Ловец снов
14 июня 2026 г., 11:44
Флинт никогда прежде не знали, что за показной неприязнью так легко спрятать любовь. Не представляли, что она может быть такой же горячей и несдержанной, пока не встретили свою самую большую головную боль — мисс Джулс Томпсон. Как смешно было осознавать, насколько извращённое чувство юмора у судьбы, если ты идёшь навстречу человеку, которого заранее решаешь ненавидеть, и тут же, без права на пощаду, проваливаешься в бездну синих глаз, понимая, что выбраться уже невозможно. С той секунды сердце Флинт разучилось быть спокойным.
В ней было хорошо абсолютно всё. Чёртова улыбка, которой она успела одарить их, когда ещё не знала, что из соображений собственной же безопасности Флинт нахамит ей в первые секунды знакомства, её смех, звонкий, как плеск ручья, светлые локоны, разбросанные по плечам и спине, в которые так хотелось зарыться лицом. И ничего с этим не сделать. Нельзя забыть. Нельзя поддаться искушению. Оставалось только прятать — за колкостями, за напускным холодом, за той стеной, которую они возвели в первый же день знакомства, когда сказали: «Мне не платят за дружбу с тобой, не жди особого отношения».
Джулс должна была возмутиться, обидеться, перестать говорить с ними. Расчёт был именно такой. Но её глаза, напротив, блеснули в предвкушении, и их игра, в которой лишь одно правило — довести оппонента до белого каления первым, — началась. Тогда и выяснилось, что враг — это почти то же самое, что любовник: тебя бросает в жар от одного её вида, ты сбиваешься с мысли, когда она рядом, когда она смотрит этим взглядом, полным азарта. Сердце колотится как бешеное, и ты репетируешь фразы в голове, выбирая самые удачные — только не нежные, а язвительные.
Но всегда наступает момент, когда привычный уклад внезапно меняется.
Флинт привычно издалека наблюдает за Джулс, решительно идущей в сторону палат по коридору, и хмурится: она выглядит просто ужасно. Лицо совсем бледное, кожа под глазами синяя, скулы заострились, будто она резко потеряла в весе. Вряд ли такое могло случиться за те три дня, что они не виделись, но… Даже волосы её потеряли лоск и блеск, стянутые в небрежный хвост на затылке. Очевидно, сегодня она не настроена на словесную пикировку, но Флинт всё равно не может просто уйти, не поговорив с ней…
— Выглядишь так, словно подрабатывала смертью на этих выходных, — с напускным безразличием говорит они вместо приветствия, едва приблизившись, просто втайне надеясь, что Джулс ответит тем же, и ей хоть на мгновение станет легче, привычнее. А ещё потому, что просто хочет провести рядом с ней несколько минут. — Уверена, что попадёшь иглой в вену пациента?
Джулс поднимает на них глаза — по-прежнему васильково-синие, но… какие-то безжизненные, выцветшие, без огня. От одного только этого потухшего взгляда Флинт чувствует, как внутри что-то болезненно сжимается. Им совсем не нравится видеть её такой. Они ждали обычной отповеди, привычной резкости в ответ, но Джулс вдруг тяжело выдыхает и отвечает тихо, почти беззащитно:
— Не думала, что это так очевидно… То есть, конечно, я-то себя в зеркале с утра видела, но не ожидала, что даже ты заметишь…
Флинт молчит, хотя могли бы сказать, что они замечает малейшие изменения в ней, а вот она ничего не видит, но важно сейчас совсем не это. Джулс не приняла игру. Не рассмеялась, как всегда, с удовольствием пытаясь перетянуть одеяло на себя, не стала кусать в ответ. Это… напрягало. Что-то случилось, и Флинт жизненно необходимо прямо сейчас узнать, что именно.
— Плохо сплю, — продолжает Джулс, зажмуриваясь и потирая переносицу. Спокойно, как будто у них принято было вот так болтать с утра, как заядлым дружкам. — Кошмары. Снится… всякая ерунда. Просыпаюсь среди ночи, а уснуть обратно никак — жутко. Так и верчусь в постели до утра.
