешку книги, запоминая орнамент заломов.       Я устал.       Дориан тоже об этом говорил: «Я сегодня устал от себя и предпочел бы быть кем-нибудь другим».       Петя никогда не говорил этого вслух. Но внутри — он произносил это всю жизнь.       Он всегда хотел быть кем-нибудь другим. Потому что вечно быть «недостаточным» — утомляет.       — Я тебя не знаю, — выдохнул Петя, — Совсем не знаю, ведь мы виделись три раза от силы... Но когда ты говоришь вот так.       Он запнулся.       Взгляд Ильи тускнел. Словно каждая секунда их диалога теперь высасывала из него смысл держаться за это общение. И Петя тут же продолжил, чтобы Илья совсем не разочаровался в нём. Петя нуждался в том, чтобы его поняли правильно.       — Когда ты говоришь «я устал», я понимаю, о чем ты, — проговорил Петя и облегчённо выдохнул.       Они долго смотрели друг на друга после этих слов.       Молча.       Немой диалог взглядами был пустым.       — Это самое ценное, — наконец-то подытожил Илья.       И только когда Гуменник вопросительно нахмурил брови, он продолжил:       — Когда человек говорит тебе «я устал» — и ему не надо объяснять от чего. Это самое ценное, что может быть.       В груди Пети всё сжалось. Ему вдруг стало так больно от чужих слов. И стало обидно за Илью, ведь эти его слова могли значить только одно:       — Тебе надо было объяснять?       — Всю жизнь.       Воцарилась тишина, которую нарушал теперь лишь шелест страниц. Петя что-то искал. Он искал строки, которые сейчас хотел бы вложить в чужие руки, как самое ценное, что сам открыл для себя лишь недавно.       — Здесь, — сказал он, вчитываясь, — «Каждый живет той жизнью, которую себе выбирает, и должен расплачиваться за это сам».       Он поднял взгляд на Илью. Тот смотрел слишком пристально. Словно внимал чужим словам с особым трепетом.       — Ты веришь в это? Что нет никого, кто может выбирать за нас.       Малинин усмехнулся. Лазурит стал светлее на закатном Солнце. Петя засмотрелся и даже не сразу понял, что ему ответили.       — Верю.       Спустя секунды тишины Гуменник заторможенно кивнул. Его тело прошибло мелкой дрожью. Её можно было списать на прохладу или на дискомфорт от накрапывающего понемногу дождя.       — Мне пора идти, — выдохнул Петя, поднимаясь с места, — спасибо, что принёс книгу. Я могу забрать её домой?       — Да, до понедельника, — ответил Илья, поднимаясь следом.       Путь до дома Гуменник не запомнил. В мыслях он застрял на чужой улыбке и уверенном «можно».       Можно быть другим. Можно быть не идеальным. Можно быть собой. Можно любить и ненавидеть. А главное, можно не подвергаться чужой цензуре, ведь кроме тебя твою жизнь никто проживать не будет.       Петя сидел на кровати в своей комнате. Книга лежала рядом. Он не читал, но и не мог её от себя отпустить. Она была частью того мира, в котором жил и рос Илья. Она была глотком свободы, которой у Гуменника никогда не было.       Он не молился перед завтрашним причастием.       Не потому что забыл о наставлениях отца.       Потому что впервые за долгое время ему не нужно было просить счастья у Бога. Задавать вопросы и получать ответы. Не просто бесцельно дрейфовать между «можно» и «нельзя», между «греховно» и «свято», а быть тем, кто определяет пороги для себя сам.       Петя проспал причастие. Он проспал и звонки от отца. Проспал все сообщения матери. Проспал завтрак. Проспал всю базовую рутину. И сейчас — он не ощущал себя грязным. Скорее наоборот. Он ощущал себя настоящим и пустым. Как белый лист, которого ещё не касалась ни одна кисть.       Позвонить отцу вышло только под вечер. Петя смог собрать всю свою силу воли, чтобы сделать это и не бояться.       Отец ругался. Долго и много. Он говорил много того, о чём Гуменник слышал множество раз. Говорил про послушание, про ум, про мудрость, которая открыта только тем, кто отказывается от блаженств мира (видимо здоровый сон — это блаженство, за которое отправляют в ад). Собственные мысли на тему того насколько нездорова позиция отца сбили Петю с нужного настроя. Он испытал сильное отвращение к самому себе. Отца же это не волновало. Его вообще ничего не волновало кроме чужого «непослушания».       