Море: его здесь нет

      Запах моря.       Море пахнет подсохшими водорослями и йодом — сложный, сладковатый и одновременно горький аромат. Так пахнет аптечка, песок и сыр; ужасный запах, стягивающий кожу и оставляющий на губах незаметный, но ощутимый белый налёт.       Язык жадно слизывает осевший, словно пыль на полки, солёный воздух с губ; Аки открывает глаза.       Море: его здесь нет.       Первые три минуты текут медленно, неразборчиво. Хаякава смотрит в потолок, пытаясь понять, как умудрился уснуть на рабочем месте. Крутит-вертит в руках пожеванную жизнью пачку. Внутри снова одна-единственная сигарета — каждый раз последняя.       В последнее время крошечный «квадрат» — так он называл свой кабинет — давил на виски подобно прессу. Задев локтем одну из полок, парень вытянулся в кресле: он любил его, оно было удобнее, чем кровать в квартире. Может, поэтому и спать здесь хотелось чаще?       Или причина была вовсе не в удобном кресле?       Причин было много, дохуя: выгорание, апатия, голод, который нельзя утолить сочным стейком или хрустящим тостом… А ещё, кажется, он устал. Совсем немного — для того, кто пытается сделать жизнь других, совершенно чужих людей лучше и безопаснее. Не такой, как у него самого: сегодня ты есть, а завтра на твою могилу, может быть, принесут цветы.       Конечно, делается это не из-за героизма, просто так получилось: месть — это блюдо, которое Аки предпочитает есть холодным. По всем правилам этой странной, но расчетливой вендетты.       Кстати о смерти…       — Где пернатый?       Пачка в руке комкается, едва не сминая последнюю в ней сигарету, будто человек, держащий её, нервничает и переживает. Взгляд скользит по жалкому захламленному кабинету — сложно не заметить крылатого в таком тесном пространстве, и всё же его нигде нет.       Преследующий Хаякаву аромат морского бриза и соли — так пахло прошлое Ангела — внезапно пропал, как сон, который снился Аки совсем недавно.       Настоящее Ангела пахнет мягко и сладко, как хорошее сливочное мороженное — вкусно, но, хах, отчего-то грустно. Аки отрывает смятую пачку и глядит на последнюю сигарету. Может, выкурить её сейчас?       После неё он, конечно же, бросит курить.       Сейчас нужно унять внутреннюю дрожь: сон был хорошим — на губах до сих пор чувствуется этот солёный морской воздух. Нужно перебить его реальностью — табаком.       Короткий чирк. Тесный квадрат заполняет полупрозрачный дым. Вонючий, табачный — дешёвые сигареты воняли особенно. Особенно отвратительно — то, что нужно, чтобы вернуться в реальность.       Слюна становится горькой, отрезвляющей. Пустая пачка окончательно комкается в руке и падает на пол с тихим стуком, как только разжимается ладонь. Голова приятно пустеет с каждой затяжкой — Хаякаве нравится, когда после длительного перерыва его организм испытывает кислородное голодание от глубоких вдохов дыма. На губах оседает горечь: больше никакого морского воздуха и йода, только отвращение — приятное, родное.       Дым клубится под потолком: красиво заворачивается и равняется с пожелтевшей от табака поверхностью — наверняка когда-то белой.       — Очередная последняя?       Приоткрытая дверь впускает в квадратный кабинет свежий воздух, разгоняя дымные узоры под потолком. Хаякава делает глубокий вдох, выпуская дым из носа.       — Эта — последняя. Точно.       Пернатый облизывается — явно только что лакомился мороженым. От него веет прохладой; приблизившись, он наклоняется и выхватывает окурок прямо из зажатых губ. На секунду Хаякаве кажется, что нимб над головой напарника слепит его — слишком много света для трёх квадратных метров полумрака.       — Правда-правда последняя?       — Прав… — прикусив кончик языка, Хаякава шумно выдыхает, выхватывая сигарету из пальцев демона. — Тебе-то какая разница?       Очередная долгая затяжка-обещание: лживая, впрочем — ни для кого это не новость. Зато как навевает мысли о времени, которого в помине нет. Обещание — как отсрочка от смерти. Пообещал — значит, завтра не умрешь, и так каждый день. Забавный самообман, правда?       Обманывать себя было легко. Хаякава делал это каждый день: буднично, без уколов совести. Так ведь легче живётся — когда ты думаешь, что смерть не дышит тебе в затылок.       Другое дело, когда пернатое чудо — воплощение смерти — смешно морщит нос и проходит вглубь кабинета, плюхаясь на дежурный стул. Белые перья шелестят, когда два крыла дёргаются, создавая лишнее движение воздуха: две бумажные башни из архива покачиваются и падают на пол. Досадно, однако. Хаякава ведь только рассортировал эти «важные» бумажки.       — Никакой, воняет только.       — Ну так иди нюхай сахарную вату, чего пришёл? Всё равно ничего не делаешь — ленишься только.       — Хмпф! — демон практически подавился своей слюной от возмущения — и не важно, что Хаякава истину глаголит: ленится пернатый за себя и за того парня. — Лучше сдохну, чем буду работать.       — Да-да…       Делая последние две быстрые затяжки, Аки усердно тушит сигарету о чистую пепельницу: долго она мозолила ему глаза, а теперь как-то уютно даже стало, почти как дома. Поднявшись со своего места, Хаякава подошёл к рассыпавшимся документам, собирая их в одну кучку. Выровняв их постукиванием по полу, он тычет стопкой в колено пернатому:       — Подержи.       Ангела закатывает глаза, отпихивая бумаги ногой и выдыхает так громко, измученно, будто это он впахивал последние шесть часов без перерыва.       — Да к чёрту эту работу. Хаякава, может, прогуляемся? Я покажу тебе где продаётся самое вкусное мороженное — шоколадное.       Взгляд медленно поднимается от кроссовок до самого лица. Глаза в глаза — Аки смотрит в эти бесстыжие янтари долгих две минуты, прежде чем оцепенение сходит на нет.       Не то чтобы предложение пернатого ему не понравилось — просто оно было неожиданным. Ангел редко предлагает ему сходить куда-то вместе. Виной тому его способность или ненависть к людям, но этот лентяй вообще чьё-то общество терпит едва-едва — буквально скрипя зубами. Странно, что те всё ещё идеально белые, без кариеса: ведь сладкого он ест непомерно много.       — Разве ты не устал сидеть в этой конуре? — пернатый не уступает, настаивает, и Аки слабо кивает. Почему-то сейчас отказать ему — значит совершить преступление.       — Не устал, — Аки поднимается, складывая стопку документов на стол. Сухая бумага режет подушечки пальцев, но он почти не чувствует. — Ты сегодня странный.       — Разве?       Хаякава качает головой и пожимает плечами. Разве Ангел сегодня не такой, как обычно? Внутри что-то ворочается — назойливое, неприятное предчувствие, будто под кожей прорастает что-то чужеродное.       — Просто другой. Хотя, забей…       — Даже не собирался выяснять — слишком энергозатратно.       Всё тот же пернатый, ленивый до трясучки. Всё так же предпочитает сдохнуть, чем работать. С чего Хаякава взял, что он странный? Быть может, в самом Аки что-то надломилось, пуская трещины по привычному самоконтролю.       — Ты сменил духи? Пахнет хорошо. Я помню этот запах — так пахло в деревне, в которой я жил.       Слова тонкой иглой вошли под кожу где-то в районе лопаток. Фантомная, почти осязаемая боль рывком поднялась по позвонкам к самой шее, заставляя мышцы одеревенеть. Хаякава замер, боясь выдохнуть, пока в нос не ударил резкий, сводящий челюсть запах йода и соли.       Море.       Перед глазами на миг поплыло: реальность темного кабинета смазалась, оставляя лишь бесконечный горизонт. Тяжесть чужого существования — головы Ангела — ощущалась на плече непривычно правильно. Так спокойно, что внутри всё скрутило от желания выть. Горло сдавило внезапным приливом горечи.       — Я ведь ненавижу людей. И всё это... работу, охоту, бесконечную беготню.       Демон чуть теснее прижался щекой к ткани пиджака, наблюдая за тем, как солнце медленно тонет в воде.       — Но с тобой... мне нравилось работать.       Признание повисло в воздухе, лишая возможности дышать. Для существа, чья суть — абсолютное одиночество и смерть от одного касания, эти слова были пределом откровенности. Самое искреннее «люблю», на которое только хватало сил. Без надрыва и прикосновений, способных погубить обоих.       Просто голый, режущий факт: твоё присутствие стоило того, чтобы терпеть весь этот мир.       Запах моря стал невыносимо острым, смешиваясь с сливочно-сладким ароматом и табачного дыма. Горло перехватило спазмом. Хотелось ответить, повернуть голову, коснуться губами лба — но Хаякава застыл, боясь шелохнуться и разрушить этот момент, где они всё еще были вместе. Где они всё еще были живы.       — Вот как, — только и удалось выдавить, не давая голосу сорваться.       — Жаль, что не смог стать твоим ангелом-хранителем, всё же я демон... Но я рад, что повидался с тобой в последний раз. Как ангел, а не как демон.       Колючий ком слюны застрял в горле — дыхание перехватило от подступающей влаги в глазах. Давила не близость собственной смерти, а нелепая, неуместная привязанность к пернатому демону. Собственная самоуверенность теперь казалась ядом: Хаякава до последнего верил, что успеет сказать главное. Что этот лентяй давно перестал быть для него просто напарником, на которого вечно не хватает терпения.       Горизонт окончательно проглотил солнце, и в ту же секунду привычная тяжесть на плече исчезла.       Одиночество нахлынуло вместе с соленой водой. Море больше не резало нос запахом водорослей или аптечки — остались лишь глухое бульканье пузырьков и тонкий, едва различимый звон. Пули, лишенные веса, медленно поднимались к поверхности, лениво сталкиваясь друг с другом. Гулкий, пустой звук металла о металл — всё, что осталось в этой звенящей тишине.       Никакой мести. Никакой боли.       Придет осознание: фальшивое море стало единственным спасением от кошмара, который Хаякава сотворил в облике Огнестрела. Выбор был очевиден — захлебнуться этим вязким покоем, раствориться в синеве, лишь бы никогда больше не возвращаться на залитый кровью бетон. Утонуть здесь значило наконец-то отмыться.       Но...       Море: его здесь нет.