Флинт сжимает челюсти так сильно, что зубы ноют. Все заготовленные со вчера едкие фразы застревают в горле, обжигая ядом их собственные внутренности. Джулс стоит перед ними такая открытая, такая честная, только что признавшаяся им, что не спит по ночам, оставив Флинт безоружными перед этой искренностью, и теперь они просто не может сделать ей больно, даже в шутку, даже играя.
А кроме этого сказать было и ничего.
— Ладно, — произносит небрежно, нервно сунув руки в карманы брюк. Голос звучит ровно, почти спокойно. — Я пойду. А ты… выпей хоть кофе, что ли.
И уходит быстро, не оборачиваясь, потому что если бы они задержались ещё на секунду, то наверняка сделали бы что-нибудь непоправимое — может, попытались поддержать, а то и ещё хуже — обняли бы её, а этого нельзя было допустить. Они не друзья, и уж точно не пара, о чём бы там Флинт не фантазировали во тьме ночей.
Но весь день до вечера их преследуют одни и те же мысли: Джулс мучается. Она не спит. Ей страшно.
И хотя Флинт очень старались отвлечься — сначала работой, потом сериалом дома, — всё равно снова возвращались к размышлениям о ней, и ничего не помогало. И тогда намерение, зародившееся в их душе ещё утром, обрело решимость в половину пятого утра.
Ловец снов. Вот что они делает.
Сидит на полу в своей спальне, в окружении всего, что может пригодиться в процессе — инструментов, ниток, перьев, резных бусин… Ну, и ещё нескольких вещей, которые понадобятся. Деревянное кольцо Флинт вырезает своими руками — немного грубовато, поскольку навык слегка подзабылся, но с тем уважением к материалу, которое прививается с детства. Паутину из сурового шнура плетёт медленно, нитка за ниткой, завязывая узлы на каждый плохой сон, который может мучить Джулс. Перья сойки — такие красивые, тёмно-синие с белыми кончиками, — достаёт из шкатулки, спрятанной на самой дальней полке, и несколько мгновений поворачивает из стороны в сторону, любуясь переливанием на них нежного утреннего света, а потом завязывает на концах нитей, на которых нанизаны длинные ряды бусинок, оставляя лишь одну свободной, не доделанной до конца.
Почти готово. Осталось только одно — самое важное. Флинт тихо усмехается, представив лицо Джулс: она, должно быть, пришла бы в ужас, узнав, что они собирается делать.
В родном племени Флинт верили: оберег, сделанный на крови того, кто искренне желает тебе добра, становится стеной. Не просто символом, не красивым интерьерным украшением, а настоящей защитой. Кровь любящего — самая сильная. Чаще всего такие плели родители, оберегая чад от ночной тьмы и дурных снов, и детский страх перед темнотой неизменно отступал, не столько потому, что сам ловец волшебный, а потому, что кто-то пролил ради тебя собственную кровь. Кто-то любил тебя так сильно, что не побоялся себя ранить. Именно это чувство и становилось крепким щитом, барьером, что не преодолеть никаким тёмным силам. Флинт, конечно, не расскажет об этом Джулс, но всё равно верит, что и без этого сработает.
Они привстаёт на колени, шаря ладонью по поверхности стола, разыскивая маленький канцелярский нож, который всегда лежит где-то здесь, среди бумаг… Ах, вот он. Острое лезвие выскакивает со щелчком. Флинт задумчиво рассматривает внутреннюю сторону левого запястья, где кожа тоньше и вены ближе к поверхности. Вздыхает. Нет, наверное, всё-таки не стоит, а то ещё вопросов на работе не оберёшься, если вдруг кто-то заметит перевязанное запястье. А вот ладонь… даже если увидят, никто не удивится. Это подходит, пожалуй.
— Для Джулс, — едва слышно шепчет в пустоту спальни. Рядом никого нет, конечно, кто мог бы слышать, но сказать вслух было важно. — Для этой невыносимой, заносчивой, прекрасной девушки.
Надрез получается коротким и аккуратным: кровь выступает яркой линией, алой-алой… Флинт замирает на секунду, завороженно наблюдая, как капельки постепенно собираются на коже, а потом, встряхнувшись, быстро вытирает лезвие бумажной салфеткой со стола, и отбрасывает нож. Боль не была сильной — просто резкая, как укол. И отчего-то даже приятная… Наверное, потому что она была ради неё. Ради Джулс.
