He's My Man

Late September in the city

The sky is grey, the air is sticky

I keep falling in and out of sleep

Просыпаясь в болезненной горячке от мерзкого, мутного сна, Есенин пытался проморгаться. Тошнило. От жары, вчерашней попойки и спертого воздуха, заполнившего полную галдящих тел аудиторию. Мутный голос Димона едва пробивался через забитые барабанные перепонки. Посылая его нахер, Есенин схватил мигнувший телефон. Пальцы резко остановились, стоило прочитать всплывшее сообщение. От резкого прилива паники кожа покрылась липким потом. Мурашки пробежали по телу. Задыхаясь, Есенин хвалился за грудь, сгибаясь над деревом парты. Бросив всё, он ринулся из кабинета настолько быстро, что не успел услышать ни одного удивленного ”О! ”. Пролетая лестничные пролёты несколькими шагами, он не думал ни о чём, кроме него. Женя. Последний раз они виделись вчера ночью. Вспоминая его состояние, тревога подступала всё больше: он не ел ничего больше двух дней. При своём росте, близком к ста восьмидесятя, весил пятьдесят килограмм. Каждый прием пищи заканчивался вкусом желудочной кислоты в глотке. Ему едва исполнилось двадцать один. ”Не приходи сегодня, Серёж”

I need him so much that it hurts

I wish he didn't have to go to work

And I just lie and watch the ceiling fan turn

Паника подступала всё выше. Выдахая клубы пара, Есенин, в одной только кофте поверх рубашки вылетел из университета, сбивая каждого входящего. Мысли неслись быстрее. Женя ему не писал. Женя всегда был рад его видеть. ”Не приходи сегодня, Серёж”

He′s my man

We're hand in hand

To hell and back

And I love him like nobody else can

Женя постоянно прятал руки в рукавах свитеров. Те пару раз, что между ними были, удавалось рассмотреть изуродованные руки. От выступающих костей ключиц до тщедушных запястий — вся кожа была покрыта рублеными шрамами. Некоторые при грубых толчках сочились свежей кровью, марая простыни. Есенин знал. Знал, но ничего не делал. Мужики о мужиках не должны заботиться. Это мерзко. Противоестественно. Заворачивая во дворы, Есенин ускорялся. Держать в себе панику становилось невозможно. Что-то не так. Он нутром чувствовал. Он напивался каждый раз, когда думал о Жене. Напивался и себе до дрожи был противен. А Женька противным и тогда не становился. За это Есенин на него бешено злился. Пьяный, переполненный злостью и похотью, он вечно приходил к нему под ночь. Желал обозвать обидно, пометить яростно, почувствовать слезливые стоны и слабую хватку на спине. Женя об этих встречах ничего не говорил. Есенин вбежал в подъезд в состоянии таком, что трясло всё тело. Попасть в квартиру было легко: Женя давно дал ему запасные ключи. Он чувствовал, что счёт идет даже не на минуты. Есенин не мог без него. Не мог расстаться на срок, больший трёх дней. Изводился сам. И изводил его. Матерясь себе под нос и царапая замок, Есенин распахнул дверь во всю. Потрясение ударило в голову. Взгляд расфокусировался, а сырой холод резко пробил кости. Пульс ускорился, стоило посмотреть на них. Руки. Руки, покрытые кровью. Дрожащее тело, всхлипы боли, разрезы длинные, рубиновые. Секундой Есенин оказался около него. — Блять! Женя едва его узнавал. Есенин скинул с плеч кофту, спешно разрывая её по линии строчки. Приложил к изливающимся увечьям плотную ткань, что моментально начала тяжелеть, впитывая влагу. Женя медленно терял сознание. Глаза закакывались, реакция пропадала. — Нет! Дыши, дыши, смотри на меня, говори, — Есенин принялся судорожно трясти его за плечи, крича надрывисто — Говори со мной! — Серёж... Он метался, в панике подхватывая Женю за потемневший свитер, укладывая к себе на колени. — Я здесь, здесь! Кровопотеря была дикой. Артерии и вены рвались от касания как подрезанные струны. Под вскрытыми участками кожи можно было рассмотреть плоть. Кровь за секунды пропитывала хлопок уродливыми ярко-красными пятнами. Есенин задыхался, давился собственным хрипом, скручивался всем телом от бьющей дрожи. Глазные нервы работали на максимум. Несколько сосудов в них одновременно лопнуло. Во рту скапливалась вязкая слюна. — Женя, пожалуйста, не двигайся, не двигайся, прошу! — Слёзы неконтролируемо тянулись из глаз, солью падая на кровавые раны. — Б-больно!... Ослабевшее тело подавало сигналы в нервную систему из последних сил. Пульсирующая рука вырвалась из хватки. Замахнуться едва получилось. Удар в плечо сопровождался двумя удивленными вздохами. Есенин было глянул на оставшийся от ладони след, но ринулся к Жене, когда тот снова попытался заговорить: — Ненавижу... — Горячие слёзы скапливались быстрее, чем успевали стекать по побледневшим щекам. Глаза сузились до тонких полос, белоснежные зубы сжались до скрежета. Поток крови перестал сдерживаться тканью, истекая с четырёх ладоней. — С-серёж... А глаза пекло. Пекло от слёз, пекло от боли, от усталости. Он доставал из сердца все слова, все моменты и касания. В неперебиваемой боли смотрел на Есенина. И как бы больно не было, взгляд его не изменился. Он знал, что должен был сказать правду. И с полными нежности, преданными глазами, от тихо произнёс: — Я люблю тебя.