Но почему он такой? Разве мудрый человек будет мыслить настолько узко? Разве святой человек может позволить себе так сильно наседать на своего ребёнка — отец ведь буквально принуждает Петю быть тем, кем он быть не хочет.       — Ты никем не хочешь быть! Ленивец, — вдруг взревел голос по ту сторону трубки, — а потому, пока ты ещё ребёнок, ты будешь жить так, как я скажу.       Петя сбросил трубку.       Всё это время — он мог сделать это. Но что-то в его душе не давало ему разочаровываться. До сегодняшнего дня. До этой секунды.       И дышать с каждым днём становилось всё легче.       До праздников оставалось всего ничего, когда Гуменник подал заявление на перевод. Он решился, не без помощи Ильи, перейти на другую специальность. На философию. Туда, где религию рассматривали не как основное звено, а как одну из возможных причин существования бытия.       Связь с отцом полностью иссякла. Мать писала сообщения. Редко. Но с регулярностью отправляла Пете деньги на оплату жилья. Он был ей благодарен, но всё же задумывался найти себе хоть какую-то подработку, на которую у него пока не было никакого времени. Он хотел сдать сессию на отлично, чтобы претендовать на повышенную стипендию. У него было много дел и мало времени на разговоры.       Илья пропал — перестал появляться и маячить перед глазами. Возможно, его тоже затянуло в подготовку. А может он забрал документы и улетел обратно в Америку. Петю это бы очень огорчило, но он старался не думать о плохом. Ему было главное выйти в стабильное состояние самому. Самостоятельно.       Гирлянды мигали неровно. Кто их так коряво повесил? Точно кто-то, кто не знал, что огоньки где-то вообще перегорели. Петя смотрел на подрагивающее мерцание тусклых лампочек над сценой и молчал. В руке у него был пластиковый стакан с обычным яблочным соком, какого Гуменник никогда в жизни не пил, потому что кислота на языке напоминала ему время на даче, где кроме Библии не было вообще ни одной книги. Скука тогда была ужасная. Хотя и тут не лучше. Петя вообще не знал, зачем пришёл.       Один из одногруппников просто назвал его ханжой и поставил ультиматум (Петя не обиделся, но повёлся). Почему-то Гуменник поверил, что этим вечером ему будет иначе. Не так, как обычно.       И в момент, когда какой-либо смысл оставаться здесь потерялся где-то среди вальса снежинок за окном.       Илья нашёл Петю сам.              Гуменник обернулся, когда ощутил чужое тепло рядом, тут же утыкаясь взглядом в мужскую грудь, обтянутую чёрной футболкой.       Илья и вправду стоял близко, прислонившись плечом к стене. Он без особой радости смотрел на первокурсников, среди которых были и ребята из группы Пети. Те фальшиво и чуть визгливо напевали какой-то новогодний гимн.       — Ты тоже не знаешь, зачем пришел?       Гуменник слабо улыбнулся и кивнул. Они оба были тут не для того чтобы веселиться, а для того, чтобы понять, что они в этом не нуждаются вовсе. Для кого-то отдых — это пьянки-гулянки, а для кого-то — тишина в собственном съёмном жилье. Или на дне чьих-то незабываемо красивых глаз.       Они молчали, пока из динамиков не полилось что-то другое. До боли в груди знакомое.       Плечи Ильи напряжённо распрямились. Петя задержался взглядом на чужих руках и впервые позволил себе подумать о них, как о чём-то не таком и запретном.       — Эту песню я знаю. Странно, что её до сих пор слушают тут.       Петя прислушался. Синтезатор. Два девичьих голоса. Русские слова. Депрессивный мотив.       — Я не знаю, что это за песня, — соврал Петя. Ему хотелось, чтобы Илья продолжил говорить. Не важно о чём. Просто лишь бы он не останавливался.       — Тату, — сказал Илья, переводя всё внимание на Гуменника, — «Я сошла с ума».       Петя вслушался.