Не давая себе возможности погрузиться в томительные грёзы, Флинт берёт заранее вырезанный из старой рубашки маленький лоскуток ткани, прижимает к ладони, пропитывая его кровью. Пальцы чуть дрожат от волнения, но движения всё равно чёткие и твёрдые. Потом ткань сворачивает в совсем крошечный комочек, пряча в самую крупную, полую изнутри бусину, которую и завязывает на конце одной из ниток, последней. Теперь всё готово. А снаружи даже ничего не видно, если не знаешь…
Флинт стирает той же салфеткой остатки крови с ладони, клеит на ранку пластырь. Интересно, примет ли Джулс подарок? Не рассмеётся ли, сказав, что это детские сказки? Флинт падает спиной на кровать, поднимая ловец перед собой — паутинка слегка покачнулась, не так плотно натянутая с левой стороны, перья мягко шелестели, соприкасаясь. Красиво вышло. Может, ей понравится… Флинт знает, что отдаст в любом случае, пусть и не скажет ей, что внутрь вложена частица их самих, что им хочется защитить её, укрыть от всего плохого, чтобы больше она не страдала… И если хотя бы одну ночь Джулс проспит спокойно — значит, оно того стоило.
Следующим вечером Флинт приезжает в больницу, несмотря на выходной: им не терпится отыскать Джулс, которая вот-вот должна была заступить на ночную смену. Они крутится неподалёку от главного входа, не желая никому попадаться на глаза, высматривает знакомый силуэт в вечернем тумане, и нервно сжимает спрятанный в переднем кармане толстовки ловец снов. Во рту от волнения сухо, а пальцы, наоборот, вспотели, но переживать об этом сейчас времени нет, мысли только о том, что сказать, и что она ответит, и как бы поубедительнее сделать вид, что на самом деле для них это ничего не значит… То есть, в целом, чувствует себя совершенно по-идиотски. Хорошо, что никто не видит.
Джулс маячит на горизонте видимости без четверти восемь. Флинт присматривается: выглядит она чуть лучше, чем вчера, хотя синяки под глазами никуда не делись. Плечи так же опущены, и вся она какая-то потухшая, измученная, до такой степени не похожая на себя, что в это мгновение Флинт с ужасом обречённого на казнь понимает, что готовы отдать что угодно, лишь бы снова увидеть её язвительной, насмешливой, живой.
Флинт торопливо приближается, вдруг понимая, что засмотрелись, и Джулс вот-вот скроется в дверях, но всё же успевает перегородить дорогу до того, как она начала подниматься по ступеням. Джулс останавливается, прищуриваясь, и склоняет голову набок, глядя так, будто увидела перед собой единорога.
— Флинт? Ты что здесь делаешь? — Голос её звучит ниже обычного, с явной хрипотцой, то ли не спала, то ли плакала, то ли и то и другое.
Они выдыхает решительно, чуть не забыв вытащить руку из кармана, но в итоге, неловко повозившись под пристальным взглядом синих глаз, протягивает ей оберег.
— Вот, — после короткой паузы говорит Флинт, благополучно забыв все заготовленные фразы и глядя куда-то мимо её плеча, потому что смотреть в глаза было невозможно. — Держи.
Джулс медленно переводит взгляд с протянутых ладоней на лицо Флинт, потом обратно вниз, и в её глазах на секунду мелькает удивление, настоящее, не насмешливое.
— Это… что? — наконец спрашивает она.
— Ловец снов, — Флинт очень старается, чтобы голос звучал как обычно — сухо, с лёгкой насмешкой, но тут же начинает тараторить, боясь, что Джулс откажется: — Моё детство до десяти лет прошло в резервации недалеко от Сиэтла, и в моём племени издавна верят, что если ловец дарят тебе с любовью, он отгоняет плохие сны. Твои кошмары запутаются в паутине, а хорошие сны пройдут вот здесь, — они поглаживает пальцем круглое отверстие, оставленное в самом центре.
— С любовью? — тихо переспрашивает Джулс, и Флинт осекается на полуслове, понимая, что ляпнули куда больше, чем планировалось.