But he′s my man

We're hand in hand

To hell and back

And I love him like nobody else can

Сердце ударило в горло. Захотелось блевануть. Есенин так и сел. Слёзы щипали раскрасневшиеся щёки. Брови потянулись вверх, а в глазах застыло сочетание необъяснимое. Шок, непонимание и отвращение с счастьем. Это было невыносимо.

He′s my man

I've been damned

No, nobody has to understand

Me and my man

Жар неконтролируемо разбежался по телу, резко контрастируя с ледяными от страха ладонями. Сознание рвалось на части. Он ощущал всю неправильность этих слов, грязь, о которой ему годами рассказывали. Но чувства противоположные были не слабее. Он был слабаком. Женя держал в руках всю его душу. А он выдержать не смог. Побоялся. Не захотел. Рыдания упали Жене в грудь. Там лишь слышался ритм болезненный, затихающий. Он совсем тихо втянул воздух. В последний раз раскрыв заплаканные глаза, обмяк, неестественно уронив голову набок. Глаза остекленели. Грудная клетка остановилась. Их лёгких Есенина вышибло весь кислород. Животный ужас в мгновение прошиб насквозь. — Нет! Рёбра с хрустом разломились под мокрыми руками. Женя не реагировал. — НЕТ, ПОЖАЛУЙСТА, НЕТ! Реанимация не помогала. Есенин с силой давил на сердце, хватал шею, ища пульс, разламывал его грудную клетку. — ЖЕНЯ, НЕТ, ПРОШУ, ПОЖАЛУЙСТА! Прошло, кажется, полчаса. Есенин находился в состоянии припадка. Разливался слезами, яростно давил на сердце, не веря тому, что оно давно встало. — Умоляю... Шептал, пуская слёзы дрожащими веками. Схватив бездвижную руку, он в отчаянии осел на пол. Мысли остановились. Есенина больше не было. То, что осталось, бесшумно лило слёзы из застывших в ужасе глаз. Дыхание превратилось в короткий хрип. Покрытые остывшей кровью ладони опустились на вымокшие брюки. В руках фантомно лежало бездыханное тело. Перед глазами было только одно. Женя. Но перед ним был труп. Это было его тело. Мёртвое. Он убил его. Убил своими руками. И оставил умирать в них, заставляя смотреть на себя в последние секунды. Упав на пропитанных запахом крови ковер, Есенин с силой обхватил себя, разрывая связки в оглушительном крике. Сердце рвалось от боли. Боли осознания. Он больше ничего видел. Ничего не слышал. Слёзы заливали глаза, виски, окровавленный ковер. Лёгкие склеились, закрывая дыхательные тупи. Мозг сжался, не оставляя внутри ничего, кроме страдания. Кроме горя. Тело парализовало, мышцы бесконтрольного сокращались в истеричных судорогах, ломая суставы.

He keeps having feverish dreams

That he can never ever leave

He wakes, head aches,

funny taste to his tea

Он был животным. Поганью. Трусливой сукой. Грязью из под ногтей. Скотиной, не способной переломить в себе страх осуждения. Ублюдком, годами делающим любимому человеку больно. Есенина разрывало.

I want him to stay here forever

He's happiest with me

Cause he

Он рыдал отчаянно, воюще, раздирая горло. Жалеть себя было невозможно. Он был отвратителен. Он ненавидел себя. Ненавидел до одурения.

He's my man

Перед глазами всё всплывал его Женя. Его чудесный, чуткий, милый Женя. Женя, который всегда так искренне улыбался ему, Женя, который слушал внимательно, Женя, который любил и понимал, который обнимал, даже если его отталкивали. Женя, чьей любви он не заслуживал.

And I love him like nobody else can

He's my man

He′s gone quite mad

No, nobody has to understand

Простая истина горела в голове единым факом: Есенин любил его взаимно.

Me and my man