Я сошла с ума, мне нужна она…

      — Провокационный текст, — сказал Петя осторожно. Он наступал на тропу обсуждения насущной темы.       — Я впервые услышал её в младшей школе, — сказал вдруг Илья, — У нас тогда крутили английскую версию. А потом друг принёс мне диск и сказал: «Послушай, это русские, прикинь», «они покорили Европу».       Илья усмехнулся, предаваясь воспоминаниям о том периоде.       — Я думал, что это невозможно. У меня родители русские, я слышал русскую музыку. Она другая. А это было... Не знаю, как объяснить. Как будто разрешили то, что обычно нельзя.       Петя смотрел на него.       — Что именно нельзя?       Илья помедлил.       — Хотеть. Не стесняться. Не объяснять, почему ты хочешь именно это.       Он перевёл взгляд на Петю. Лазурит в мигающем свете гирлянд казался то синим, то чёрным.       — А ты? Ты не мог не слышать. Я тебе не верю.       Петя сглотнул.       — Отец говорил, что это позорное время для страны. Что музыка и искусство тогда были испорченными грехом.       На деле они просто были без давящей цензуры.       Пауза.       Петя произнёс следующие слова одними губами, даже не шепотом:       — А я не мог перестать слушать.

Mother looking at me

Tell me, what do you see?

Yes, I've lost my mind

Daddy looking at me

Will I ever be free?

Have I crossed the line?

      Илья пропевал на английском, пока большая часть зала кричала эти строчки на русском. Петя, который был у него под боком, прекрасно это слышал. И что-то в чужом голосе его цепляло. Именно в том, как он звучал на английском.       — У нас дома было радио. Старое. На кухне. Я включал его, когда родителей не было. Не громко. Чтобы соседи не слышали. Сидел и слушал.       Он не смотрел на Илью. Смотрел на гирлянду, которая никак не могла перестать неприятно моргать.       — Я не знал, о чём эта песня. Не вникал в слова. Мне тогда было невозможно это понять. Но когда она играла, я чувствовал, что мне-

Мне нужна она…

      В русской версии было «она».       Петя подумал об этом. Впервые.       — Там, в английской версии, — спросил он тихо, — тоже «она»?       Взгляд Ильи изменился. Всё его лицо стало каким-то иным. Он смотрел не просто в глаза, а куда-то глубже. Искал ли он подтекст? Искал ли то, что лежало на поверхности?       — Там «she», да, — ответил он.       Петя кивнул, прикусывая щеку изнутри.       Они оба знали, о чём прямо сейчас умалчивают. Говорить напрямую было всё ещё страшно.       — Знаешь, — начал Илья, — я потом нашёл русский оригинал. Долго не мог привыкнуть. Английская версия — она чище что ли? Там слова другие. Меньше страха.       — Страха?       — В английской просто констатация факта. В русской — там ещё «это медленный яд», «меня полностью нет». Депрессия. Ощущение, что как только ты откроешься — накажут.       Петя слушал. Внутри что-то дрожало и сжималось от этой интерпретации.       — Тебя наказывали? — Спросил он шепотом, из-за чего Илья чуть наклонился к нему, чтобы расслышать.       И когда Петя повторил свой вопрос, проговаривая его чётче, Илья ненадолго завис. Он точно взвешивал сейчас все слова, которые собирался сказать.       — В Штатах. А тут, — помедлил он, даря грустную улыбку Гуменнику, — тут я студент, турист, приезжий — как угодно. Тут меня никто не сможет наказать за мой выбор. Даже не смотря на цензуру и прочие политические приколы.       Он усмехнулся, отрываясь от стены. Гуменник подвис на этом действии. Ему было всё сложнее скрывать этот свой не совсем правильный интерес.       Песня кончилась. Зазвучало что-то лиричное. Люди в зале стали тянуть ноты с такой тоской, что лица обоих парней скривились. Гирлянда над сценой наконец перестала моргать и теперь просто загорелась синим приглушённым светом.       — Я остаюсь на праздники, — как бы невзначай бросил Илья. Его глаза гуляли по распущенным волосам Гуменника. Тот специально сегодня не собирал их в хвост и не заплетал.       Петя делал вид, что не замечает чужой заинтересованности, хоть она и была очевидна. Как не замечает и того, что Илья очень нервно прокручивает телефон в руке. Так, словно сдерживает себя от другого действия. Пока запретного.       — Почему?       — Не хочу объяснять, почему я не радуюсь жизни и не стремлюсь быть самым счастливым человеком с американской мечтой наперевес.       Он говорил легко. Слишком легко. Будто его правда ничего из этого здесь не касалось.       — А здесь? — Вторил своим мыслям Гуменник.       — А здесь я могу просто сказать, что не хочу. И меня поймут. Ты ведь понимаешь.       Он повернулся к Пете.       Дежавю.       Гуменник кивнул, отвечая ещё и мягкой улыбкой.       — А ты? В Питер поедешь?       — Не знаю.       Петя правда не знал. Впервые в жизни. Он не хотел ехать, но и оставаться здесь просто боялся. Ну. До этого дня.       — Я тоже не хочу объяснять, — сказал тихо Петя.       И улыбнулся.       Попытался это скрыть, но не вышло.       Он был почему-то слишком рад своему эгоистичному порыву поступить вот так. Остаться одному. Не приехать в дом, где опять нужно будет вставать раньше обычного и жить не свою жизнь. А он только начал чувствовать себя «собой». Обычным. Не идеальным. Простым.       Илья кивнул и улыбнулся ответно. Искренне. Так, словно его сейчас очень хорошо похвалили.       — Тогда оставайся. Со мной.       Просто. Без давления. Без обещаний. Но с намерением.       Гирлянда над сценой мигнула и загорелась нормально, когда два студента — абсолютно обычных для всех, кто смотрел им вслед — покинули зал, оставляя шум позади.