Воздух между ними сгустился, окружающий мир потускнел, отгораживая двоих от вечерней суеты. Джулс смотрит на Флинт чуть нахмурившись, так, будто видит их впервые или просто разглядела что-то, чего не замечала раньше. Глаза у неё были огромные, синие, как всегда, и в них дрожало что-то очень нежное, до этого момента тщательное скрываемое, а теперь продемонстрированное вот так открыто. Флинт чувствует, как лицо заливает жаром: смущение обжигает щёки, поднимается к ушам, но отступать всё равно уже некуда — запретное слово прозвучало и повисло, как натянутая тетива. Только Джулс не торопится уходить, отмахнувшись, как они ожидали, впрочем, не спешит и протянутый доверчиво оберег в руки брать. Флинт понимает, что она ждёт ответа, но что они может сказать? Что влюблены в неё уже почти год? Глупость какая. Соврать, что оговорились и не это имели в виду? Ещё хуже… Окончательно разнервничавшись, они просто делает шаг вперёд, почти грубо впихивает ловец в руки Джулс, коснувшись её пальцев на долю секунды, и тут же отступает, потому что ещё одно мгновение — и они уже не смогут уйти.
— Повесь над кроватью, — бросает Флинт отрывисто, разворачиваясь и глядя через плечо. — И выспись уже нормально.
— Флинт! — доносится в спину.
Не оборачиваться. Шагать быстро, размашисто, но не так, чтобы было очевидно, что они сбегает. Ветер подхватывает чёрные волосы, бросая пряди в лицо, будто пряча стыдливый румянец. Шёпотом Флинт молится духам, чтобы Джулс не пошла за ними, чтобы не заметила предательской дрожи в теле, потому что спиной они чувствовали её взгляд, пока не скрылись за углом больницы. Сердце всё стучит, как сумасшедшее, колотится где-то в горле, а щёки горят, точно на кожу кипятком плеснули. В тёмной аллее неподалёку они останавливается, приваливаясь к дереву, потому что ноги совсем ослабли. С трудом восстанавливая сбившееся то ли быстрой ходьбой, то ли чем-то ещё дыхание, Флинт прижимается лбом к шершавой коре, царапающейся и этим приводящей в чувство. Наконец они позволяет себе выдохнуть.
«Твою мать, ещё тупее вышло, чем должно было», — думает в отчаянии, хотя на самом деле не жалеет ни о чём.
Потому что следующей ночью Джулс впервые за долгое время спит спокойно. Она вешает ловец на спинку кровати прямо над головой сразу по возвращении домой, и выключает свет с каким-то странным, давно забытым чувством защищённости, устраивается поуютнее в постели, улыбаясь и думая о Флинт. Колких, язвительных, но таких внимательных, таких самоотверженных Флинт… И в ту ночь ей ничего не снится. В ту ночь есть лишь тишина, темнота и покой. А под утро в предрассветных сумерках, где-то на границе сна и яви огромными безднами вспыхнули глаза — чёрные, загадочные, обрамлённые пушистыми ресницами, и раздался голос, до боли знакомый, напевающий что-то на незнакомом языке. Слова тягучие, гортанные, не имеющие смысла для слуха, но сердце Джулс узнавало их. Грудная клетка наполнилась ласковым теплом, будто кто-то накрыл её, замерзающую, одеялом с чужого плеча. Понимать не нужно, достаточно лишь чувствовать: её защищают. Её любят. Ей ничего не угрожает.
Ловец останется на своём месте до тех пор, пока Флинт не снимет его, фыркнув, что и сами справится с защитой Джулс от кошмаров, но это будет потом. Спустя месяцы, когда их мнимая «вражда» окончательно рассыплется, когда они впервые поцелуются в подсобке у стеллажа с бинтами, когда Флинт, смущаясь и отводя глаза, наконец, расскажет ей всё — про ловец, про спрятанную внутри кровь, про то, как они сидели на полу в четыре часа утра, вырезая деревянное кольцо и вплетая в паутину свои надежды.
А пока Флинт только поглаживает пальцами пластырь на ладони, зная, что, по крайней мере, этой ночью она будет в безопасности, и позволяет себе прошептать:
— Сладких снов, Джулс.
